Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

8. Загадка

– Ломай дверь нахуй.

– Сириус, оттуда несет пиздец. Там точно труп.

Бестужев перевел взгляд, в котором пылал адский огонь, на Леона. Тот стоял с каменным, безэмоциональным лицом, но в его позе читалась та же готовая к взрыву напряженность. Паша, не дожидаясь дальнейших приказов, выхватил у Леона лом и с короткого, мощного размаха всадил его в стык между дверью и косяком, прямо в место, где скрывался замок. Удар был такой силы, что металл с хрустом вошел в дерево почти наполовину. Дверь с жалобным скрипом отскочила внутрь.

Трое оборотней ввалились в квартиру, и воздух, густой и сладковато-прогорклый, ударил им в нос. Картина, открывшаяся их взорам, была ужасающей в своей будничной, констатирующей жестокости.

– Сука, – Сириус выругался сквозь плотно сжатые зубы, и в этом одном слове был весь его гнев, отчаяние и стремительно рушащаяся надежда.

Его информатор был мертв. И явно уже с неделю. С момента той последней, роковой СМС: «Нашел кое-что по твоей Агате. Встречаемся. Важно». Злость за то, что он проигнорировал его, занятый своими душевными терзаниями, сжигала изнутри хуже аконитового дыма. Он оглядел комнату. Следов борьбы практически не было. Человеческие стражи порядка, наверняка, сочли бы это несчастным случаем или тихим уходом из жизни. Но для нюха Сириуса все было ясно, как белый день на снегу.

– Его отравили, – тихо констатировал Паша, присаживаясь на корточки рядом с распухшим, посиневшим телом. – Вонь такая, что тут самому сдохнуть можно от отравления.

Сириус подошел к компьютеру на заваленном бумагами столе, тыкнул пару кнопок. Ничего. Мертвый экран. Он принюхался, его ноздри вздрогнули.

– Сука. Кто бы ни сделал это, он был здесь. Пытался замести следы, залить технику, чтобы та сгорела. Примитивно, но эффективно.

– Сириус, посмотри сюда.

Бестужев повернулся, следуя за взглядом Паши, упершимся в стену. Среди разномастных бумаг и схем висела ничем не примечательная картинка, распечатанная на цветном принтере но в рамке. Камень в разрезе. Красивые, слоистые узоры.

– Это агат, – произнес Паша, снимая рамку со стены. Он ловко вскрыл ее и вынул из-под изображения пожелтевший, истончившийся от времени вырезок из газеты.

Сириус взял его в руки. Бумага пахла пылью, временем и едва уловимым – страхом. Он пробежал глазами по заголовку, и его собранное в маску ярости лицо нахмурилось.

«Страшное известие сегодня с утра потрясло наш город! Стало известно, что судья Громов Мирослав и вся его семья были жестоко убиты в своем доме! Налетчики были грабителями и ради наживы не пожалели даже маленьких детей. Прощание пройдет по адресу...»

Сириус помнил это дело. Убийство судьи Громова. Он был там на прощании вместе с отцом. Все кланы были там. Никто не верил в байку про грабителей. Покойный судья был гигантом, сильным и справедливым, его уважали даже враги. Одаренный.

Говорили, он мог одним словом остановить назревающую войну. Его старший брат, занявший пост, тем временем, даром не обладал вовсе. Но к чему его информатор хранил эту пожелтевшую заметку? Какая связь между убитым судьей и Агатой?

– Нихера не понимаю... – зло прорычал Леон, ломая пальцы. – Блять, вот вечно он все зашифрует, потом сиди, бошку ломай, что он хотел сказать.

– Не было у него времени шифровать, – возразил Паша, указывая на темное, бурое пятно на обратной стороне рамки. – Он знал, что умирает. Рамка в крови. Пора валить. Нас не должны тут видеть. Те, кто его убил, поняли, что он нарыл то, что не должно было всплыть. И убрали его. И скорее всего за домом следят. Нас видеть не должны тут.

Они вышли из квартиры, прикрыв изуродованную дверь. Местные, почуяв неладное, вызовут ментов, те найдут тело. А Бестужев позаботится о всех расходах. Этот человек был верен ему, был частью его сети. И он заплатил за эту верность жизнью.

Сев в машину, все трое достали баллончики с «Призраком» и обработали себя едким спреем. Дышать стало чуть легче, но мысли продолжали душить, тяжелые и безысходные. Ситуация заходила в тупик. Он не мог найти Агату.

Он уже приезжал к ее матери, дверь не открыли. Караулил дом. Свет не появлялся вовсе, словно его и не было. Она могла не приехать из гостей. Он смутно помнил тот разговор Агаты с матерью по телефону. Но куда она уехала и поехала ли к ней Агата после их расставания– данных не было.

Искать открыто теперь, после убийства информатора, было смертельно опасно. Она не появлялась в институте, исчезла из общежития, не брала трубку. Даже Лиза, ее подруга, будто испарилась. Все данные о ней были тщательно изъяты арбитрами из всех баз.

Единственное, что не давало ему окончательно сойти с ума, ее запах. На заднем сиденьи лежала свернутая простыня, которую он нашел в ее бывшей комнате в общаге. Остальные её вещи в пакете поместились. Те, что она оставила там. Он забрал все.

Она была там в ту ночь. После того, как он выгнал ее. На простыне были бурые пятна. Ее кровь. Он ненавидел себя лютой, беспощадной ненавистью. Как он мог так ее швырнуть? Она такая маленькая. Хрупкая. Он представлял, как она упала на осколки, и его собственное нутро сжималось от боли.

– Сириус, ты дома был? – голос Леона вернул его к реальности.

– Нет.

– А надо заехать. Там одна из горничных пишет мне, что у вас дома скандал, – тихо сообщил Леон.

– А почему она пишет тебе? – с едкой усмешкой ввернул Паша, прикуривая сигарету. Сириус краем глаза отметил, что раньше не замечал за ним такой тяги.

– Тебя это ебать не должно, – отрезал Леон. – Важен сам факт.

Паша усмехнулся, затягиваясь и выпуская струйку едкого дыма.

– То, что ты начал трахать человеческую бабу, которая трудится горничной в доме нашего Альфы, в принципе ебать, конечно, никого не должно. Но что-то это подозрительно.

Леон перевел взгляд на Сириуса, и в его глазах читалась нешуточная тревога.

– Сириус, что ты собираешься делать, когда найдешь свою человеческую женщину? – Он намеренно выделил слово «человеческую».

Сириус перевел на него уставший взгляд.

– Буду продвигать закон о разрешении связи с людьми. А почему это тебя так волнует?

Леон молча кивнул, а потом, резким движением, закатал рукав своей толстовки. Сириус схватил его за руку, его пальцы впились в кожу друга. На запястье Леона, чуть ниже сгиба, переливалась слабым серебристым светом свежая, четкая метка.

– Как? – прошипел Сириус, его глаза расширились. – Она же человек! Как она на тебе поставила метку?!

Леон вырвал руку, закатывая рукав обратно.

– Беременная. Она может поставить метку, только пока беременна. И только по собственному желанию.

Запах гари пропитал салон. Бестужев и Леон повернулись, уставившись на Пашу. Тот сидел с открытым ртом, в немом неверии пялясь на друзей. Сигарета выпала из его руки и прожигала обивку дорогого салона.

– Ты встретил истинную? – потерянно прошептал Паша. – И она… человек?

Леон хмыкнул, но в его голосе не было насмешки, лишь усталая обреченность.

– Да, человек. Метку ей можно поставить в любой момент. Но она может поставить метку тебе только пока беременна, и только по собственному желанию.

Сириус кивнул, мозг лихорадочно обрабатывал информацию.

– А если метка только у нее? Или… метки нет вообще?

Леон покачал головой, и его лицо стало мрачным.

– Это очень плохо. Тогда риск смерти во время родов, даже во время вынашивания, возрастает в разы. Ребенок всегда будет оборотнем, и он будет тянуть из нее столько, сколько она дать ему не способна. В ход пойдут ее жизненные силы. Она будет таять на глазах. И в конце концов… хорошо, если доносит. А бывает так, что они сгорают в середине срока.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Паша, не отрывая шокированного взгляда от друга.

– От врача. У нас в городе есть клиника. «Лунная соната». Туда мы ходим вместе наблюдаться. И там, скорее всего, она будет рожать.

Сириус слушал, и в его душу закрадывался ледяной ужас. Его друг, который всегда с презрением отзывался о людях, нашел свою истинную пару и поставил на ней метку, наплевав на все законы. И он держал это в тайне, зная о страшных рисках.

– И как ты собирался держать это в тайне? – тихо спросил Сириус.

Тот выдохнул, упираясь локтями в колени и прикрывая лицо руками.

– Никак. Думал, поговорю с тобой и уеду отсюда куда-нибудь на юг. Где она сможет выдохнуть спокойно. Где я не буду бояться, что за мной придут арбитры, разорвут меня в клочья, ее посадят, а ребенка передадут моему отцу и его пизданутой на голову сестре.

Сириус кивнул. Он все понимал. Слишком хорошо понимал. Он завел машину, и они сорвались с места, помчались к особняку его родителей. Подъехав к мрачному, похожему на крепость зданию, Сириус скинул Паше ключи от своей квартиры.

– Слушай, у меня есть кое-какие подозрения. Паш, ты не мог бы посмотреть в моей квартире? Ключи от квартиры Агаты должны быть где-то в коридоре. Пока мы здесь с Леоном, съезди, посмотри.

Паша кивнул, его обычная насмешливость куда-то испарилась.

– Я могу взять твою тачку?

Сириус достал ключи от своей мощной ауди и кинул их другу. Тот ловко поймал, прыгнул за руль и помчался прочь, оставляя за собой облако снежной крупы.

Едва переступив порог особняка, они услышали его. Скандал. Голос его отца, ревел, заглушая все остальные звуки, его было слышно, казалось, на всех трех этажах. Голос матери был не слышен вовсе.

Леон двинулся за Сириусом, но тот резко остановил его жестом.

– Иди к своей паре. Проследи, чтобы ее никто не тронул. Отец в гневе просто отбитый на голову.

Леон, не споря, кивнул и сорвался с места, побежав по знакомому только ему направлению вглубь дома. Сириус же, двинулся на звук этого безумного рева. Он уже начал различать слова.

– Как ты мне это объяснишь?! Давай, скажи что-нибудь! Что ты молчишь?!

Послышался резкий, звонкий звук удара по плоти. Сириус ворвался в кабинет отца.

Увиденное заставило кровь застыть в его жилах. Его мать, сидела на полу, прислонившись к дивану. Она прижимала ладонь к щеке, из разбитой в кровь губы потекла алая струйка. Но не это было самым шокирующим. Ее глаза, полные не боли, а холодной, бездонной ненависти, были прикованы к фигуре отца. И в комнате… в комнате пахло аконитом. Резко, густо.

Он рысканьем взгляда нашел источник – за вазой на камине стояла хрустальная палочка для размешивания, от которой и исходил этот дурманящий, ядовитый запах. Отец был пьян. Не просто выпив, а пьян аконитом, что делало его в сотни раз опаснее и непредсказуемей.

Гиен пошатываясь, стоял над ней, замахнувшись для нового удара. Сириус подскочил к нему с такой скоростью, что тот не успел даже среагировать. Мощный удар в грудь отшвырнул Альфу клана через всю комнату. Тот с глухим стуком врезался в стену, осыпав штукатурку, и покатился по полу.

– Мама! – Сириус бросился к ней, хватая ее за плечи.

Женщина вздрогнула и вцепилась в него, ее пальцы впились в его куртку.

– Он узнал, Сириус, – ее шепот был прерывистым, губы тряслись, зубы стучали так, что речь давалась с трудом. – Он все узнал.

– Что узнал? – тихо, но властно спросил Сириус, заглядывая ей в лицо. Она была смертельно бледна, ее изящные черты искажены страхом, который он не видел в ней никогда.

Она прижалась к нему, и ее шепот прозвучал прямо в ухо, словно страшная исповедь:

– Он узнал, что… что он тебе не отец.

От стены послышалось злобное, захлебывающееся рычание. Гиен с трудом поднялся на ноги, вытирая окровавленный рот.

– Всю жизнь… всю жизнь я это подозревал! – он выплюнул слюну с кровью на дорогой персидский ковер. – Не мог у меня родиться такой ублюдок! Чудовище! Ты, сука, провернула это вместе со своим папашей! Выставила меня посмешищем! Дураком! Клоуном, держащим место для твоего сынка! Я мог занять его по праву сильного! Мог, блядь! Но нет!

Он пошатнулся, но удержался на ногах, его взгляд, полный чистейшей, немотивированной злобы, впился в Сириуса. Вся жизнь Сириуса, все его воспоминания, вся картина мира перевернулась в этот момент с ног на голову. Они же были истинной парой! На его матери была метка, настоящая, переливающаяся серебром на шее, не такая огромная, как у Лены, но большая и заметная.

– Как?! Одно понять не могу… – Гиен прошипел, его глаза безумно блестели. – Как вы, суки, метку подделали? Как?! Отвечай!

Женщина молчала, прижимаясь к сыну, ее всю трясло. Тишина в комнате стала звенящей, давящей.

– Молчишь? – Гиен хрипло рассмеялся. – А, впрочем, неважно! Арбитры во всем разберутся! Тебя, суку, за то, что с отцом провернула… Повезло твоему папке, что он сдох, тварь! А я займу это место! По праву сильного! А тебя ублюдок – его взгляд, острый как бритва, перевелся на Сириуса, – грохнуть тебя прямо здесь и сейчас. Вместе с ней.

Бестужев-младший медленно выдохнул, заставляя бушующий ураган внутри себя утихнуть, превратиться в ледяной, сконцентрированный штиль. Он отпустил мать, выпрямился во весь свой мощный рост и посмотрел на человека, которого до этого дня считал своим отцом.

– Ты бросаешь мне вызов? – его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что Гиен невольно отступил на шаг. – Ты готов сейчас бросить мне вызов? За место главы клана?

Гиен побледнел, слюна брызнула с его губ.

– Зови старейшин! Мы будем биться с тобой, щенок!

Сириус улыбнулся. Это была не улыбка радости. Это был оскал хищника, видящего перед собой долгожданную добычу.

– Да будет по-твоему.

9. Потеряна

Я вернулась в общагу лишь для того, чтобы навсегда вычеркнуть ее из своей жизни. Это место, когда-то бывшее символом новой, независимой жизни, теперь пахло чужими духами, тоской и поражением.

В кармане моей тонкой куртки лежал сложенный вчетверо листок – заявление на отчисление. Бумажный свидетель того, как рушатся все мои планы и надежды.

Решение далось тяжело, с бессонными ночами и горькими слезами, но другого выхода не было. Здесь, в этих стенах, для меня больше не было места. Ни в аудиториях, ни в этой комнате, ни в том будущем, которое я когда-то себе рисовала.

Больше не было смысла цепляться за хрупкое чувство безопасности. От моей прежней жизни тут осталась лишь горстка вещей, брошенных в день моего бегства. Сегодня я пришла за ними. Пора поставить жирную, окончательную точку.

Тихо толкнув дверь, я замерла на пороге. Воздух был спертым, пахло чужим парфюмом и одиночеством. Тут кто-то жил. Неужели новую девочку подселили? Наврятли Сара сюда вернулась. Мой взгляд сразу же, словно магнит, притянулся к кровати у окна – моей бывшей кровати.

Она была абсолютно пуста. Застелена казенным пледом в рубчик, безобразным и бездушным. Ни моей простыни, ни подушки. Сердце сжалось от острой, ноющей боли. Это был последний, ничтожный оплот моего прошлого, и его стерли с легкостью, словно стирают пыль с мебели.

Ладно, хоть в шкаф убрали, – безрадостно подумала я, заставляя себя сделать шаг внутрь. Половицы жалобно заскрипели под ногами, будто оплакивая мое возвращение.

Я уже тянулась к ручке шкафа, как вдруг дверь в комнату с грохотом распахнулась, заставив меня вздрогнуть и обернуться. На пороге, запыхавшаяся, с глазами, полными не столько удивления, сколько чистейшей паники, стояла Сара. Она смотрела на меня, как на призрак, явившийся нарушить ее хрупкий покой.

– Ты что здесь делаешь? – выдохнула она, и в ее голосе звучал неподдельный страх.

Я нахмурилась, отводя взгляд. Видеть ее было последним, чего мне хотелось. Наши отношения не сложились с самого начала, и после того, как Сириус проявил ко мне интерес, ее тихая неприязнь превратилась в откровенную вражду. Её нападение и избиение. Столько мелких пакостей, столько ядовитых слов… Мне в жизни никто не делал так гадко просто за то, что я есть.

– Я пришла за своими вещами, – ответила я, и мой голос прозвучал плоским, лишенным всяких эмоций. – Чтобы забрать их и навсегда забыть это место, как страшный сон.

Сара метнула взгляд на шкаф, потом на меня, и ее лицо исказилось странной, нервной гримасой.

– Ты что несешь? Какие вещи? Их уже забрали.

В воздухе повисла звенящая тишина, тяжелая и удушающая. Мои пальцы сами разжались. Я резко, почти яростно, распахнула дверцу шкафа, и у меня перехватило дыхание.

Полки были абсолютно пусты. До стерильности. Ни одной моей кофты, ни папки с черновиками стихов, ни старого ноутбука. Ничего. Только голые, пыльные доски, на которые падал бледный свет из окна. От моей жизни не осталось и следа.

Я медленно обернулась к Саре, и по моей спине пробежал ледяной холодок, несмотря на душное тепло в комнате.

– Кто? – прошептала я, и голос мой сорвался. – Кто забрал?

Сара отвела глаза, нервно теребя край своей модной кофты. Она не смотрела на меня.

– Сириус приходил. И все унес.

Словно кто-то вылил на меня ушат ледяной воды. Зачем? Зачем ему это? Неужели мало того, что он вышвырнул меня на улицу, как надоевшую игрушку, без права на защиту?

Он пришел и забрал этот жалкий огрызок моей самостоятельной жизни, последние крохи того, что было до него? Он растоптал все, во что я позволяла себе верить, а теперь пришел и забрал даже это? Мои старые, дешевые вещи, которые и гроша ломаного не стоили, но были моими? Он знал, знал, что я не смогу просто пойти и купить новые. Он сам выбросил почти все мои старые вещи . Те, что он мне купил я не забирала из его квартиры... Это была не просто жестокость. Это было надругательство. Полное, окончательное, стирающее меня как личность.

Я захлопнула дверцу шкафа с такой силой, что стекло задрожало, а Сара вздрогнула. Во мне что-то рванулось, какая-то последняя плотина, сдерживающая бушующую внутри смесь из горькой обиды, ярости и унижения. Меня затрясло, по телу прошел нервный озноб, и я сжала кулаки, чтобы не расплакаться прямо здесь, перед ней.

– Зачем? – выдохнула я, и в этом вопросе была вся моя сломленная душа. – Зачем он это сделал?

– Я не знаю! – почти взвизгнула она, и в ее голосе слышалась та же животная боязнь, что была в ее глазах. – Он ничего мне не говорил! Он просто был здесь, собрал все твои вещи в коробку и ушел. Он был… не в себе. Злой. Очень.

Я сглотнула ком, вставший колом в горле. Слезы жгли глаза, но я не позволила им упасть.

– Давно это было?

– Нет, буквально на той неделе, – затараторила Сара, мотая головой. – Агата, где ты была? Ты хоть понимаешь, что он ведь искал тебя. Везде.

Она сделала шаг ко мне, и я увидела в ее глазах неподдельный, первобытный страх. Не за меня. А за себя. Она боялась его. Боялась последствий.

– Мы здесь все ходили по струнке! – ее голос сорвался на шепот. – По всему институту тут просто ад творился! Он с Брандом Мори подрался. Прямо во дворе! Там такая бойня была… крови, крики… Наследник Медведей теперь в больнице, ты понимаешь? Все ходят тише воды, ниже травы, боятся ему на глаза попасться. Он ведет себя как абсолютно неадекватный!

Я горько усмехнулась. О да, его «неадекватность» я ощутила на своей шкуре в полной мере. Месяц назад он не удостоил меня ни словом, ни взглядом, когда я, униженная и раздавленная, пыталась понять, в чем моя вина. А теперь сам ищет? Что ему от меня нужно? Добить? Убедиться, что его «вещь» окончательно сломана? Ублюдок. Душевно уродливый, жестокий монстр. И какого черта я, дура слепая, успела влюбиться в него всем сердцем? За что же мне такое наказание? А теперь я ношу его ребенка.

Но все это осталось в прошлом. Пошел он к черту со своими внезапными поисками и запоздалыми чувствами, которых, наверное, никогда и не было. Наплевать. Раз мои вещи он забрал – а я не сомневалась, что они давно выброшены на свалку, – то мне тут делать нечего.

Главное – быть подальше от него. Ноутбук, конечно, жалко. Там все мои курсовые, черновики, несколько гигабайт фотографий из детства… Все, что оставалось от меня, Агаты, а не той игрушки, которой я была для него. Но ничего. Новый заработаю. Руки-ноги на месте. Я выживу. Я должна. Выйду на подработку и заработаю Лизе на витамины. Найду как.

Я резко развернулась и пошла к выходу. Надо бежать отсюда. Пока Сара не догадалась позвонить этому ненормальному и сообщить, что призрак его прошлого наведался в гости. Небось, она спит и видит, как бы выслужиться перед ним, ведь он ей так нравился.

Но Сара оказалась быстрее. Она схватила меня выше локтя, ее тонкие, но цепкие пальцы впились в мое плечо.

– Куда ты? – в ее голосе снова зазвучала знакомая паника.

Я резко, с силой, на которую сама не рассчитывала, вырвала руку. Одарила ее таким ледяным, презрительным взглядом, что она отшатнулась. Как же мерзко было ее прикосновение.

– Тебя это касается в самую последнюю очередь, – прошипела я. – И не смей ко мне прикасаться. Никогда.

Я выскочила из комнаты, почти бегом пробежала по длинному, темному коридору, где когда-то смеялась с Мирой, сбежала по скользкой лестнице и вывалилась на улицу, под слепящий, безжалостный снегопад.

Холодный ветер бил в лицо, слепил глаза, гоняя по асфальту колючие, как иголки, снежинки. Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дикую дрожь в коленях и вытереть предательскую слезу, замерзающую на щеке. Теперь скорее домой. И постараться забыть все это, как самый страшный кошмар наяву.

Не успела я сделать и десяти шагов, отдаляясь от этого проклятого места, как ко мне с двух сторон подошли двое мужчин. Высокие, массивные, в одинаковых темных пальто, словно выросшие из самой метели. Они перекрыли собой ветер, снег и путь к отступлению.

– Агата Серова? – голос того, что был слева, был низким, безжизненным, как скрип двери в склепе.

Я похолодела, ощутив, как по спине побежали ледяные мурашки. Оборотни. И в метре от нас, призрачно возникнув из снежной пелены, стоял черный внедорожник с тонированными до состояния ночи стеклами. Черт. Черт, черт, черт!

Инстинкт самосохранения заставил меня мотать головой, я попыталась сделать глаза широкими и невинными.

– Юлия Цепнич. А что такое? Вы меня с кем-то перепутали.

Мужчины молча переглянулись. Один из них, тот же, что говорил, достал телефон, быстрым движением пальца вызвал на экране фотографию и показал другому. Тот почти незаметно кивнул. У меня в груди все оборвалось и провалилось куда-то в ледяную бездну. Черт. Они сверились. У них было мое фото.

В голове забил набат, громкий, панический, кричащий только одно слово – БЕГИ!

Я резко развернулась на 180 градусов, собираясь рвануть с места, отчаянно, куда глаза глядят. Но они были быстрее. Тот, что справа, схватил меня. Крепко, по-волчьи, так что боль, острая и безжалостная, прошлась по руке, отзываясь эхом во всем теле.

– Отпустите меня! – я закричала, начала брыкаться, вырываться, но его хватка была стальной, неумолимой. – Отпустите, я сказала! Кто вы вообще такие? По какому праву?

– Не дергайтесь, пожалуйста, – тот же безэмоциональный, ледяной голос. – Мы отвезем вас к господину Сириусу.

От этих слов меня вывернуло изнутри. Нет. Только не это. Только не к нему. Любая неизвестность была лучше, чем оказаться в его руках снова.

– Нет! Отпустите! Я никуда с вами не поеду!

Но меня уже не слушали. Второй мужчина легко, словно я была перышком, подхватил меня и перекинул через плечо. Мир перевернулся с ног на голову. И удар вышиб воздух. Мой живот прострелило болью…

Я билась и кричала, пытаясь привлечь внимание редких прохожих, но ветер и снег словно поглощали все звуки, а те, кто мелькал вдали, лишь торопливо отворачивались и ускоряли шаг. Никто не поможет. Никто не посмеет перечить Сириусу Бестужеву.

Он уже почти дотащил меня до зловещего внедорожника, как вдруг я услышала резкий, яростный визг резины об асфальт, заглушающий даже шум метели.

Приподняв голову, я увидела, как на дорогу, снося снежную насыпь, вылетела черная спортивная машина. Из нее, даже не заглушив ревущий двигатель, выпрыгнул он.

Сириус.

Вид у него был бешеным, нечеловеческим. Глаза горели ярко-алым, адским пламенем, болезненно ярким на его мертвенно-бледном лице. Взмокшие от снега и, возможно, пота белые волосы прилипли к высокому лбу. Он был здесь. И он был в ярости, какой я никогда не видела.

Я увидела, как его взгляд, пылающий, как раскаленный уголь, нашел меня в этой унизительной позе. Он рванулся вперед с низким, звериным рыком, который прорезал вой ветра и врезался мне прямо в душу.

Но мои похитители были быстрее. Тот, что нес меня, швырнул меня, как тюк, на заднее сиденье внедорожника. Они в прыжке вскочили на свои места, и машина рванула с места с таким визгом шин, что у меня заложило уши.

Но… что происходит? Почему он здесь? Почему он смотрел на них с такой же яростью, как и на меня?

В последнее мгновение, пока дверь захлопывалась, я успела увидеть, как Сириус в бессильной ярости схватился за ручку уже отъезжающей машины. Раздался оглушительный, душераздирающий скрежет когтей по металлу. И его крик. Нечеловеческий, полотняный, полный такой боли и ярости, что он врезался мне в память навсегда, жгучим клеймом.

Мы понеслись по заснеженной улице, оставляя его одного посреди метели, одну-одинешеньку с его бешенством. В тот момент, глотая слезы и пытаясь отдышаться на холодной кожаном сиденье, я поняла окончательно и бесповоротно: эти двое забрали меня против моей воли. Но они не были посланы им.

Меня похитили. И теперь везут в неизвестность, которая, возможно, страшнее, чем любая ярость Сириуса.

Дрожь становилась неконтролируемой. Я посмотрела на их непроницаемые спины, на затылки, и дрожащим, сорванным от крика голосом спросила:

– Куда вы меня везете?

Один из них, тот, что был на пассажирском сиденье, медленно, почти театрально, повернулся. Темные очки съехали у него на переносицу, и я увидела его глаза. Желтые. Как у хищной птицы. Холодные, пустые, лишенные всякой эмпатии. В них не было ни злобы, ни удовольствия. Только приказ. Слепая исполнительность.

– Не задавайте лишних вопросов, Агата, – произнес он, и его голос был таким же безжизненным, как взгляд. – Целее будете.

Я молча смотрела в окно, пытаясь запечатлеть в памяти каждый поворот, каждую примету на дороге, но это было безнадежно. Машина петляла, словно пытаясь окончательно запутать и вывести из строя мое и без того перегруженное страхом сознание.