Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 2

Прошёл месяц. Месяц удушающих взглядов, которые она чувствовала сквозь стены, сквозь толпу, сквозь собственное ледяное равнодушие. Месяц пылающих, немых вопросов в темно-зелёных глазах Мстислава Мори, которые преследовали её, куда бы она ни пошла. Месяц изнурительного, почти инстинктивного избегания, выстроенного в целую науку: другие маршруты, расписание, сдвинутое на десять минут, взгляд, всегда устремлённый в пол или в книгу, но никогда – в ту сторону, где мог оказаться он.

Он как стихийное бедствие. Как гроза, что копится на горизонте. Идиот. Извращенец. Почему он не отстаёт?

Но сегодня что-то изменилось. К ней после лекции по истории межклановых договоров подошёл незнакомый парень. Стройный, приятный внешне, с робкой улыбкой. Он представился Артёмом с факультета физической антропологии и, запинаясь, попросил выйти поговорить после пар.

Селеста, уставшая от постоянного напряжения, от вечной войны с собственными инстинктами, увидела в этом шанс. Шанс на что-то нормальное. На простой, человеческий разговор. На доказательство самой себе, что она может привлекать не только взгляды, полные животного желания и вызова, но и обычную, светлую симпатию.

– Хорошо, – сказала она, и её собственный голос прозвучал устало, но без привычной ледяной отточенности.

Они вышли в тихий внутренний дворик, где уже золотились первые осенние листья. Артём говорил о чём-то своём, о лекциях, о погоде, и она кивала, лишь половину слушая, чувствуя странную пустоту. А потом он вдруг замолчал, покраснел до корней волос и выпалил:

– Я давно за вами наблюдаю, Селеста. Вы невероятная. Я… я испытываю к вам очень сильные чувства. Думаю, это могло бы перерасти во что-то большее. Не хотите ли… встречаться?

Она отшатнулась, будто от невидимого удара. Ох. Вот оно. Ненормальность. Очередная ловушка. Только другого рода.

– Нет, – прозвучало тихо, но чётко. Она отступила на шаг. – Спасибо, но нет. Я не… я не ищу отношений.

Но Артём, воодушевлённый, видимо, тем, что она вообще согласилась выйти, сделал шаг вперёд. Его рука потянулась, чтобы коснуться её локтя.

– Подождите, может, просто дадите шанс? Мы могли бы…

Он не успел договорить. Между ними возникла тень, огромная, перекрывающая солнце. Мстислав появился словно из воздуха, из самой гущи нависшей над двориком грозы. Он грубо, одной ладонью в центр груди, отпихнул парня, заставив того пошатнуться и едва не упасть.

– Ты, – прорычал Мори голосом, в котором клокотала лава, —сейчас возьмёшь в руки остатки самоуважения и съебешь отсюда. Прямо сейчас. Пока я не решил, сколько твоих костей сломать будет достаточно.

Артём побледнел, глаза его стали огромными от ужаса. Он что-то пробормотал и, спотыкаясь, почти побежал прочь.

Селеста, оглушённая этой вспышкой первобытной агрессии, пришла в себя первой. Ярость, чистая и ясная, залила её.

– Что ты себе позволяешь?! – её голос звенел, как лезвие. – Как ты можешь так вести себя? Это было ужасно грубо! Он ничего плохого не сделал!

Мстислав повернулся к ней. В его глазах не было ни капли раскаяния. Только тёмный, всепоглощающий огонь. Он не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, схватил её за руку выше локтя. Не больно, но так, что любое сопротивление было бессмысленно, и поволок за собой.

– Отпусти! Мори, ты слышишь меня? Отпусти немедленно!

Она вырывалась, царапала его железную руку ногтями, но он был неумолим. Открыл дверь в новый, ещё пахнущий краской летний спортзал, протащил её и втолкнул в боковую комнату для инвентаря, захлопнув дверь.

В полумраке, среди штабелей матов и спортивного снаряжения, он наконец отпустил её руку. Она отпрыгнула, как раненая пантера, дыхание её срывалось.

– Ты ненормальный! Я всё расскажу отцу, я…

Он не дал договорить. В два шага преодолел расстояние между ними, подхватил её за талию. Она была такой хрупкой в его руках, эта яростная, шипящая колючка…Усадил, почти бросил на сложенные в углу гимнастические маты. Они оказались лицом к лицу, его тело нависло над ней, заполняя всё пространство, весь воздух.

– Замолчи, – прошипел он. И прижался губами к её губам.

Это не был поцелуй. Это был захват. Акт воли, силы, чистого, неподдельного желания. Горячий, яростный, лишающий разума.

Чёрт… чёрт побери…

Нет. Нет-нет-нет…

Но её тело не слушалось криков рассудка. Всё внутри, что месяц сжималось в комок напряжения, вдруг расплавилось, растворилось в этом огне. Она замерла, онемев, её губы под его натиском размягчились, приоткрылись. Она услышала собственный стон, приглушённый, предательский.

Его руки скользили по её спине, прижимая ближе, одна запуталась в её белых волосах, откидывая голову назад, давая ему больший доступ. Его язык требовал ответа, и она, потеряв остатки воли, отдала.

Что со мной? Что он делает? Я должна остановить… остановить…

Но её руки, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в складки его рубашки. Тело выгнулось навстречу. А он… он был повсюду. Его запах, его тепло, его жёсткие мышцы под тонкой тканью. Всё это сформировало реальность, в которой не было места Адару Бестужеву, институту, её страхам. Только эта жгучая, сладкая пустота, где властвовал он.

Очнулась она от того, что по её обнажённым бёдрам пробежал холодок. Он, не прерывая поцелуя, задрал длинную юбку её платья. Шершавые пальцы скользнули по её коже к самому краю кружевных трусиков, а потом, одним резким движением, стянули их вниз и сбросили куда-то в темноту.

Она вздрогнула, попыталась сомкнуть ноги, но его бедро оказалось между ними. Его губы оставили её рот, перешли на шею, на ключицы, жадно, оставляя на коже горячие, влажные следы. И она даже не заметила, как он расстегнул пуговицы на её блузке. Его поцелуи опускались ниже, к груди, но не на видном месте а туда, где её не будет видно. В ложбинку между грудями.

Он… не хочет меня дискредитировать. Не оставляет меток там, где их увидят.

Эта мысль пробилась сквозь туман страсти с такой ясностью, что её снова на миг пронзил ужас. Он думал. Контролировал себя. Даже в этом безумии он думал о ней. Это было в тысячу раз страшнее, чем слепая ярость.

И тут она увидела: в его свободной руке, зажатую в мощных пальцах, чёрную кружевную ткань. Её трусики.

Он их не выкинул!

Стыд, острый и обжигающий, ударил в голову, вернув дар речи. Она с силой оттолкнула его от груди, спрыгнула с матов на ноги. Каблуки её туфель гулко стукнули по бетонному полу.

– Мори, – её голос дрожал, но уже не от страсти, а от ярости. Она смотрела на него исподлобья, поправляя блузку. – Верни. Немедленно.

Он медленно отошел от матов, огромный и неоспоримый в полутьме. Он поднёс чёрное кружево к лицу, и его тёмно-зелёные глаза встретились с её взглядом. Потом он вдохнул её запах с ткани, глубоко, с закрытыми глазами, и на его губах появилась та самая, наглая, победная усмешка.

Её пронзило электрическим током чистого, невероятного смущения. Она взвизгнула. Не от страха, от невыносимого стыда и бросилась на него, пытаясь вырвать своё бельё.

Он был быстрее. Ловко засунул трусики в карман своих брюк, а другой рукой снова обхватил её талию, притянул к себе и захватил её губы в очередной, короткий, но невероятно властный поцелуй.

– Нет, – прошептал он ей в губы, его дыхание было горячим и неровным. – Это мой трофей. И ты моя.

– Я не твоя! – вырвалось у неё хриплым, звериным рыком, но её тело предательски обмякло в его объятиях.

Он рассмеялся, низко, грудью. Наклонился, провёл носом по её шее, за ухом, туда, где пульсировала кровь. Его шёпот обжёг кожу.

– А ты не задумывалась, колючка, почему тебя так тянет камнем ко мне, а не к тому щенку? Давай, ты не глупая женщина.

– Я ещё не женщина, – выдавила она, сжимая зубы, чувствуя, как по её спине бегут мурашки.

Он провёл кончиком языка по её нежному, пылающему красному ушку, и его следующий шёпот был обещанием и угрозой одновременно:

– Это я исправлю.

И внутри неё всё сжалось, а потом разлилось тёплой, стыдной, непреодолимой влагой. Она замерла, осознав это, осознав полное поражение не только в этой схватке, но и в войне с самой собой. Он это почувствовал. По её дыханию, по дрожи, по запаху, который стал гуще и слаще. Его усмешка стала шире.

Он отпустил её, шагнул назад, к двери. Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её горят следы его поцелуев под тканьюодежды, как пусто и влажно между бёдер.

– До завтра, Бестужева, – бросил он через плечо, и в его голосе звучала усталость победителя, знающего цену своей победе. – И надень что-нибудь другое. Мне надоел этот траур.

Дверь закрылась за ним. Она осталась одна в темноте, среди чужих матов, дрожащая, смущенная, разгорячённая. Её рука потянулась юбке, под которой была только обнаженная плоть.

Трофей.

Она прижала ладони к лицу, чувствуя, как по щекам катятся тихие, яростные слёзы. Не от боли. От осознания. Он был прав. Она была его. Даже ненавидя его всей душой за то, что он делал с её душой, даже желая его смерти в эту секунду, она была его. И самое ужасное было в том, что в глубине этого хаоса, под толщей страха и ярости, таился крошечный, позорный лучик ликования.

Он увидел. Он захотел. Не наследницу. Не дочь Адара. Меня.

Ночь в её комнате была абсолютно беззвучной и от этого оглушительно громкой. Селеста лежала, уставившись в тёмный потолок, и чувствовала, как каждое переживание дня обрушивается на неё с запоздалой, невыносимой ясностью.

Истинная пара.

Слова Мори, вырвавшиеся тогда в каморке, в ярости и одержимости, теперь, когда адреналин и стыд улеглись, вернулись к ней с леденящей душу точностью. Она обдумывала их снова и снова, скрип её мозга был почти физическим. Чёрт победи. Чёрт побери, он прав.

Это не было просто влечением. Не было просто вызовом или охотой альфы. Это было что-то глубинное, древнее, зашитое в саму их природу. Её зверь, тот самый, которого она так старательно загоняла в дальний угол сознания, узнал его зверя. И отозвался.

Диким, неконтролируемым, позорным эхом. Её тело, её инстинкты, этот проклятый запах, что сводил её с ума – всё кричало об одной и той же невозможной, ужасающей правде.

Горечь, густая и едкая, как полынь, разлилась по её напряжённому сознанию. Что ей теперь делать с этой информацией? Ничего. Абсолютно ничего. Это знание не приносило облегчения. Оно лишь накидывало на её и без того ужасную жизнь новые, невероятно прочные цепи.

Отец.Волки и Медведи были не просто разными кланами. Они были конкурентами, чьи интересы сталкивались на каждом шагу, от территориальных споров до влияния в Совете Старейшин. Между ними десятилетия холодной, а иногда и очень горячей вражды.

И её отец, для которого она была лишь политическим активом, никогда не позволит ей быть с Мстиславом Мори. Никогда. Это был бы не брак. Это была бы капитуляция. Предательство крови. Для Адара немыслимое унижение. Он скорее бы убил её собственными руками.

Как жить, зная, что твой предназначенный —твой личный ад?

Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Но знание о том, что отец сейчас далеко, на юге, на каком-то важном клановом собрании, где его не будет ещё несколько дней, тихо шевельнулось на задворках сознания. Это знание было опасным. Оно создавало иллюзию пространства для манёвра, для дыхания.

Она знала и другое. Внизу, в особняке, в отсутствие Альфы, царила расслабленная, пьяная тишина. Прислуга, охранники – все те, кто при Адаре ходил по струнке, уже давно спали глухим, довольным сном, налившись самогоном или чем покрепче. Они всегда так делали. Они знали, что Селеста не угроза. Что отец никогда не станет слушать её жалоб.

Он своими действиями, своим откровенным пренебрежением к дочери, годами подрывал её и без того призрачный авторитет в стенах этого дома. Он этого не понимал или не хотел понимать. Для него она была немой тенью, и тень не может командовать.

В этой тишине, нарушаемой лишь биением её собственного сердца, она услышала другой звук. Чёткий, негромкий, но оттого ещё более нереальный в ночной глуши. Тук. Тук-тук.

Сначала она не поверила слуху. Показалось. Потом ещё одна серия, настойчивее. По стеклу.

Сердце ёкнуло и замерло. Медленно, будто во сне, она соскользнула с кровати и подошла к огромному, окну. Шерстяной плед, накинутый на плечи, волочился за ней по полу.

За окном, в кромешной тьме двора, освещённого лишь бледным светом далёкого фонаря у ворот, стояла фигура. Высокая, мощная, одетая в чёрный спортивный костюм.

Капюшон был натянут на голову, скрывая лицо в тени. Но ей не нужно было видеть лицо. Она знала. Её кровь отозвалась низким, тревожным гулом, а живот сжался от внезапного спазма страха и чего-то ещё, тёплого и запретного.

Это был Мстислав. Он пришёл. В логово её клана. Под её окно, пока Альфы не было дома. Безумие. Чистейшее, беспрецедентное безумие.

Они смотрели друг на друга через толщу стекла и ночи. Она – бледная, в тонкой майке, с распущенными белыми волосами.

Он словно тёмный монолит, воплощение вторжения и наглой, немыслимой дерзости. Он не махал, не кричал. Кидал камушки в её окно и просто стоял. Ждал. Как будто был абсолютно уверен, что она подойдёт. Как будто знал, что она не закричит, не поднимет тревогу.

И самое ужасное было в том, что он был прав. Её рука, холодная и дрожащая, потянулась к запору окна.

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 3

Он стоял под её окнами, как последний отчаянный романтик и законченный безумец одновременно. Каждым фибром своего существа Мстислав осознавал чудовищность этого поступка. Это была не прогулка по парку. Это было вторжение на территорию, где каждый камень, каждое дерево пропиталось вековой неприязнью к его роду.

Волки и Медведи. Вражда, уходящая корнями в эпоху, когда границы клановых земель прочерчивались когтями и кровью. Его отец, узнай он об этой ночной вылазке, сломал бы ему хребет. А Адар Бестужев, поймай он его здесь, имел бы полное право разорвать его на части без суда и следствия, и Арбитр лишь кивнул бы в знак согласия.

Но он стоял. Потому что внутри, за грудной клеткой, бушевало нечто, не подчиняющееся ни законам, ни разуму, ни инстинкту самосохранения. Его медведь обычно спокойная, громадная сила, основа его могущества теперь был раненой, яростной тенью.

Он не просто рычал. Он выл. Немой, внутренней болью, раздирающей душу на части. Тоска была физической, как удары тупым ножом под рёбра. И единственным лекарством, единственной точкой покоя во всей вселенной, была она.

Та, что спала или не спала за этим тёмным стеклом. Беловолосая колючка, ставшая его навязчивой идеей, его проклятием и… его истинной.

Он кинул камушек, не думая о последствиях. И когда окно открылось, и в проёме возникла она, мир сузился до этой точки. Луна выхватила из тьмы её лицо, бледное от потрясения. Растрёпанные серебряные пряди. Тонкая майка цвета слоновой кости, облегающая высокую, упругую грудь – никаких лишних слоёв ткани, только она.

Бретелька сползла с одного плеча, обнажив хрупкую ключицу. Он заставил себя не смотреть ниже пояса, скрытого тёмным дубом подоконника, но воображение уже рисовало длинные, идеальные ноги, голые бедра, возможно, лишь тонкая полоска хлопка…

Чёрт. Соберись. Ты пришёл не для этого. Хотя отчасти именно для этого. Чтобы видеть. Чтобы знать, что она реальна, а не мираж, преследующий его днём и ночью.

Она прошипела свой вопрос, и он услышал в нём не только страх, но и… ожидание? Нет, это ему показалось. Она волчица в западне, почуявшая более крупного хищника.

– Я пришёл к тебе, – прозвучало глупо, просто, как первобытная истина.

Её ответ был попыткой вновь надеть маску холодной наследницы, но ночь и его вторжение сорвали её. Она выглянула, и в этом движении была дикая, природная грация испуганной ланки. Её шёпот о проблемах был слабым щитом.

– Я уйду только вместе с тобой, Селеста.

Отказ, отчаяние в качании головы. Белая паутина волос в лунном свете. Он не стал спорить. Спорить можно с равными. Он сел на землю, ощутив холодок осенней травы сквозь тонкую ткань спортивок. Это был немой ультиматум. Или ты спускаешься, или я остаюсь здесь до рассвета, и пусть весь клан знает, что наследник Медведей сошёл с ума от любви.

Она выругалась. Грубо, по-мужски. Это было так неожиданно и так настояще, что его удивление пересилило даже вожделение. Он чуть не рассмеялся. Его колючка умела не только морозиться.

И вот она вернулась к окну, спрятав тело в объёмной вязаной кофте. Но эта кофта оказалась ещё большей пыткой. Мягкая пряжа контрастировала с нежной кожей, которую она так щедро оголяла глубоким вырезом. Плечо, ключица, та самая впадинка у горла, куда он так хотел прикоснуться губами. И главное под полами кофты мелькнули голые ноги. Длинные, бледные в лунном свете.

Боже правый. Значит, под кофтой ничего нет.

Мысль ударила в пах почти болезненной волной. Кровь отхлынула от головы, и весь мир зазвучал в низком, пульсирующем гуле. Он встал, подошёл ближе, с благодарностью отметив слепую стену под её окном.

– Прыгай.

И начался их странный, шёпотом перебрасываемый через подоконник спор. Она боялась. Не его. Высоты. Доверия, того шага в неизвестность, который он предлагал.

Её страх был сладким нектаром для его зверя. Он обещал ловить её, снова и снова, и в этих словах была не просто бравада. Это была клятва, вырвавшаяся из самой глубины, где уже не было места ни враждой кланов, ни воле отцов. Только она и он.

Он видел, как её сопротивление тает. Как пальцы впиваются в дерево рамы, как нога, бледная и прекрасная, перекидывается через каменный выступ. Она была на грани. И тут раздался резкий, громкий хлопок из глубин дома.

Она вздрогнула, глаза её стали огромными от внезапного, животного ужаса. Перед возможностью быть пойманной, уличенной в этом ночном безумии. Пальцы разжались. Он видел, как её тело на миг застыло в невесомости, а потом рухнуло вниз.

Он поймал её. Не просто подхватил. Он принял её падение всем своим существом, впитал толчок согнутыми коленями, прижал к груди так, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира. Она была легка и хрупка, вся дрожала мелкой, частой дрожью.

В его объятиях она не казалась высокой или сильной. Она была просто женщиной. Его женщиной. Запах её, испуг, сон, луговая свежесть и что-то глубоко-сладкое, сугубо женское ударил ему в голову, опьяняя и кружа сознание.

Он не думал. Инстинкт самосохранения, долг, разум – всё это осталось там, под окном. Сейчас в нём говорил только древний, инстинкт самца, добывшего самку и уносящего её в безопасное место. Он развернулся и побежал. Легко, мощно, несмотря на ношу, сливаясь с тенями леса. Ветер свистел в ушах, его собственное сердце колотилось не от нагрузки, а от дикого, первобытного торжества.

Она сначала замерла, оглушённая скоростью и происходящим. Потом в его ухо ворвался писк . Возмущённый, испуганный, беспомощный.

– Куда ты меня несёшь, дурак? Остановись! Верни меня обратно!

В её голосе не было прежней ледяной стали. Была паника, растерянность и… невероятная, интимная близость этого шёпота в ухо. Он усмехнулся, не замедляя шага, лишь ещё крепче прижимая её к себе. Она была здесь. В его руках. В его власти. И в его защите.

Лес поглотил их. Запах сосновой хвои и влажной земли сменил запах подстриженных газонов. Только здесь, в глубине, под сенью вековых елей, он наконец остановился, поставив её на ноги, но не отпуская рук, лежащих на её талии. Она шатнулась, опираясь ладонями о его грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие. Они оба тяжело дышали. Не от бега. От напряжения, что висело между ними густым, электрическим туманом.

Лунный свет, пробиваясь сквозь кроны, рисовал на её лице причудливые узоры. Её глаза, огромные и синие, как ночные озёра, смотрели на него с немым вопросом, страхом и чем-то ещё, что заставляло его сердце биться чаще. Он наклонился.

Медленно, давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Он чмокнул её в кончик носа, в эту милую, вздёрнутую пуговку. Жест был неожиданно нежным, почти детским, и от этого бесконечно соблазнительным.

– Туда, где нам никто не помешает, – прошептал он, и его голос, низкий и хриплый от бега и эмоций, прозвучал в лесной тишине как самое страшное и самое желанное обещание. Он смотрел на её лицо, на её чуть приоткрытые губы, на дрожь в её руках, всё ещё лежащих на нём.

Её возмущённые глаза просто нечто, подумал он, чувствуя, как зверь внутри затихает, наконец найдя то, что искал.

Лес, поглотивший их, был иным миром. Не чопорным парком с подстриженными кустами и выверенными дорожками, а живым, дышащим существом. Воздух пах смолой, прелой листвой и свободой. Здесь не было каменных стен, прислуги, давящего ожидания. Здесь были только они.

Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь с шелестом листьев. Руки Мстислава всё ещё держали её за талию, твёрдо и неоспоримо. Селеста стояла, опершись ладонями о его грудь, и это было единственной точкой опоры в крутящемся мире. Её босые ноги впивались в холодный, мягкий мох.

Она первая нарушила тишину, пытаясь выстроить хоть какую-то линию обороны.

– Ты совсем спятил. Если тебя найдут здесь…

– Меня не найдут, – перебил он спокойно. Его пальцы слегка пошевелились на её боках, ощущая тонкую вязку кофты и тепло тела под ней. – А если и найдут, то поздно. Ты уже здесь. Со мной.

– Это похищение, – прошипела она, но в её голосе не было настоящей ярости. Был шок, растерянность и проклятое любопытство.

– Это спасение, – поправил он. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. – От той тюрьмы, в которой ты живёшь. Хотя бы на одну ночь.

Одна ночь.

От этих слов по спине пробежал холодок, и тут же предательский жар. Она попыталась отстраниться, но его руки не пустили.

– Я не нуждаюсь в спасении. И уж точно не от тебя.

– Врёшь, – сказал он просто, беззлобно, как констатировал факт. – Ты вся дрожишь. Но не от холода.

Он был прав. Дрожь, что пробегала по её коже, была не от ночной прохлады. Это была реакция на близость, на опасность, на него. На его запах. Теперь он был ещё гуще, смешанный с запахом леса и бега. Дикий, мужской, её.

– Отпусти меня, Мори.

– Мстислав, – настаивал он. – Можешь звать меня Мстислав. Или «чёртов медведь». Или «извращенец». Мне всё равно.

Она сжала губы, отводя взгляд. Но он поймал её подбородок пальцами, мягко, но неумолимо заставив смотреть на себя.

– Почему ты боишься? – спросил он тихо. – Ты боишься меня? Или того, что происходит между нами?

– Ничего не происходит! – вырвалось у неё, но звучало это слабо, фальшиво даже в её собственных ушах.

– Всё происходит, Селеста. С первой секунды. Ты знаешь это. Твой зверь знает это. Только твой разум отказывается принимать.

Он говорил прямо, без обиняков, срывая все покровы. Его слова падали, как камни, в тихий омут её отрицания, создавая круги на воде.

– Мы – истинные, – выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а нечто тяжёлое, неизбежное, как судьба. – Ты можешь бегать. Можешь прятаться. Можешь ненавидеть меня и мой клан. Но это ничего не изменит. Мы связаны. Навсегда.

От этих слов у неё перехватило дыхание. В них была не угроза, а приговор. И странным образом облегчение. Кто-то ещё знал. Кто-то ещё чувствовал этот безумный, всепоглощающий шторм. Она не была одна в этом кошмаре.

– Мой отец… – начала она, но он покачал головой.

– Твой отец – не Бог. И даже не царь зверей. Он просто старый волк, который слишком долго держал свою драгоценность под замком. Но замки ломаются, Селеста.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, наклонился ближе. Его лоб коснулся её лба. Дыхание смешалось.

– Я не прошу у тебя разрешения, – прошептал он. – И не буду ждать одобрения твоего отца. Ты моя. По праву крови, по праву запаха, по праву этого… – он едва заметно повёл бёдрами, прижимая её к себе, давая почувствовать всю силу и готовность своего тела.

Она ахнула, и в этот раз это был не возмущённый писк, а тихий, захлёбывающийся звук, полный стыда и признания. Волна жара накрыла её с головой. Она почувствовала, как её собственное тело отзывается, предательски и неудержимо. Влага, тепло, пульсация там, внизу, где было пусто и голо под сползшей кофтой.

– Видишь? – его шёпот был гулок, как голос самого леса. – Ты не можешь врать своему телу. И не можешь врать мне.

Его руки скользнули с её талии, под объёмную кофту. Грубые, шершавые подушечки пальцев коснулись голой кожи на её рёбрах. Она вздрогнула, как от удара током. Никто… никто никогда не прикасался к ней так. С таким неподдельным, жадным интересом, без страха и подобострастия.

– Я… я тебя ненавижу, – выдохнула она, закрывая глаза, но её руки не отталкивали его. Они вцепились в ткань его куртки, будто ища опоры.

– Врунья, Ты можешь убеждать себя в этом сколько угодно, – прошептал он, и в его голосе прозвучала улыбка. – Ненавидь. Бейся. Царапайся. Сопротивляйся. Это ничего не изменит.

Его губы коснулись её виска, затем – уголка рта. Легко, почти несмело, что было странно после всей его наглости.

– Но однажды ты перестанешь, – продолжил он, перемещаясь к её шее, к тому месту под ухом, где стучал пульс. – Однажды ты проснёшься и поймёшь, что вся эта ярость… просто другая сторона того, что ты чувствуешь ко мне. Самой сильной, самой дикой эмоции в твоей жизни.

Он коснулся губами её ключицы, обнажённой сползшей бретелькой. Она вскрикнула, её тело выгнулось навстречу помимо воли. Нет. Нет, так нельзя. Это предательство. Предательство отца, клана…

Но её мысли тонули в ощущениях. В его прикосновениях, которые были и грубыми, и невероятно бережными. В его запахе, который стал для неё воздухом. В огромной, всепоглощающей правильности происходящего, против которой все её доводы были жалким лепетом.

Он медленно опустился на колени перед ней. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, он выглядел как древнее божество леса, пришедшее забрать свою жрицу. Его руки обхватили её бёдра, и он прижался лицом к её животу, к тонкой ткани майки.

– Я слышу, как бьётся твоё сердце, – проговорил он, и его голос, приглушённый её телом, звучал глухо и торжественно. – Оно бьётся для меня.

И затем он сделал то, от чего у неё подкосились ноги. Он мягко, но настойчиво заставил её опуститься перед ним на колени, на мягкий мох. Они оказались на одном уровне, лицом к лицу, в самом сердце спящего леса.

– Сейчас только мы, – сказал Мстислав, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность. – И законы здесь – наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я.

Он взял её лицо в свои огромные, тёплые ладони.

– И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Это был последний бастион. Последняя лазейка. Всё, что от неё требовалось – сказать «да». Сказать, и он… она верила, что он отпустит. Сейчас, в эту секунду, в его глазах читалась готовность отступить, если это её истинная воля.

Но её истинная воля была разорвана на части. Страх кричал одно. Тело требовало другого. А душа… душа смотрела в его зелёные глаза и видела в них не врага, не похитителя, а спасение. От одиночества. От ледяного безразличия. От жизни, в которой её никогда не видели, а только оценивали.

Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Медленно, будто преодолевая невидимую стену, она наклонилась к нему. И сама, своей волей, коснулась его губ своими.

Это был не поцелуй. Это была капитуляция. И начало войны одновременно.

В ответ он издал низкий, победный рык, глубокий, как стон земли. Его руки обвили её, прижали к себе, и на этот раз в его ласке не было места сомнениям или нежности. Была только яростная, всепоглощающая потребность, в которой тонули имена, кланы и весь остальной мир.

Лес стал их храмом, а ночь – единственным свидетелем того, как две враждующие крови, наконец, нашли друг друга в древнем, первозданном танце, который был старше любой вражды. Они были истинными. И против этого не было закона.

Он говорил прямо, без обиняков, срывая все покровы. Его слова падали, как камни, в тихий омут её отрицания, создавая круги на воде.

– Мы – истинные, – выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а нечто тяжёлое, неизбежное, как судьба. – И мне плевать на вражду между нашими кланами. Она закончится. Смолкнет перед тем, что есть мы. Я смогу защитить тебя. Даже от твоего отца, если придётся.

От этих слов у неё перехватило дыхание. В них была не угроза, а железная уверенность, способная сокрушить любые преграды. И странным образом – облегчение. Кто-то не боялся. Кто-то готов был сражаться за эту безумную, всепоглощающую связь. Она не была одна в этом кошмаре.

– Ты не понимаешь, что говоришь… – начала она, но он покачал головой, и в его глазах вспыхнули зелёные искры неповиновения.

– Я понимаю всё. Ты – моя. По праву крови, по праву истинности, по праву этого… – он не договорил, действие заменило слова.

Внезапно, одним плавным, мощным движением, он наклонился, подхватил её под бёдра и поднял в воздух. Селеста вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвивая его торс ногами, цепляясь, чтобы не упасть. Он держал её легко, как будто она и вправду не весила ничего, прижимая к себе. Её лицо теперь было выше его, она смотрела на него сверху вниз, широко раскрыв глаза.

И тогда он сделал нечто, отчего всё внутри неё перевернулось. Он приник головой к её груди, туда, где под тонкой тканью майки бешено колотилось её сердце. Он не целовал, не кусал. Он слушал. Закрыв глаза, он прислушивался к этому безумному ритму, будто это был самый важный звук в мире.

– Слышишь? – его голос, приглушённый её телом, был гулок и странно уязвим. – Оно стучит для меня. Одно только это делает тебя моей. И меня – твоим.

Импульс был сильнее страха, сильнее разума. Её руки, будто сами по себе, поднялись и обвили его голову, пальцы вплелись в его короткие, тёмные волосы. Она прижала его крепче к себе, к тому месту, где бушевала буря. И в этот момент, среди хаоса страха, ярости и запретного влечения, она поймала нечто новое. Спокойствие.

Тихий, глубокий омут посреди урагана. Ощущение, что здесь, в его объятиях, прижав его голову к сердцу, она в безопасности. Он наглый захватчик был её якорем. Его дыхание было ровным и тёплым сквозь ткань, а плечи незыблемой опорой под её руками. Лес вокруг затих, затаив дыхание.

Он медленно оторвался от её груди, чтобы посмотреть на неё. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность и вопрос.

– Сейчас только мы, – сказал Мстислав, и его руки крепче держали её под бёдрами. – И законы здесь – наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я. И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя.