Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

39 Отказ

Мороженое на палочке таяло стекая сладкой сливочной массой мне на пальцы, оставляя липкие, сладкие капли на коже. Я облизывала их, медленно бродя по длинному, тихому коридору особняка, когда мой взгляд зацепился за приоткрытую дверь кабинета.

Свет изнутри падал узкой полосой на тёмный паркет, и в этой полосе, за массивным столом из чёрного дерева, сидел Сириус. Он не работал. Просто сидел, откинувшись в кресле, уставившись пустым, невидящим взглядом в развёрнутый перед ним документ.

Его мрачная аура пропитывала все окружающее пространство. Пальцы, сжимавшие край листа, побелели от напряжения. Он смотрел на кусок бумаги так, что мне стало страшно.

Щемящее чувство тревоги кольнуло меня под рёбра. Я замерла на пороге, следя, как по палочке стекает очередная капля ванильной сладости. Аппетит мгновенно исчез.

Я бесшумно вошла в кабинет. Подошла и выбросила остатки мороженого в мусорку. Не говоря ни слова, присела на край стола. Мои бёдра почти касались руки Бестужева.

Сириус не сразу заметил моё присутствие. Его алые глаза были прикованы к бумаге, но взгляд скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. Потом он медленно, будто через силу, перевел его на меня.

– Что случилось? – спросила я тихо, протягивая руку и касаясь его сжатого кулака.

Он вздрогнул, как будто очнувшись от глубокого сна, и его взгляд наконец сфокусировался. Пустота отступила, сменившись знакомой, тяжёлой мрачностью.

Бестужев придвинулся на вращающемся стуле ближе ко мне, его колени уперлись в край стола по бокам от моих ног. Он взял мой подбородок большим и указательным пальцами, нежно, почти задумчиво.

– Пришёл отказ, – его голос был низким, хриплым от молчания. – Опять.

Он отпустил меня и лёгким движением подтолкнул документ в мою сторону. Я подхватила лист, хмуро вчитываясь.

«Решением Сибирского суда вам отказано в отмене закона о запрете межвидовых связей…»

Сердце упало, замерло, а потом забилось с новой, отчаянной силой. Я пробежала глазами по строчкам, выискивая знакомые отговорки.

«…причина отказа – недостаточность поданной информации… в связи с увеличением насильственных действий в сторону женщин ваше заявление не принято… ссылка на анонимный опросник…»

И в самом низу – размашистая, уверенная подпись: Судья Герц С.В.

Третий отказ. Третий. Мы собирали доказательства, приводили доводы, даже использовали связи Агастуса.

Брат лично говорил с этим судьей, но тот оказался глух ко всем аргументам. «Консервативен, к оборотням относится плохо, а после того, что случилось с его дочерью…» – так сказал мне Гас.

Девушку недавно похитили, нашли через неделю… и судья, обезумевший от ярости, был уверен, что к этому причастны оборотни. Любые. Все. Теперь его предубеждение стало непреодолимой стеной. Очень не вовремя.

Мы могли бы обратиться выше, в Верховный суд, но без одобрения на местном уровне шансы таяли, как снег на мартовском солнце. Наш брак, скреплённый древним обрядом и кольцами-артефактами, для людского закона всё ещё оставался фикцией. Призраком.

Я отложила документ, чувствуя, как по спине ползут мурашки бессилия. Мой взгляд автоматически скользнул по столу, по открытому ноутбуку Сириуса. На экране, поверх юридических справок, была открыта вкладка браузера. Я присмотрелась. Это был не обычный детский магазин. Сайт был стилизован под что-то… иное. Логотип – стилизованная лапа. Цены заоблачные. А модели колясок… они казались массивнее.

Для оборотней.

И не просто оборотней. Медведи. Я нахмурилась.

– Что это? – спросила, указывая на экран.

Сириус, до этого смотревший в пространство, перевел взгляд на монитор. Тень мелькнула на его лице, но тут же была скрыта привычной непроницаемостью.

– Подарок для твоей подруги. За то, что помогла, – пояснил он, его голос стал чуть мягче. – Коляску должны доставить завтра.

Для Лизы. Для маленького медвежонка. Мысль согрела изнутри, на миг отодвинув горечь отказа. Я нежно улыбнулась, представляя, как обрадуется Лиза. После всего, что она пережила…

– Покажи, – попросила я, придвинувшись ближе.

Он развернул ноутбук, и мы вместе стали рассматривать модели. Сириус объяснял особенности. Я слушала, кивала, и постепенно лёд в груди начал таять.

От выбранной им модели я пришла в восторг.

Я полезла по сайту дальше, добавляя в корзину разные мелочи.

– Размеры? – спросила я, глядя на таблицу с размерами комбинезончиков.

Сириус нахмурился, откинулся в кресле и на мгновение задумался, глядя куда-то поверх моего плеча. Потом он поднял руки, как будто прикидывая что-то в воздухе.

– Примерно вот такой. – Он показал руками размер ребенка и выглядел при этом таким озадаченным, что я невольно рассмеялась.

Могущественный альфа, вдумчиво меряющий воображаемого младенца. Что-то тёплое и нежное растеклось по груди. Он посмотрел на мой смех, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки.

– На сайте толком не разберёшь, – решительно заявил он, закрывая ноутбук. – Поедем в магазин.

Мы ехали по вечернему городу, уже не в мрачном молчании, а в спокойной, почти домашней тишине. Он вёл машину одной рукой, другая лежала на моём колене, большой палец время от времени совершал медленные круги по внутренней стороне бедра сквозь ткань джинсов, посылая по коже знакомые, сладкие искры. Я смотрела в окно на проплывающие огни и думала о том, как много я узнала за последние недели. О его отце. Вернее, о том, кто им был.

Сириус рассказал мне всё. Как его «отец», на самом деле был лишь прикрытием. Настоящим отцом, как и предполагал Агастус, оказался Мстислав Мори. Мужчина, который любил его мать достаточно, чтобы вступить в бой за неё. И исчезнуть.

Селеста молчала, старейшины не знали. А номинальный «отец» получил огромные деньги и пожизненное молчание в обмен на безопасность себя и своей истинной пары.

Это была сделка, жестокая и циничная, но в их мире – единственно возможная.

Это знание делало Бранда Мори его братом. От этой мысли до сих пор кружилась голова.

Мы припарковались у большого торгового центра. Магазин детских товаров оказался огромным, ярким. Мы бродили между стеллажами, и Сириус с сосредоточенным видом профессионала наблюдал как я выбираю. Мы накупили много всего, и я очень надеялась, что мы этим хоть немного облегчим жизнь Лизы.

А потом мы зашли в отдел для девочек.

И моё сердце остановилось.

На самом видном месте, на маленькой вешалке, висело платьице. Не просто платье, а самое настоящее платье маленькой принцессы. Белоснежное, из воздушного, струящегося шифона, с кружевными рукавчиками-фонариками и тончайшей вышивкой серебристой нитью по подолу. К нему полагались крошечные носочки с розовыми атласными бантиками.

Оно прекрасно. Мысль ударила с такой силой, что перехватило дыхание. Я осторожно, почти благоговейно, протянула руку и коснулась ткани. Она была нежной, легкой.

Я подняла взгляд на Сириуса. Он стоял рядом, его алые глаза были прикованы к платью. Не к полкам с практичными вещами, а именно к этому маленькому, прекрасному творению. Лицо было серьёзным, внимательным.

– Посмотри.

Он кивнул, не отрывая взгляда. Потом осторожно взял вешалку, повертел её в руках, осматривая со всех сторон.

– Купим, – выдохнула я, и в горле снова встал комок, но на этот раз – от счастья. Порой я становилась слишком эмоциональна и меня мог довести до слез даже чай, который сириус приносил мне по утрам в постель.

Он взял платье и носочки, аккуратно сложил их в корзину поверх покупок. Это была наша первая покупка для неё. Для нашей маленькой принцессы. Ещё не было коляски, кроватки, ещё столько всего предстояло выбрать.

Мы ехали домой поздно, город за окном растворялся в синеве сумерек и золоте фонарей. В салоне царило спокойное, умиротворённое молчание.

И тут на приборной панели ожил экран телефона. Вибрация разорвала тишину, резкая и неожиданная. На дисплее высветилось имя: Агастус.

Сириус нахмурился, его пальцы на моём колене на мгновение сжались. Он взял трубку, не отрывая глаз от дороги.

– Да, Гас? Что…

Голос брата на другом конце прозвучал негромко. Я не разбирала слов, но видела, как лицо Сириуса застывает, как его скулы напрягаются, а взгляд из рассеянно-спокойного превращается в острый, сфокусированный. Он слушал, не перебивая, лишь его пальцы на руле побелели.

– Где? – спросил он наконец, и его голос был низким, как предгрозовой гул. – Когда?.. Понял. Едем.

Он резко свернул на обочину, бросил телефон на панель. Машина замерла, тикал только указатель поворота. Я повернулась к нему, мои глаза бегали по его лицу, по напряженной линии челюсти, и внутри всё сжалось в ледяной комок страха.

– Сириус? Что случилось?

Он не ответил сразу. Закрыл глаза на секунду, тяжело выдохнул, а потом резко завел мотор, включил поворотник и, не глядя в зеркало, рванул обратно на проезжую часть. Но мы поехали не в сторону дома. Мы резко свернули в тёмный переулок, затем на широкую, почти пустую в этот час улицу, ведущую к выезду из города.

Моё сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– Сириус? Что -то серьезное произошло?

Он посмотрел на меня, и в его алых глазах, отражающих свет фар встречных машин, бушевала буря. Ярость. Холодная, расчётливая ярость.

– Машину Борзова кто-то взорвал, – произнес он отрывисто, и каждое слово падало, как обледеневший камень. – Полчаса назад.

40. Встреча

Я сидела в кафе около института, за столиком у большого панорамного окна. За окном кружил мартовский снег, легкий, почти весенний, но от этого не менее холодный. Я медленно ела булочку с корицей, запивая ее ароматным чаем и размышляла о том, как безумно перевернулась наша жизнь за последние недели.

Рядом, растянувшись на стуле, сидел Паша. Он был расслаблен, почти сонно тыкал пальцем в экран своего телефона, изредка фыркая или бормоча что-то невнятное под нос.

Его присутствие было одновременно и обременительным, и успокаивающим. Моя сегодняшняя нянька.

Мысли невольно возвращались к вчерашнему вечеру. Мы приехали к брату в особняк. Воздух был густым от напряжения и запаха гари, который, казалось, въелся в стены.

На диване, откинувшись на спинку, сидел Тимофей Борзов. Целый. Почти невредимый, если не считать вида. Его мощная фигура казалась еще массивнее в обгоревшей одежде. Правая штанина ниже колена была обуглена, через дыру проглядывала кожа – красная, с волдырями и запекшимися подтеками крови. Куртка из плотной ткани с одной стороны пострадала еще сильнее, края обгорели, обнажив темную подкладку. Его лицо было покрыто слоем сажи и пыли, в темных волосах застряли мелкие осколки стекла. Но сам он сидел прямо, его взгляд, острый и холодный, блуждал по комнате, останавливаясь то на Агастусе, то на другом мужчине.

Мой брат сидел в кресле напротив, его поза была напряжена, а лицо хмурым. Как грозовая туча. А еще в комнате находился тот, кого я видела лишь однажды на совете, где судили Игната.

Командир карателей. Мужчина лет пятидесяти с лишним, с морщинистым, с безэмоциональным лицом, коротко стриженными седыми волосами и жесткой, безупречной выправкой военного. На его черной куртке алела нашивка.

Мы с Сириусом вошли, и воздух в комнате сдвинулся, стал еще плотнее. Сели на свободный диван, и Гас, не здороваясь, сразу перешел к делу.

– Повезло, что Тим пнул по колесу, а не сел в эту чертову машину, – сказал он, глядя на Борзова. – Она взлетела на воздух от удара. Взрывное устройство было примитивное. Но прикручено к днищу было на совесть.

Тимофей кивнул, коротко, резко. Он был мужчиной в самом простом и жестком смысле этого слова. Грубоватый, прямолинейный, выкованный из силы и упрямства. В нем не было звериной грации Сириуса или скрытой глубины Агастуса. Он был как скала – непоколебимый и неудобный.

– Не думаю, что целью был именно я, – прорычал Борзов, его голос звучал хрипло, возможно, от дыма. – Слишком топорно. Если бы хотели убрать, сделали бы это иначе. Чище. Это… предупреждение. Или провокация.

– Кому ты перешел дорогу? – спросил седовласый командир. Его звали, кажется, Гордеев. Голос у него был низким, безэмоциональным, как скрежет камня о камень.

Тимофей пожал плечами, и это движение, несмотря на его мощь, выдавало раздражение.

– Список длинный. Каратели никому не нравятся. Но чтобы на такую наглость решились… Нет. Не знаю.

И в этот момент я увидела. Мельчайшую, почти не уловимую тень в его глазах. Микроскопическую задержку, прежде чем он сказал «не знаю». Он что-то скрывал. Догадку, которой он не хотел делиться. Может, потому что доказательств не было. А может, потому что эта догадка была слишком опасной, чтобы озвучить ее здесь и сейчас.

Прежде чем кто-либо успел что-то добавить, в гостиную, не постучав, вошел Бранд Мори.

Он был одет во все черное: длинное пальто, рубашка, брюки, туфли. Его фигура, все еще худощавая после долгого выздоровления, казалась еще выше и уже в этом мрачном одеянии. Весь его вид, от безупречного кроя одежды до мертвенной бледности лица, словно передавал какой-то странный, личный траур. Он кивнул всем присутствующим, его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду – холодный, оценивающий, без тени животного интереса. Потом он вальяжно, с какой-то хищной грацией, опустился в свободное кресло.

Агастус нахмурился, его пальцы сжали подлокотники.

– А ты зачем пришел? Я тебя не вызывал.

Бранд медленно поднял на него взгляд. Он смотрел исподлобья, и этот взгляд, полный тихой, нечеловеческой глубины, заставил холодок пробежать по моей спине. Сириус почувствовал мое напряжение. Его рука, лежавшая на моем плече, слегка сжалась, а сам он придвинулся ко мне ближе, создавая своим телом барьер.

Рядом с ним не было страшно, но от Бранда веяло такой леденящей мрачностью и скрытой опасностью, что инстинкты кричали об угрозе.

– Ты знаешь, зачем я пришел, – произнес Бранд спокойно, почти бесцветно. Его голос был низким и холодным, и таким пустым что меня невольно затрясло от этой омертвелости в нем. Он был как пустая оболочка. Тело без души. – Затем же… зачем я приходил неделю назад и неделю до этого.

Гас выругался тихо, но с такой мрачной силой.

– Я сказал – еще рано. К ней нельзя подходить. Ее состояние…

– Если я пообещаю не подходить к ней, – перебил его Бранд, не повышая голоса, – ты снимешь запрет? Полностью.

В комнате повисла тягучая пауза. Агастус смерил его долгим, тяжелым взглядом, взвешивая не только слова, но и ту незримую угрозу, что исходила от этого переродившегося оборотня.

– Я сниму запрет, – наконец сказал брат, отчеканивая каждое слово. – Но, черт возьми, если ты в течение этих двух недель сунешься сам или через людей, попытаешься забрать ее из больницы – пеняй на себя! Последствия… не самые хорошие. Будешь разгребать сам.

Бранд лишь кивнул, один раз, коротко. Затем поднялся. Его движения были плавными, беззвучными. На пороге он обернулся, его взгляд снова скользнул по нам, и он обронил, словно мимоходом:

– У вас во дворе… очень яркий запах пороха. Насколько я помню о запасах своего отца, такой порох закупается только на юге. У Песчаников.

И он вышел, оставив за собой гробовую тишину.

Именно так мы и выяснили, что во взрывчатке, которая, к тому же, оказалась сколоченной буквально «на коленке», был порох, вытряхнутый из патронов. Порох специфический, с юга. Дальнейшего развития событий я не знала. Сегодня утром Сириус, мой брат и Борзов куда-то уехали вместе – мрачные, собранные, не посвящая меня в детали. А я, наконец, набралась смелости заехать в институт, чтобы написать заявление на академ. Я решила, что отчислятся не буду.

Теперь я сидела в кафе и уже целый час не решалась сделать последние сто метров до университетских дверей. Булочка остыла, чай стал тепловатой неприятной жидкостью.

Я смотрела на снег и думала, что увидев мой уже заметно округлившийся живот, деканат вряд ли будет чинить препятствия. Формальная причина «по состоянию здоровья» будет как нельзя кстати.

– Майя, тебе хоть как придется идти в институт, – раздался рядом голос Паши, прерывая мои размышления. Он отложил телефон и смотрел на меня с выражением предельного, медленно поступающего раздражения. – Нужно уже занести эти чертовы документы. Сириус вообще на учебу забил с того момента, как вы с ним… ну, ты поняла.

Да, я поняла. После того, как мы тогда, под Новый год, так болезненно и жестоко расстались, Бестужев появлялся в институте лишь время от времени, и разговоров об учебе между нами больше не было. Его мир, его обязанности, наша война и наше примирение полностью поглотили все остальное.

Я вздохнула, смирившись с неизбежным. Встала, накинула теплый пуховик, застегнула его, стараясь не стягивать ткань на животе.

– Иду, иду.

Я быстро вышла из кофейни на холодный воздух. Паша догнал меня в несколько шагов, бурча что-то невнятное, но явно раздраженное.

– И что за привычка вечно бегать от меня, а? Если сейчас потеряю беременную жену альфы… Как в прошлый раз подзатыльником не отделаюсь, это точно.

Нам повезло. Когда мы вошли в главный корпус института, видимо, все были на парах. Длинные коридоры были почти пустынны, лишь пара студентов вдалеке о чем-то оживленно спорила, не обращая на нас внимания. Тишина была гулкой, нарушаемой только скрипом наших шагов по старому линолеуму и отдаленным гулом голосов из-за закрытых дверей аудиторий.

Деканат находился на втором этаже. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как с каждой ступенькой внутри завязывается тугой узел из смеси ностальгии, сожаления и облегчения. Здесь была другая жизнь. Иногда простая, а порой и сложная, но чужая теперь.

Я взялась за ручку двери, украшенную табличкой «Деканат », глубоко вдохнула и вошла.

Чтобы тут же замереть не ступив и шага.

В небольшой, заставленной шкафами и стеллажами с папками комнате, у стойки секретаря, с папкой документов в руках стояла Мира.

Моя бывшая подруга. Та самая, что когда-то делила со мной секреты, смех и глупые страхи, а потом отвернулась от меня после того, как моя жизнь превратилась в кошмар, а имя стало грязным. И я по её мнению стала грязной.

Мы уставились друг на друга. Время остановилось, сузившись до пространства между нами – трех метров натертого до блеска пола, заваленных бумагами столов и тикающих часов на стене.

От автора: дорогие мои девочки! Огромное спасибо вам за ваши комментарии и звёздочки и подарки) вы вдохновляете меня каждый день)!

41. Верю

Секретарь, пожилая женщина с острым взглядом, выглядывающим из-за очков в тонкой металлической оправе, подняла на меня глаза. Ее взгляд был внимательным, оценивающим. Он скользнул по моему лицу, задержался на пуховике, будто пытаясь угадать скрытую под тканью форму. Потом, словно вспомнив что-то, она медленно, с подчеркнутой неспешностью, перевела взгляд на стенд с объявлениями слева от своего стола.

Мой взгляд автоматически последовал за ее.

И сердце на мгновение провалилось в пустоту.

Упс.

На стенде, среди уведомлений о конференциях был прикреплен обычный лист с фотографиями студентов и инициалами. И я была в этом списке позора. Гордо примостилась среди прогульщиков в списке на отчисление. Правда на прошлой фамилии но ничего.

Я посмотрела прямо на секретаршу, намеренно игнорируя Миру, чье присутствие я чувствовала кожей справа. Женщина за столом смотрела на меня с каменным, ничего не выражающим лицом, ожидая.

– Я документы привезла, – улыбнулась и положила свою папку на стойку.

Секретарь высокомерно, почти презрительно, подняла тонкую бровь.

– Ну, давай, раз принесла, – протянула она, протягивая руку. Ее пальцы, украшенные скромным кольцом, были тощими и цепкими.

Она открыла папку. Первым делом ее взгляд упал на заявление, где в графе «ФИО» теперь стояло «Громова Майя». Ее глаза сузились. Она бросила быстрый, пронзительный взгляд на меня, потом снова на документы.

– Смена фамилии и имени… – прошептала она наконец, и в ее голосе не было прежней ехидности, лишь осторожность. – В честь чего? Просто так поменяли или… замуж вышли?

Я едва не закатила глаза. Какая ей, в сущности, разница? Но правила игры диктовала она.

– Там, на следующей странице, все данные есть, – произнесла я спокойно, даже слегка устало.

Она снова углубилась в чтение. Я воспользовалась паузой. Отошла на шаг, прислонилась к краю стола и просто стояла. Минуту. Две. Десять. Я чувствовала на себе взгляд Миры. Он был тяжелым, полным немых вопросов и того самого старого, затаенного любопытства, которое когда-то было её постоянным спутником. Она не уходила, держа свою папку, прижатую к груди. Ждала, пока секретарь освободится.

Я поймала взгляд секретаря, которая на секунду отвлеклась от бумаг, и четко, без тени сомнения, сказала:

– Мне, пожалуйста, еще нужно оформить академический отпуск. Пока вы с документами разбираетесь, можно начать?

Я не стала смотреть на Миру. Но краем глаза видела, как она слегка вздрогнула, как ее пальцы сжали папку еще крепче. Она стояла первой. Она ждала. А я влезла. Нагло, спокойно, пользуясь тем, что секретарша была уже не уверена, как ко мне относиться.

Я не могла с собой ничего поделать. Мне просто захотелось так.

Женщина помедлила, кивнула. Делать ей было нечего – я уже была здесь, и мои документы лежали на столе.

– Академический отпуск, – повторила она, уже более официальным тоном. – На основании чего?

– На основании беременности, – ответила я просто, и слова прозвучали в тишине комнаты громко и отчетливо.

За спиной я услышала легкий, сдавленный вздох. Мира.

– Справка? – спросила секретарша, уже механически.

Я молча достала из внутреннего кармана папки аккуратный бланк из частной клиники. Отдала. Женщина пробежала глазами, увидела печати, подписи, сроки. Кивнула, на этот раз она была более благосклонна.

– Я подам ваши документы, – сказала, складывая все листы в отдельную папку. – Но процедура займет время. Нужны согласования, подписи декана… Вам позвонят.

– Спасибо, – кивнула я, не выражая ни особой благодарности, ни нетерпения. Просто констатация.

Я повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь ни на секретаршу, ни на Миру. Паша, стоявший у двери, молча отвернулся и вышел в коридор первым, держа дверь для меня.

И только я сделала несколько шагов по пустому, прохладному коридору, за спиной раздались торопливые шаги.

– Агата! Постой!

Я обернулась. Мира, выбежала следом. В душе всколыхнулась память как будто кто -то кинул камень в воду и поползли круги воспоминаний. Мы когда-то делились всем, а потом… Потом жизнь развела нас по разные стороны баррикад, сделанных из молчания, обид непринятия. Она выглядела растерянной, ее лицо было бледным, а в глазах читалась искренняя, щемящая тревога.

– Меня зовут Майя. Майя Громова.

– Я… – она запнулась, ловя дыхание и с испугом смотря на меня. Но быстро пришла в себя – Я хотела извиниться. За… за свой поступок тогда. Я не права была. Совсем. Я… я хочу наладить отношения. Мы же… мы же подруги.

Она произнесла это последнее слово с такой надеждой, что у меня внутри что-то оборвалось. Я смотрела на нее – на эту милую, хрупкую девушку, которая когда-то была моим убежищем, а потом стала частью проблемы. Я видела в ее глазах раскаяние. Искреннее, наверное. Но я также видела пропасть, которую не могла перепрыгнуть.

Эта дружба сломалась. Не из-за одного поступка. Из-за тысячи мелких трещин, недоверия, разных скоростей, с которыми мы неслись по жизни. Мы оказались по разные стороны. У нее брат, его мир, его тень. Клан с которым у Сириуса нет никаких договоренностей. Как бы сейчас не пытались строить мост, он не выдержит первого появления её брата на траектории взгляда моего альфы. Моего мужа.

– Не стоит, Мира. Не надо. У нас у каждой своя жизнь теперь. Свои дороги.

Я видела, как ее лицо дрогнуло, как надежда в глазах погасла, сменившись болью и пониманием. Она кивнула, едва заметно, беззвучно. Слов не было.

Я развернулась и пошла по коридору навстречу Паше, который ждал у выхода. В спину мне больше не сверлили взглядом. Было только эхо моих шагов и тихая, горькая ясность в душе.

Некоторые двери закрываются навсегда. И это не трагедия. Это просто факт.

***

Машина резко остановилась у парадного входа, гравий хрустнул под колесами. Паша, не заглушая мотор, развернулся ко мне на водительском сиденье.

– Мне нужно в гараж. Разберусь, вернусь через пару часов. Ты… – он кивнул в сторону особняка, – не шляйся одна, ладно? Сириус убьет.

– Не буду шляться, – вздохнула я, открывая дверь. – Спасибо, Паш.

Он махнул рукой, уже отводя взгляд на телефон, и машина с рычанием рванула в сторону выезда, оставляя меня одну на пороге.

Тишина после шума двигателя показалась оглушительной. Особняк стоял, огромный и молчаливый, погруженный в сонное послеобеденное спокойствие. Я вошла внутрь, скинула пуховик на резную вешалку и, прислушиваясь к тишине, направилась в сторону кухни.

И почти наткнулась на Селесту.

Она стояла в полутемной гостиной, у огромного камина, в котором тлели последние угли. В руках она держала серебряную рамку с фотографией, но не смотрела на нее. Ее взгляд был устремлен в окно, на серый мартовский лес за территорией. Поза ее, обычно такая прямая и гордая, казалась сломленной, а в уголках глаз, подчеркнутых мягким светом от окна, блестели непролитые слезы. Она была погружена в себя настолько, что не заметила моего приближения.

Она такая… одинокая. Мысль ударила неожиданно и остро. Сильная, прекрасная. Сейчас она выглядела просто уставшей и очень грустной женщиной.

Я кашлянула, тихо. Она вздрогнула, резко повернулась и убрала рамку на полку.

– Майя, ты вернулась. Как в институте?

– Оформила академ.

Наступила неловкая пауза. Воздух был густым от невысказанного. Я посмотрела на ее бледные, сжатые пальцы, на складку печали между бровей, и предложение вырвалось само собой, прежде чем я успела его обдумать.

– Селеста… а давай испечем блинов?

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление, почти растерянность.

– Блинов? – повторила она, как будто услышала слово на неизвестном языке.

– Да. Просто так. Для души. Мне… мне хочется чего-то простого. Домашнего.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом ее губы дрогнули в слабой, но уже более живой улыбке.

– Знаешь, – сказала она, и в ее голосе впервые зазвучала легкая, смущенная нота, – я… я не очень умею готовить. Точнее я не умею. Совсем. У нас готовили всегда повара.

Это признание, такое простое и уязвимое, стерло последние остатки формальности между нами.

– Ничего страшного, – улыбнулась я в ответ. – Я покажу. Это не сложно. И даже… весело.

Мы отправились на кухню. Она достала из шкафов миски, муку, яйца, молоко, с некоторой опаской. Я распоряжалась, объясняя пропорции, и скоро мы обе были по локоть в муке.

Первые два блина, естественно, вышли не очень. Мой порвался при перевороте, ее – прилип и немного подгорел. Мы посмотрели друг на друга над дымящейся сковородой и рассмеялись. Настоящим, легким смехом, который разорвал ледяную пленку грусти в воздухе.

– Катастрофа, – констатировала Селеста, сгребая лопаткой свой неудачный эксперимент.

– Ничего, первый блин всегда комом, – успокоила я ее, наливая новую порцию теста. – Смотри, вот так, плавно…

И пошло-поехало. Скоро на тарелке начала расти стопка золотистых, ажурных блинов. Мы напекли их много, и Селеста, освоив азы, даже начала импровизировать. Одни мы начинили тушеным мясом с луком, другие оставили просто сладкими – для варенья и сметаны.

Работая, мы болтали. Сначала о пустяках – о погоде, о том, как быстро растает снег. Потом разговор как-то сам собой перетек на Сириуса.

– Он был ужасным сладкоежкой, – сказала Селеста, смазывая маслом горячий блин. На ее лице играла нежная, ностальгическая улыбка. – Безумно любил все сладкое. Мне приходилось прятать конфеты, печенье, варенье… Но он все равно находил. Или прислуга его баловала. Не могли устоять перед этим взглядом, знаешь ли. Большие такие глаза, смотрел и все, сердце растаяло.

Она засмеялась, коротко и звонко, вытирая тыльной стороной ладони мучную пыль со щеки.

– И вот однажды он просыпается утром, а у него щеки, как два спелых помидора! Красные, горячие. В мелкую пупырку. Диатез, конечно. Наш доктор чуть не поседел. Пришлось все сладкое убрать под жесткий-жесткий запрет. И тогда мы все чуть не поседели. Я уверена у меня тоже есть седые волосы просто их не видно!

Она помолчала, помешивая мясную начинку, и ее смех стих, сменившись смесью любви, гордости.

– Я тогда поняла, что дипломатия и Сириус это две несовместимые вещи, – произнесла она, и в ее голосе снова задрожали смешливые нотки. Она обернулась ко мне, ее глаза блестели. – Ты не представляешь, что этот поганец вытворил!

Она села на кухонный стул, отложив лопатку, и начала размахивать кухонным полотенцем, уже задыхаясь от смеха.

– Ему было пять лет! Пять! И он… он пошел вон в тот лесок, – она махнула полотенцем в сторону окна, – и полез на дерево! Чтобы добыть себе мед! Потому что если нельзя конфет, значит, надо найти альтернативу! Логично же?

Я слушала, и мое сердце сжималось то от умиления, то от смеха. Я видела это: маленького, упрямого мальчишку с решимым взглядом алых глаз, карабкающегося на высокое дерево.

– Его, конечно, погрызли пчелы, – продолжала Селеста, вытирая уже настоящие, смешные слезинки с ресниц. – А мне пришлось снимать его оттуда. Я тогда в новом платье была, шелковом, очень красивом… и полезла за ним. Мы вернулись… о, боги! – она закатила глаза, но смех не утихал, – грязные, в смоле, и погрызенные! У меня губы распухли, как… как клювы у уток на картинках в журнале по сельскому хозяйству! А у него одна щека вот такая! – она показала размер с небольшой апельсин.

Она сидела, трясясь от беззвучного смеха, облокотившись на стол, и в этот момент она казалась такой счастливой.

Я смотрела на нее и видела. Видела того самого мальчика, который был готов на все на пути к цели. Время шло, он становился взрослее, сильнее, целеустремленнее.

Менялись масштабы: не мед из улья, а любовь женщины, не дерево во дворе, а стена запретов и врагов. Но суть оставалась той же. Если нельзя – он найдет способ. Если преграда – он перелезет, пересилит, сломает. Ради того, что считал своим.

– Он всегда таким был?

Селеста перестала смеяться. Ее взгляд стал мягким, глубоким, полным материнской мудрости, что прощает любую дерзость, потому что видит в ней силу.

– Всегда, – подтвердила она. – И это… это и проклятие, и благословение. С ним никогда не было легко.

Мы допекли последний блин, накрыли на стол в маленькой столовой. Мы ели горячие блины с мясом, поливая их сметаной, потом пробовали сладкие с малиновым вареньем.

***

За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в густые, бархатные тона. Я укуталась в мягкое, тяжелое одеяло, подложив под бок специальную подушку, и почти провалилась в сон, убаюканная сытостью и спокойным вечером.