Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

35. Решение

Снег таял на его волосах, превращаясь в холодные, медленные капли, скатывающиеся за воротник кожанки. Сириус не обращал на это внимания. Его взгляд был пустым и остекленевшим, уставленным куда-то вдаль, где за черной стеной леса угадывалось зарево города, в котором ее не было.

Он резко встряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, грубо натянул промокшие штаны и опустился на корточки под раскидистыми, голыми корнями старой сосны. Земля под ними была мерзлой, холод тут же принялся точить кости, но это было лучше, чем тепло салона его машины, припаркованной в десяти шагах. Туда идти не хотелось. Вообще, ничего не хотелось. Кроме одного. Вернуться туда. К ней.

Они сидели вместе совсем недолго. Может, час, может, меньше. Он в облике зверя, огромный белый волк, из шерсти которого подтаял снег и струился пар на холодном воздухе.

И она, его маленькая, беспокойная пташка, закутанная в толстый плед по самые глаза, устроившись между его лапами, под его боком, под его головой. Под его защитой. Ей тут ничего не было страшно.

Он был готов на все. Только бы видеть ее. Только бы чувствовать тепло ее тела через ткань, слышать ровное дыхание и улавливать тот сладкий, невозможный запах. Ее, их ребенка, весны, которая таилась в воздухе.

Он был готов бежать к дому арбитра, даже в самую лютую пургу. Боялся только одного. Что она замерзнет. Что эта безумная, отчаянная авантюра навредит ей или дочери. Что их заметят.

Это был не первый их побег. И если с этим проклятым ультиматумом, в котором он был виноват, ничего не решить – это будет и не последний.

Слава волчьим богам, что она когда-то дала имя моему зверю.

Он злился тогда, до бешенства. «Пушок». «Снежок». Обозвать внутреннего зверя альфы могущественного клана такими дурацкими, домашними кличками… Это было оскорбление. Унижение. Но именно это спасло их сейчас от полной разлуки.

Потому что приказ Агастуса звучал четко. Сириусу Бестужеву запрещено приближаться. Но он ни слова не сказал про Пушка. И пока маленькая, хитрая Майя Громова звала в ночь именно Пушка, зверь внутри него, не ведающий о человеческих законах и приказах, срывался с цепи и мчался на зов своей пары, своей Луны.

Но так больше продолжаться не могло. Зверь изнывал. Он изнывал. По ней. По их дочери, которая росла где-то там, за стенами, невидимая, но ощутимая пульсацией в крови через метку.

Сириус не мог приложить ладони к ее округлившемуся животу. Не мог обнять, вдохнуть запах ее кожи и волос столько, сколько требовала его душа. Его зверь. Не мог охранять ее сон, прижимая к себе, как самое ценное сокровище.

И вина за все это лежала только на нем. Тяжелая, удушающая гиря. Он выяснил за время этой вынужденной разлуки всё. Каждый день ее жизни. Где и кем работала. В чем нуждалась. Что ела. Как мерзла.

Когда пазл сложился в полную, мерзкую картину, он напился в хлам, в одиночку, в своем кабинете. Потом крушил все вокруг. А протрезвев, увидел во сне ее глаза. Полные не боли, которую он причинил, а усталой, бесконечной грусти. И больше не пил.

Теперь только это холодное, трезвое отчаяние, грызущее изнутри.

Сириус ткнулся пальцами в карман, достал смятую пачку. Последняя сигарета. Он встряхнул ее, вытащил, зажал в губах. Зажигалка чиркнула в темноте короткой, ядовито-желтой вспышкой. Он затянулся, глубоко, до хрипа в легких.

Последняя.

Последняя сигарета в этой последней ночи без нее.

Потому что завтра все должно было измениться. Или закончиться.

Агастус Громов был не просто братом его пары. Он был Верховным Арбитром Сибири. И в его руках была не просто личная обида, а закон. Как только ультиматум, дикий и унизительный, был брошен к ногам клана Бестужевых, Сириус понял: пока он не исполнит его, он свою пару не получит. Не увидит. Не прикоснется.

Вот только исполнение упиралось не в него. Оно упиралось в его же клан. В старейшин, для которых публичное наказание альфы, было немыслимым позором.

И, как ни странно, в его мать. Селеста была категорически против. Даже если бы все происходило с глазу на глаз, в кругу своих.

Ты – столп, Сириус. Ты – опора, – говорила она, и в ее глазах горел материнский страх. Она не за клан боялась. За него.

Из мрачных размышлений его вывели шаги. Кто-то тяжело опустился на корточки рядом. Сириус, не поворачивая головы, выдохнул облако едкого дыма.

– Будешь дальше сидеть на мерзлой земле и в будущем клан возглавит твоя дочь.

Голос был низким, насмешливым.

– С чего такие невесёлые мысли посещают твою светлую голову, Леон? – Раздался ещё один голос, и с другой стороны на снег присел Паша.

– Так ты посмотри, как он уселся. Эх, бедная Майя… В таком молодом возрасте уйдёт в монастырь, потому что у кое-кого яйца отмерзли и…

– Леон, завали пасть, – Сириус не повысил голоса, но интонация заставила парня взлохматить волосы и надуться, замолчав.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тающего снега и редкими затяжками.

– Что планируешь делать, альфа? – спросил наконец Паша, доставая свою пачку. Он закурил, и Сириус отметил про себя: Паша уже бросал. Снова начал. Характер Златы, которую тот, дурак, к себе забрал после всего, был хорошо известен. Она ненавидела запах дыма. Хотя и курила сама, но больше для вида. Если Паша снова курит, значит, её острые зубки успели основательно погрызть ему нервы, а может, и не только их.

Сириус знал, что эти двое тайком трахаются. Ему было плевать. Нравится Паше драть эту истеричку? Его дело. Пусть забирает. Паша пускал на неё слюни с самого детства, влюблённый придурок, не видевший никого, кроме своей ядовитой принцессы. Ходили слухи, что и она к нему не равнодушна была, но пока её отец был в силе, девицу готовили исключительно в невесты альфе.

Шаловливые руки Паши сорвали этот цветок первыми. Что парень в ней нашел, Сириус не понимал. Да и не думал об этом.

Его мысли были там, за стеной. Завтра. Завтра он сможет обнять её. Настоящим, человеческим телом, а не шкурой зверя. Вдохнуть её запах, прижать к груди, почувствовать, как их дочь шевелится у него под ладонью. Ему было плевать на всё, что будет после. Никто больше не посмеет сказать ему слово против. Они и так уже наговорили достаточно. Его время ожидания закончилось.

– Завтра, – хрипло произнес Сириус, бросая окурок в снег, где тот с шипением угас. – Всё решится завтра.

Он поднялся, отряхивая с колен налипший снег. Леон и Паша встали следом, их позы выражали готовность. Не к бою. К чему-то более сложному.

Он последний раз взглянул на кромку леса. Скоро он будет рядом.

И ради этого он был готов на всё. Даже на самое немыслимое.

***

Дом встретил его гулкой, спящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине большого зала. Сириус, не зажигая света, скинул промокшую кожанку на пуф около двери.

В слабом отблеске огня он увидел мать. Уснувшую в высоком кожаном кресле у камина. Книга лежала у неё на коленях. Лицо в полумраке казалось усталым и по-человечески уязвимым.

Он сделал шаг, намереваясь пройти мимо наверх, но её веки дрогнули. Она не спала. Или спала слишком чутко. Женщина вскочила с места и уже через мгновение преградила ему путь. В её глазах, отражающих огонь, горело материнское беспокойство.

– Сириус, – её голос был резким шёпотом, режущим тишину. – Что ты задумал?

Он не ответил. Просто обошёл её, направившись к лестнице, чувствуя, как её взгляд впивается ему в спину. Его ноги сами несли его в спальню. В их спальню.

Дверь отворилась с тихим скрипом. Воздух внутри был спёртым, несмотря на уборку. И сквозь запах дорогого мыла, свежей постели и воска для полировки до него донёсся он.

Слабый, едва уловимый, почти стёршийся призрак. Запах. Её. Запах его истинной. И под ним ещё один, тёплый и молочный. Запах их дочери. В последний их раз запах их дочери стал не враждебным. Он не покрывал больше его девочку что бы отпугнуть опасность. Он стал молочным.

Стал тем волшебным ароматом, который имели все беременные от оборотней девушки. Запах материнства. Дети оборотней пахнут молоком до первого оборота.

Они пахнут родителями и молоком. Так говорила его мать когда зашла в комнату и вдохнула запах грустно улыбнувшись.

Сириус замер на пороге, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой и ясной, единственным якорем в этом море тихого безумия.

– Сириус! – Селеста ворвалась в комнату следом, её шёлковый халат шелестел. – Я не позволю! Ты слышишь меня? Я не позволю тебе это сделать!

Он медленно повернулся. В свете лунного света, лившимся из окна, его лицо было похоже на маску из бледного мрамора с двумя пылающими алыми углями вместо глаз.

– То есть мой отец смог… – его голос прозвучал низко, беззвучно, но каждое слово падало, как отточенная сталь. – Он, наследник чужого, враждебного клана, смог выйти один на один в бой чести с твоим отцом. С непобедимым на тот момент Альфой Волков. И победил. Он смог отстоять тебя. Свою пару. А я не могу?

Селеста отпрянула, будто её ударили. Её рука непроизвольно поднялась к горлу, к тому месту, где сияла его метка. Глаза наполнились не слезами, а выжженной болью, что не утихает с годами.

– И где он сейчас? – прошептала она, и её голос внезапно сорвался. – Если бы не этот чёртов бой… он был бы с нами. Если бы мы сбежали тогда, если бы…

– Если бы вы сбежали? – Сириус перебил её, и в его тоне зазвучала ледяная ярость. – Мой отец не был трусом. Он вышел на неравный бой и выиграл своё право. Право быть с тобой. Он не позволил тебе жить в бегах, прятаться и бояться. Он бился за тебя. В моем возрасте с опытным альфой. Он тебя отстоял. А ты… ты предлагаешь мне компромисс? Ждать годами, пока многоуважаемый арбитр «снизойдет» и покажет мне мою же дочь, которая родится, так и не узнав запаха своего отца? Наблюдать, как моя пара, моя Луна, угасает с каждым днём, чувствуя её боль через метку и не имея права даже подойти, чтобы утешить? Это та судьба, которую ты мне желаешь?

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. В нём не было угрозы по отношению к ней. Была лишь сокрушительная, всепоглощающая уверенность.

– Нет… Сынок, конечно нет, я… Я так боюсь за тебя.

– Чего? – Сириус выдохнул, и его плечи слегка опустились, но не от усталости, а от предельного напряжения. – Чего ты боишься? Что я потеряю авторитет на совете? Да плевать мне на их уважение. Я заставлю их бояться. Я заставлю их подчиняться, даже если для этого мне придётся принять сотню ударов кнута на их глазах. Никто не посмеет сказать слово против. А если найдётся смельчак, если кто-то осмелится бросить вызов после этого… – его губы растянулись в оскале, в котором не было ничего человеческого, – …я выйду и вырву этому храбрецу позвоночник через глотку. И все это увидят. И все поймут. Авторитет не даётся. Его берут. И его удерживают. Любой ценой.

Селеста смотрела на него, и лицо медленно менялось. Страх отступал, растворяясь в чём-то другом. В признании. В горьком, болезненном узнавании. Женщина видела перед собой не своего мальчика, а его. Сын говорил его словами. Такого же безумного, такого же безрассудного и такого же неумолимого в своей любви. Той самой любви, что когда-то сожгла её жизнь дотла и оставила после себя лишь пепел воспоминаний и сына.

Селеста опустила голову. Пальцы нервно сжали складки халата, а потом разжались. Когда она снова посмотрела на сына, в глазах была лишь усталая, безоговорочная капитуляция.

– Прости, – прошептала, – прости. Я… я понимаю. Я как никто другой тебя понимаю. – Она выпрямила спину, и в позе появилась железная выправка белой волчицы. Гордой и сильной женщины. – Всё будет сделано. К утру. Старейшины будут здесь. И зал будет готов.

Сириус кивнул, коротко, без слов. Доверия было достаточно. Он повернулся к окну, к темноте, за которой лежал город и дом, где спала его Майя.

Селеста задержалась на мгновение в дверях, её взгляд скользнул по его неподвижной фигуре, по сжатым кулакам.

– Она сильная, твоя девочка, – тихо сказала она уже не как союзник, а как мать. – Сильнее, чем кажется. Как и он был.

И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Сириус остался один. Он подошёл к кровати, провёл рукой по холодной подушке, там, где когда-то лежала её голова. Завтра. Завтра всё изменится. Он сожжёт мосты, разрушит стены, переступит через любые законы – свои и чужие. Ради права дышать этим воздухом, наполненным её запахом, не украдкой, а всегда.

Моя Луна, – пронеслось в его сознании, обращённое к спящей где-то далеко Майе. Завтра я приду за тобой. И больше не отпущу.

От автора: Завтра выходной )

36. Простила

Утро началось со стука в дверь, резкого и не терпящего возражений. Я открыла глаза, ещё не успев стряхнуть с себя остатки тяжёлого, беспокойного сна, в котором смешались тёплый мех Пушка и холодная сталь в глазах брата.

– Быстро одевайся. Выезжаем, – голос Агастуса из-за двери был ровным, но зная своего брата я сразу почувствовала, что-то не так.

Внутри меня все сжалось от страха. Он знает. О Пушке. О наших тайных встречах. Мысль ударила, острая и паническая. Если он знает, всё станет в тысячу раз сложнее.

Запрет ужесточится, последняя лазейка исчезнет. Но выспрашивать сейчас было бесполезно. Я, всё ещё сонная, с сознанием, затянутым ватной пеленой, натянула первый попавшийся длинный свитер и лосины. Быстро умылась и от своей неаккуратности часть волос намочила. Но времени их сушить у меня не было и я промокнув лицо выбежала в коридор.

Агастус уже ждал, держа в руках пуховик. Он молча протянул передал его мне. Скользнул по мне взглядом, быстрым, оценивающимВ его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Эта непроницаемость пугала больше крика.

Мы молча прошли к его машине, новому, мощному внедорожнику, купленному на часть восстановленного состояния. Деньги… Это была ещё одна странность новой жизни.

После того как Гас восстановил права и вступил в наследство, он оформил на меня солидную сумму. Я больше не считала копейки в магазине, не примеряла десять раз одну вещь, с внутренней дрожью глядя на ценник. Но это богатство было призрачным, неосязаемым, как и всё вокруг. Оно не грело. Оно просто было.

Помню, как однажды, он приехал но из гаража так и не поднялся к ужину. Я спустилась в гараж за ним и нашла его в углу. Он сидел на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, в руках – пыльная, засаленная тряпка.

А перед ним, под старым брезентом, угадывались очертания мотоцикла отца. На котором он тайком от всех катал маму. Я присела рядом, осторожно положив руку на его сжатый кулак. Гас не шелохнулся. Его взгляд был прикован к байку, словно он пытался силой воли вызвать из небытия тех, кто когда-то на нём смеялся.

– Они катались ночью, – его голос прозвучал непривычно тихо, хрипло, будто прорвавшись через годы молчания. – Когда все спали. Когда никто не видел. Как два подростка сбегали из дома.

Я закрыла глаза, и передо мной всплыло отрывочное воспоминание: тёплый летний воздух, солнце слепящее глаза и вибрация под ногами. Мамин смех у меня за спиной. Звонкий, беззаботный. Лицо её почти стерлось из памяти. Только темные непослушные кудри, что на ветру развивались. Она была необычной. Не такой как многие кого я знала. Если смеялась то не сдерживалась. Так же как и шутила. Не стеснялась себя. Выгораживала Гаса с его выходками. И в ту ночь не побоялась кинутся наперерез беспощадным головорезам даже понимая, что шансов нет. Она была настоящей.

Украденные мгновения. Украденное счастье.

– Она была счастлива, – продолжил он, и в этих словах была такая пронзительная, не детская боль, что я физически её почувствовала. – Только с ним. Только когда их никто не видел.

И это было худшей правдой из всех. Не то, что они ушли, а то, что они ушли, оставив нас с осознанием того, что счастье существует, но оно недолговечно. Оно уходит. Оно всегда уходит. Оно хрупче хрусталя. И если его не беречь, оно рассыпется крошкой в твоих руках оставив болезненную память.

Сейчас же брат вёл машину с той же сосредоточенной молчаливостью. Он не взял Борзова. Машины карателя не было у дома. Тишина в салоне давила, гудела в ушах.

– Гас, куда ты меня везёшь? – наконец не выдержала я, вцепившись в край сиденья.

Он свернул с главной дороги в пролесок, и я сразу узнала местность. Сердце заколотилось где-то в горле, а пальцы похолодели. Впереди показались кованые ворота особняка Бестужевых.

–К Бестужеву, – отрезал он, и в его голосе не было ни злобы, ни удовлетворения.

Машина проехала через ворота и плавно остановилась на гравии. Агастус выключил зажигание, взял с переднего пассажирского сиденья кожаный портфель, чуть больше обычного дипломата.

– Они приняли условия, – тихо произнес он, выходя и захлопывая дверь с громким звуком который сильно контрастировал с его спокойным лицом.

Мир на мгновение поплыл. Принял условия..? Я отстегнула ремень и выскочила наружу, едва успевая за длинными шагами брата. Портфель в его руке казался зловещим, тяжёлым, наполненным неведомой угрозой.

От мысли, что там может лежать плеть, по спине пробежали ледяные мурашки. Воздух был холодным, мартовским, и каждый вдох обжигал лёгкие.

На крыльце, словно высеченная из зимнего утра, стояла Селеста. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Агастусу, но, увидев меня, смягчился. Губы тронула почти неуловимая, печальная улыбка.

– Здравствуй, Майя. Здравствуй, господин арбитр.

Мой брат лишь коротко хмыкнул, проходя мимо.

– Как-то не по-семейному, Селеста.

Он шагнул в дом, не оглядываясь. Селеста едва заметно подмигнула мне, но не сделала ни шага вперёд. Запрет всё ещё висел в воздухе невидимой, но непреодолимой стеной. Она не могла даже коснуться моей руки.

Внутри дворецкий молча принял мою куртку, и я, чувствуя, как дрожь становится всё сильнее, почти побежала вслед за двумя фигурами, удаляющимися вглубь особняка.

Мы прошли в зал, незнакомый мне. Он не был похож на парадную залу для собраний. Это помещение было ниже, уже, с тяжёлыми каменными стенами и высоким потолком с грубыми деревянными балками. Окна, узкие и высокие, были только на одной стене, пропуская скупые лучи утреннего солнца, в которых плясала пыль. Воздух пах старым камнем, воском и чем-то ещё. Металлическим, холодным.

– Прошу, присаживайтесь, – тихо сказала Селеста.

Мы с Гастом сели на два стула, поставленные несколько в стороне. Я вцепилась в деревянные подлокотники, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Селеста хлопнула в ладоши – звук отдался гулким эхом.

– Георгий! Проводи всех присутствующих.

Дверь открылась, и в зал начали входить старейшины клана Бестужевых. Я узнавала некоторых. Они входили молча, с каменными, недовольными лицами. Лишь некоторые сохраняли нейтральные маски.

Среди них был и тот самый рыжий, что так странно опекал мою мать. Он шёл спокойно, не участвуя в тихом перешёптывании, которое возникло между некоторыми из старейшин. Занял место у стены, сложив руки на груди, его взгляд был устремлён в одну точку на полу.

Тишина стала плотной, давящей. Меня колотило изнутри так, что казалось, стул подо мной вот-вот заскрипит в такт этому бешеному ритму. И вот дверь снова открылась.

Вошел Сириус.

На нём была простая чёрная майка без рукавов, обтягивающая мощный торс и огалявшая руки в татуировках. На его шее, ярко сияла метка. Золотистая лилия, отражение моей. Она пылала, как маяк в этом мрачном зале.

Его взгляд, холодный и неумолимый, медленно обвёл присутствующих. Остановился на самом хмуром из старейшин, который уже поднимался с места.

– Я против, альфа! Это…

– Сядь, – голос Сириуса был тихим, но перекрыл все шёпоты. В нём не было гнева. Была абсолютная, не терпящая обсуждений власть. – Ты здесь в качестве свидетеля от клана. Не более. Твоё мнение о происходящем меня не интересует.

Старейшина, багровея, грузно опустился на стул, скрестив руки. Его взгляд, полный ненависти, сверлил пространство перед собой.

И тогда взгляд Сириуса нашёл мои глаза.

Время остановилось. В этих алых глубинах была буря. Боль, ярость, невыносимая тоска. Мрачная одержимость, что всегда меня и пугала, и притягивала. И сейчас, в этом аду, я видела в ней ещё и решимость. Железную, непоколебимую. Ту, ради которой он был готов на всё.

Меня затрясло с новой силой. Захотелось сорваться с места, подбежать, схватить его за руки, вцепиться, почувствовать под пальцами живую кожу, а не воспоминания.

– Сними запрет, Гас, – прошептала я, зная, что их сверхчувствительный слух уловит каждый звук. Мне было плевать. – Сними, прежде чем… прежде чем начнётся.

– Он ещё не получил своего наказания, – холодно парировал брат, не отводя взгляда от Сириуса. В его тоне звучала злость человека, чувствующего, что его держат в полуправде.

И я знала – он прав. Мы многого не рассказали. Эта правда была только нашей, Сириуса и моей. Грязной, болезненной, нашей. Мы не дети, бегущие жаловаться. Мы взрослые, которые накосячили и должны сами расхлёбывать.

– Гас, – голос мой окреп, в нём зазвучала та самая нота, которую я в себе не узнавала. Твёрдая. Почти приказ. – Сними с него запрет. До того как начнётся.

Агастус медленно повернул ко мне голову. Мне показалось, уголок его губ дрогнул в улыбке. Он кивнул, почти невесомо.

– Сириус Бестужев. Я, Верховный Арбитр Сибири, снимаю с тебя запрет на приближение к Майе Громовой. С этого момента.

Я не помнила, как встала. Ноги сами понесли меня вперёд, к его неподвижной фигуре. Он протянул руки, и мои ледяные, трясущиеся пальцы утонули в его тёплых, твёрдых ладонях. Его большие пальцы провели по моим костяшкам, и это простое прикосновение было как удар тока, как глоток воздуха после долгого удушья.

По моим щекам, предательски, без спроса, потекли слёзы. Одна скатилась быстрее других, оставив горячий след. Сириус, не раздумывая, поймал её большим пальцем, стёр, а потом взял моё лицо в ладони. Его прикосновение было одновременно властным и бесконечно нежным. Он наклонился и поцеловал меня в лоб, отодвинув прядь волос с моего лица. Я вдохнула его запах. Кожу, холод, дым и ту самую, не поддающуюся описанию ноту, что была только его. Дом. Это пахло домом.

В этот момент дверь открылась, и в зал вернулась Селеста. В её руках, свернутая кольцами, лежала плётка. Длинная, из тёмной, отполированной до блеска кожи, с тонкой, гибкой рукояткой. Она лежала в её ладонь, как живая, смертоносная змея.

Я отступила на шаг, вытирая лицо рукавом свитера, и вернулась на стул. Сердце колотилось так, что мешало дышать.

Селеста подошла к центру зала, к Агастусу. Её поза была прямой, а взгляд спокойным и твёрдым.

– Как мать, – её голос, чистый и звонкий, заполнил зал, – я прошу права самой привести приговор в исполнение над своим сыном.

Агастус медленно поднял бровь.

– Почему именно ты, Селеста Бестужева?

– Потому что я – мать. И женщина. Только я могу в полной мере осознать тяжесть проступка, совершённого против беременной женщины, оставшейся без крова и защиты. Только я, давшая жизнь, знаю истинную цену этой жизни и цену того, чтобы её сохранить. Я вправе наказать того, кто этой ценой пренебрег.

В её словах не было истерики. Не было даже осуждения. Была холодная, безжалостная логика, от которой кровь стыла в жилах. Агастус смотрел на неё долго, оценивающе. Потом кивнул, один раз.

– Да. Ты действительно вправе. Только тот, кто дал жизнь, знает всю тяжесть ноши по её сбережению. Я разрешаю тебе привести приговор в исполнение.

Сириус, всё это время стоявший неподвижно, резким движением стянул майку через голову. Ткань мягко шлёпнулась о каменный пол. Его спина, широкая и мускулистая, покрытая татуировками и старыми шрамами, была теперь обнажена. Он повернулся, встав к нам лицом, его взгляд упал на меня, а потом на Агастуса.

– Ей не нужно здесь находиться, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме власти. Просьба.

– Нет, – брат отрезал твёрдо. – Она останется. Она должна видеть. Ты провинился не передо мной и не перед своими старейшинами, Бестужев. Ты провинился перед своей истинной парой. И перед вашим ребёнком. Пусть увидит, как искупается эта вина.

Челюсти Сириуса сжались так, что выступили бугры на скулах. Веки дрогнули. Он кивнул, коротко, и повернулся спиной к матери, встав на колени посреди зала, склонив голову. Его спина, мощная и уязвимая, была обращена к плётке. К своей матери.

И в этот миг я поняла. Окончательно и бесповоротно. Я простила его. За всё. За боль, за страх, за унижение. Потому что в этом смиренном, гордом наклоне головы, в этой готовности принять боль от руки собственной матери было больше силы, чем во всех его победах. Он не боялся потерять лицо. Он боялся потерять нас. И ради этого был готов потерять всё остальное.

Селеста развернула плётку. Кожа мягко шуршала. Она отступила на шаг, занеся руку.

Дорогие мои девочки! Эта глава далась мне очень тяжело и я очень надеюсь что она вам понравится. К этой главе также есть видео встречи Сириуса и Майи(очень нежое):)