Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Ее будут бить. Плетью. Как скот. Как преступницу из древних хроник. И мой желудок сжался от неприятия и страха. Не за себя, а за ту грань, что отделяла цивилизацию от варварства, и которая, казалось, в их мире была так призрачна.

Сириус, чувствуя мое напряжение, снова опустил губы к моим волосам.

– Не терзай себя, моя луна. Правосудие будет свершено. И оно будет справедливым.

Но я молчала, глядя в огонь и думая о том, что его определение справедливости и мое, возможно, разделяла целая пропасть. И мне предстояло решить, могу ли я принять правила его мира, или же эта пропасть когда-нибудь поглотит нас обоих.

33. Разлученные

Воздух в зале совета был густым и тяжелым. Словно его отлили из расплавленного свинца. Каждый вдох обжигал легкие, каждый выдох предательски гудел в гробовой тишине, нарушаемой лишь сдавленным биением моего сердца.

Я сидела, вцепившись пальцами в колени, до костяной боли, пытаясь унять их предательскую дрожь. Это было то самое место, где когда-то судили Игната и отца Бранда Мори, и отзвуки той расправы, как призраки, все еще витали под темными потолками, давя на плечи ледяным грузом.

Сейчас в центре зала, на коленях, стояли двое. Злата и ее отец.

Девушка казалась тенью самой себя. Худая, с потухшим взглядом, вся сжавшаяся в комок немого страха. Но ее отец… На него было страшно смотреть. Его лицо и руки были покрыты свежими, сочащимися синяками и ссадинами.

Даже ускоренная регенерация оборотня не успевала залечивать следы недавнего «допроса». Багровые полосы на шее, опухший глаз, сломанные и уже криво сросшиеся пальцы.

Сириус восседал во главе стола, его поза была воплощением холодной, неоспоримой власти. Мраморный идол, высеченный из льда и тени. Я сидела рядом, чувствуя себя чужеродным, тревожным элементом в этом строгом и жестоком ритуале.

Моя кожа покрылась мурашками от тягучего, враждебного внимания. Напротив сидел мой брат с каменным, непроницаемым лицом. Старейшины клана, их лица как маски суровой непримиримости, завершали круг, замкнув в нем двух жертв и нас, их судей.

– Итак, Злата. – Голос Сириуса прозвучал, как удар хлыста по обледеневшей коже, разрезая тишину. – Как нам стало известно, ты наняла людей, чтобы те взорвали квартиру Агаты Серовой. Ныне – Майи Громовой.

На этих словах Злата и ее отец вздрогнули, словно получили ножевой удар в спину. Их глаза, полные дикого неверия, уставились на меня, потом на Агастуса, выискивая подтверждение кошмару.

Я знала, что брат навещал их перед советом, но, видимо, оставил самое горькое на десерт. Теперь их взгляды, были не острые как бритвы, а полные шока.

Рука Сириуса под столом нашла мое колено. Его большой палец принялся медленно, почти гипнотически, скользить по ноге. Пытаясь унять мою дрожь. Он умолял меня не приходить, но Агастус был непреклонен, его слова все еще звенели в ушах: «Она должна видеть, как вершится правосудие. Должна понять его цену, ведь она тоже одаренная. Она арбитр.»

– Мы не знали, что эта девушка является дочерью покойного, многоуважаемого арбитра! – залепетал отец Златы, его голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. – Мы бы никогда!..

– То есть, если бы она была обычным человеком, в этом не было бы ничего предосудительного? – Сириус перебил его, и его голос зазвучал обманчиво тихо, ядовито. – Подумаешь, лишили человека всего зимой. Вы могли покалечить соседей.

Его цепкий, алый взгляд, полный немой угрозы, с такой силой впился в шевелящегося мужчину, что тот потупился, сжавшись, не в силах выдержать это невыносимое давление. Сказать ему было нечего. Воздух сгущался, становясь тягучим, как смола.

– Она заняла место, не принадлежащее ей по праву! – внезапно выкрикнула Злата, ее голос дрожал от слез и клокочущей ярости, прорываясь сквозь страх. – Между нашими семьями были договоренности! Клятвы!

– Эта девушка – моя истинная пара, – отрубил Сириус, и каждое слово прозвучало как зазубренный гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. – Моя судьба.

– Но она – человек! – вскричал ее отец, в отчаянии бросаясь в последнюю атаку. – Связь с людьми запрещена нашим законом. Вы как альфа должны беречь наши традиции и законы! А вы пренебрегаете им!

– Ты будешь указывать мне, как жить? – В голосе Сириуса зазвенела сталь, холодная и острая.

– Я лишь напоминаю о договоре! Моя дочь была вашей официальной невестой! Вы могли бы продолжить род с вашей… парой, но не позорить нас публичным разрывом!

– Я сделал свой выбор. – Сириус откинулся на спинку кресла, и в этом движении была смертельная усталость хищника, уставшего от игры с добычей.

– Так почему ты решил, что можешь покушаться на то, что принадлежит мне? Вы организовали взрыв. Чуть не уничтожили нашего с ней будущего ребенка. Наследницу моего рода.

Злата подняла голову, и по ее грязным, расцарапанным щекам покатились тяжелые, беззвучные слезы.

– Я не хотела, – прошептала она, и в этом шепоте была горькая правда.

– Тогда зачем? – в разговор вступил один из старейшин, седовласый мужчина с лицом, изборожденным морщинами, как картой былых войн. Голос был сухим, как шелест погребального савана.

– Я не нанимала их… Я лишь… передала деньги. Потому что отец велел. Я даже не знала, что они используют взрывчатку…

– Заткнись, дура! – грубо рявкнул ее отец. В его глазах, налитых кровью, мелькнула странная искорка. Не гнева, а панического, животного ужаса. Я видела, как Сириус медленно, почти незаметно наклонился вперед, уловив этот миг слабости.

– Продолжай, – приказал он Злате, его голос был тихим, но неумолимым. Девушка, все еще стоя на коленях, отодвинулась от отца, как от заразы.

– Я не желала зла. Я лишь дала деньги… и то… он заставил.

– Еще одно слово, и я отрежу тебе язык сам! – проревел мужчина, бешено дергаясь в её сторону. Но Паша схватил его за шиворот и сильно вдавил в каменный пол.

Злата затряслась, выкрикивая слова, словно выплевывая наружу яд, копившийся годами в ее душе.

– Я никогда не хотела быть твоей женой! Никогда! Не хотела этой свадьбы, этого замка, этой клетки!

Ее отец придавленный Пашей рванулся к ней, рыча от бессильной ярости, но был грубо остановлен. Тот оттолкнул его и встал между отцом и дочерью. Как живой, дышащий бастион, его лицо было мрачной маской готовности убить. Но глаза слишком обеспокоенно скользили по девушке.

Злата, не поднимая глаз, сидела, понимая, что, возможно, спасла свою жизнь ценой вечного изгнания из собственной крови, из памяти рода.

– Кому ты передала деньги? – тихо, с ледяной четкостью, спросил Сириус.

– Наемнику. Безродному. Он за любую грязную работу. Его нашел отец. Единственное, что я запомнила… у него нет клыков и когтей. Изгой.

Отец Златы замер, побелев как мрамор, в отчаянии кусая губы до кровавой росы. Его судьба была решена, и он это понимал.

Я знала, что порядочные оборотни никогда не протянут руку убийце и предателю.

Отсутствие клыков и когтей говорило о страшном наказании. О ужасных поступках, за которые был наказан оборотень. Такому вырвали клыки, чтобы он не смог поставить метку своей паре. Не рискнул её оплодотворить, если найдет. Не смог продолжить род.

– Ты знаешь, что тебя ждет за соучастие в покушении на жизнь члена клана? – Агастус заговорил впервые, его голос был холоден и безжалостен, как январский ветер.

Девушка кивнула, не глядя на него, уставившись в трещину между плитами пола.

– Я знаю законы.

– И ты понимаешь, что эти шрамы останутся с тобой навсегда?

Она опустила глаза, по ее щекам катились беззвучные слезы, но кивнула снова. Тишина в зале стала абсолютной, давящей на барабанные перепонки.

– Я отрекаюсь от тебя! Слышишь, ничтожество! Позор моего рода! – прохрипел ее отец, пытаясь снова броситься к ней, но Паша отшвырнул его пинком в грудь. Тот с хрипом откатился по полу, тяжело ударившись о ножку стола. Злата отвернулась, прикусив губу до боли. Горечь отцовского предательства жгла сильнее будущей плети.

Сириус постучал указательным пальцем по столешнице. Звонкий, отрывистый звук, как выстрел, заставил всех вздрогнуть.

– Пять ударов, – тихо, но отчетливо произнес он.

Один из старейшин, тот самый шрамированный, резко поднялся с места.

– Альфа! Она покушалась на жизнь вашей пары! Я требую двадцать! Или изгнания!

Злата побелела, как снег, но не дрогнула, приняв этот удар судьбы с покорностью обреченной.

– Кто еще считает, что наказание должно быть строже? – Сириус медленно, угрожающе обвел взглядом зал. Воцарилась гнетущая, тягучая тишина. Затем его взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на меня. – Моя луна. Твоя воля здесь также имеет вес. Сколько ударов плетью заслужила эта девушка за вред, причиненный тебе и твоему дому?

Сердце упало в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Это была ловушка, тонкая и смертельно опасная.

Если я проявила слабость, меня сомнут, а авторитет Сириуса пошатнется. Но мысль о свисте кожи, о кровавых полосах на спине другой женщины, пусть и виновной, вызывала во мне приступ тошноты.

Я посмотрела на Злату, на ее сломленную фигуру, и жалость, острая и ненужная, сжала мне горло.

– Пять, – выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, как удар колокола. Я смотрела не на жертву, а в глаза своему альфе, в эту бездну алого холода, пытаясь найти в них опору.

– Приговор утвержден, – договорил он, и в его голосе прозвучала странная, едва уловимая нота… удовлетворения. Паша шагнул вперед, его тень накрыла Злату.

– Альфа, позвольте мне привести приговор в исполнение.

Сириус, не подав вида, лишь едва заметно кивнул. Паша грубо подхватил Злату под локоть, заставив встать на подкашивающихся ногах, и поволок ее к тяжелым дверям.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как все внутри сжимается в тугой, болезненный комок. Может, это гормоны. А может, какая-то часть моей человеческой души умирала здесь, противясь этой жестокости.

И в этот момент, когда дверь уже начала закрываться, ее отец, собрав последние силы отчаяния, выкрикнул не Сириусу, а в пространство зала, на всю его ледяную пустоту.

– Значит, когда простые оборотни вредят паре альфы, их секут! А когда сам альфа бросает свою истинную пару на произвол судьбы, оставляет без крова и средств, заставляет мыть чужие подъезды за гроши, чтобы выжить, для него нет закона?! Вы говорите, в ее утробе – ваша наследница! Так где же вы были, альфа, когда она работала в моем доме и мыла там пол! Почему вы подвергли их такой опасности?! Вы не понесете наказание?! Или закон и плеть тут только для нас?!

Мое сердце остановилось. Воздух вырвался из легких беззвучным криком.

Он знает?

Все головы, как по команде, повернулись к Сириусу, и в глазах старейшин заплясали холодные, оценивающие искры.

Но самый тяжелый, самый мрачный взгляд, полный надвигающейся бури, был у моего брата.

Агастус медленно поднялся, его движения были скованными, будто каждое давалось невероятным усилием. Его кулаки были сжаты так, что кости хрустнули, и этот сухой, жуткий звук эхом разнесся по залу.

– Это… правда? – его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика, отразившись от каменных стен и пронзив самое сердце.

Наступила тишина. Абсолютная, всепоглощающая, более оглушительная, чем взрыв, который привел нас сюда.

И в центре этого вдруг разразившегося молчания, под тяжестью десятков взглядов, был Сириус. Его лицо было непроницаемой маской из бледного мрамора, но я, сидя рядом, почувствовала, как напряглась, налилась свинцом каждая мышца его тела. Как дрогнула его рука, все еще лежавшая на моем колене.

– Альфа Бестужев остается. Остальные пошли вон.

Я вздрогнула, вставая со своего места, и подошла к брату. Краем глаза замечая, как старейшины один за другим покидают зал совета. Леон хмуро схватил отца Златы за шиворот и выволок его вслед за остальными. На лице избитого мужчины виднелась жесткая кривая усмешка. Он думал, что он выиграл. Думал, что подорвал авторитет Сириуса Бестужева, и был собой крайне доволен.

Подойдя к брату, я положила свою руку ему на плечо и тихо сказала:

– Гас, это наши проблемы, мы решим их сами.

Он перехватил меня за запястье. Заглядывая своими глазами в самую душу.

– Все, что сказал этот мужчина, действительно правда?

– Гас, я не хочу это обсуждать с тобой…

– Тим, в машину её.

Коротко отрубил брат, и Борзов, отлепившись от стены которую подпирал плечом, подхватил меня на руки, вынося из зала совета. Я даже не успела взбрыкнуть. Видела, как Сириус метнулся в мою сторону, но был остановлен одним единственным словом, которое произнес мой брат.

Он использовал на нём дар, и Бестужев застыл, сверля мрачным взглядом Борзова, который нёс меня, прижимая крепко к своему телу. То как сопротивлялся приказу сириус я чувствовала меткой. Его эмоции текли через нее. Яркие. Бешенные.

– Отпусти меня! Я должна быть там!

Он ничего не ответил мне, только лишь крепче прижал и ускорил шаг.

34. Без тебя

Слово «прекрасно» застряло в воздухе, липкое и фальшивое, как не вовремя сорвавшийся комплимент. Роман Елизарович сиял, водя датчиком по моему животу, смазанному холодным гелем. На экране пульсировало маленькое сердечко.

– Просто прекрасно, ваша малышка развивается идеально! Вам осталась половина срока, Агата… ой, простите, Майя, – поправился врач, и его улыбка на мгновение дрогнула, столкнувшись с каменной маской моего лица.

Я кивнула, изобразив на губах подобие ответной улыбки. Да, все было «прекрасно». Идеально. Блестяще. Ровно так, как и должно быть в стерильном, дорогом кабинете частной клиники. Мой неизменный тюремщик в образе телохранителя стоял загораживая вход в кабинет и прожигал врача своими темными глазами.

Ровно сорок пять дней. Полтора месяца этой новой, искусственной жизни. Жизни по расписанию: визит к врачу, поездка в магазин за очередным бесформенным балахоном, который скрывал растущий живот, и немедленное возвращение за высокие, неприступные стены родового поместья Громовых. И над всем этим висела тяжёлая, беззвучная тень Тимофея Борзова.

Он был везде. Молчаливый, неотступный, с глазами цвета промозглой ночи, которые видели всё, но ничего не выдавали.

Тим вёл машину, резко перестраиваясь в потоке, его пальцы впивались в руль до побеления костяшек. Он стоял на пороге кабинета, прислонившись к косяку, неподвижный, как изваяние. Он наблюдал, как я выбирала вещи, которые больше не стесняли, а обволакивали, как саван, моё меняющееся тело. Это не была охрана. Это был надзор высшей пробы. Защита от него. От них. От всего, что дышало именем Бестужев.

Память, коварная и безжалостная, тут же услужливо подкинула кадры того рокового совета. Не скандал. Взрыв. Тихий, сокрушительный, разорвавшийся не звуком, а ледяной тишиной, которая воцарилась после слов отца Златы. Его голос, полный яда и последнего отчаяния, повис в воздухе тяжелым, неоспоримым обвинением..

Гас не кричал. Он говорил. Тихо, отчетливо, отсекая каждое слово, как голову. Столкновение двух сильных мужчин было ужасным. И когда Борзов затолкал меня в машину я попыталась вылезти через другую дверь но сбежать от него не смогла. Он был чертовски быстрым и сильным.

А потом вышла мама с моими вещами и брат как конвоир за ней. В полной тишине мы приехали в особняк и уже там состоялся наш с ним разговор.

Итогом стал месяц охлаждения. Так это назвал Агастус. С холодной, бюрократической чёткостью. До выяснения всех обстоятельств. Потому, что ни я ни Сириус ничего не рассказали. Это только наше дело. Наша проблема. И черт падери нам её решать.

Сириусу Бестужеву было запрещено приближаться ко мне, звонить, писать, дышать в мою сторону. А после его отчаянной, безумной попытки прорваться ко мне через все запреты две недели спустя – жёсткий, железный запрет лег на весь его клан. И месяц обрел новые сроки. Какие? Пока клан Бестужева не согласится на условия выставленные Гасом. Стена. Высокая, глухая, возведенная на фундаменте братской воли и приказа.

– Так, Майя, я вам выписал витамины. Вот рецепт и схема приёма. Жду вас ровно через неделю, – голос врача вернул меня в стерильную реальность кабинета.

Я кивнула, движение было механическим. Соскользнула с кушетки, и живот, уже ощутимо круглый напомнил о себе лёгкой тяжестью. Я натянула мягкую, дорогую кофту, а затем комбинезон для беременных, широкий, удобный. От старых джинс, от всего прежнего, пришлось отказаться. Тело жило своей жизнью, без спроса меняясь, напоминая, что время, вопреки войнам и запретам, неумолимо. Моя маленькая фасолинка подрастала очень быстро.

Мы вышли. Тимофей, как тень, встал сзади. Его присутствие ощущалось не физически, а как постоянный, давящий холодок. Он молча открыл дверь чёрного внедорожника, и я забралась внутрь, в кокон мягкой кожи и тишины.

Дорога назад в поместье была такой же, как всегда: гнетущее молчание, прерываемое лишь рокотом мотора и резкими перестроениями Тима.

Борзов вёл машину с сосредоточенной, почти злой агрессией. После последней поездки в Тайгу, где застрял на неделю в нем что-то поменялось. Сильно. Взгляд его был прикован к дороге, но я видела, как его скулы напрягаются, как прыгает желвак на челюсти. Что-то его бесило.

Что-то, о чём он никогда не скажет. Я смотрела в окно на проплывающий мимо мартовский пейзаж. Грязный снег, сосульки, первые робкие проталины.

Весна.

Где-то там, за стенами выстроенными Гасом. Был Бестужев с которым мы так ничего и не обсудили. Нам не хватило времени сесть и поговорить. Спокойно обсудить все.

Моя вселенная сузилась до размеров этой машины, кабинета врача и чужой, пусть и роскошной, комнаты.

Рядом с особняком снег таял быстрее, обнажая чёрную, жадную до тепла землю. С крыш звенели капли, по дорожкам бежали весёлые, беззаботные ручейки. Я наблюдала за этим буйством жизни со стороны, словно через толстое, небьющееся стекло. Всё это было для кого-то другого. С каждым днем мне становилось все более одиноко. Тихо.

Метка на шее передавала отголоски эмоций Бестужева и со временем я даже начала различать ту тонкую нить его зверя, что была глубоко. Он выл. Выл и рвался ко мне, заставляя сердце выпрыгивать из груди. К нему.

Не смотря на обиду на него, я скучала. Чувствовала как ему до боли хочется меня увидеть и почувствовать. Он тосковал. Как и я.

Комната встретила меня тишиной и прохладой. Я бросила сумку с витаминами на кресло, скинула обувь и рухнула на кровать, уставившись в узор лепнины на потолке.

Усталость была не физической. Она была глубже. В костях, в душе. Усталость от ожидания, от напряжения этой тихой, холодной войны, где я была и разменной монетой, и полем боя, и призом, который никто не спешил забирать. Где все проблемы между нами вытряхнули на всеобщее обозрение как грязное белье из корзины и заставили участвовать в его сортировке.

Мерзко.

Вечером ко мне постучали. А я не нашла в себе даже силы ответить. Просто отлепила себя от кравати и пошла куда позвали.

В столовой за длинным дубовым столом уже сидел Агастус. Рядом с тарелкой лежал отложенный планшет. Он молча указал мне на место напротив. Его лицо в свете тёплого света люстры казалось усталым, а под глазами опять залегли тени.

– Как приём? – спросил он, разливая по тарелкам лёгкий куриный бульон.

– Всё в норме. Врач доволен.

Я вертела ложку в пальцах, наблюдая, как блики скользят по серебру.

– Это хорошо.

Пауза повисла тяжёлым, звенящим полотном. Потом он отложил ложку, сложил пальцы домиком и посмотрел на меня. Взгляд был прямым, острым, лишённым привычной братской мягкости.

– Совет старейшин клана собрался сегодня. Неофициально. Они отказали.

Я перестала вертеть ложку. Воздух в лёгких застыл.

– В чём отказали?

– В утверждении наказания для Бестужева. Единогласно. Сочли требования арбитров… чрезмерными. Подрывающими авторитет главы клана извне.

Горькая, кривая усмешка сама собой исказила мои губы. Ну, конечно. Пятьдесят ударов плетью. Для здорового, сильного оборотня, да ещё альфы, это не наказание, это формальность. Царапины. Синяки, которые сойдут за ночь.

Но Сириус был не просто оборотнем. Он был столпом, молодым, но уже кованым сталью лидером, державшим на коротком поводке гордый и воинственный клан.

Принять публичное, ритуальное унижение за человека, за ту, связь с которой сама по себе вопиющее нарушение их древнего, дремучего закона… Это не просто боль. Это крах.

Признание слабости перед лицом своих же старейшин и враждебных кланов. Если бы запрет на связь с людьми был снят… Но он не снят. Он всё ещё висел между нами, этот невидимый, но прочнейший барьер, сотканный из предрассудков и страха.

– И что теперь? – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

– Теперь, – Агастус отпил воды, поставил бокал с тихим, точным щелчком, – теперь у них есть выбор. Либо они находят способ убедить меня в искренности своего раскаяния и готовности исправить содеянное. Полностью. Без полумер. Либо… – он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, что я видела на совете, – …либо эта стена останется навсегда. И ты, сестра, будешь жить здесь. В безопасности. Вдали от него, от его законов, от его мира.

Он сказал это без злости, без пафоса. Просто констатация факта. И от этого стало вдвойне страшно. Потому что я поняла: для Агастуса это перестало быть вопросом мести или даже защиты. Это стало принципом. Делом чести.

Вот только Сириус уже был на грани. На грани безумия. Я ощущала это. И все естество сковывало от осознания того армагеддона который коснется всех нас, когда он потеряет последние крупицы терпения.

Я опустила глаза в тарелку. Бульон остыл, на поверхности застыла жирная плёнка. В животе, под сердцем, тихо шевельнулась наша дочь. Его дочь. Часть того мира, от которого меня так яростно пытались оградить.

Чтобы безлунной ночью в окне своей спальни увидеть большого белого волка. Волка, которому как оказалось я дала имя. А еще… на волков мой брат запрет не ставил.