Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

15. Пушок

Врач, пожилой мужчина с усталыми, но внимательными глазами, осмотрел меня, прослушал, измерил давление и снова покачал головой, на его лице застыла маска профессиональной озабоченности.

– Я вынужден оставить вас до утра под наблюдением, – заключил он, снимая стетоскоп. – Вы в положении и пережили сильнейший стресс. Нам нужно убедиться, что с малышом все в порядке, и стабилизировать ваше состояние.

Сердце екнуло. Я украдкой взглянула на дверь, за которой, как я знала, дежурила та самая бледная медсестра.

– Доктор, можно… не говорить о моем положении человеку, который нас привез? – попросила я тихо, почти шепотом.

Он нахмурился, его взгляд стал изучающим.

– Как пожелаете, – наконец кивнул он, и я выдохнула с облегчением. Этот ребенок был моим. Я не была готова отдавать эту тайну, эту последнюю крепость своего сердца, тому, кто так легко разрушил меня.

Мы вышли в коридор. Медсестра сидела на стуле у стены, и при нашем появлении вскочила, словно солдат по команде «смирно».

– Любовь Николаевна, будьте добры, сопроводите Агату Серову в палату. Сегодня и завтра она проведет у нас.

Я повернулась к врачу, насторожившись.

– Вы же только что сказали, что сегодня я остаюсь, а завтра могу уйти?

Он тяжело вздохнул, поправил очки на переносице.

– Мне нужно время для того, чтобы получить ваши анализы. Их у вас только что взяли, и некоторые из них готовятся дольше, – он сделал едва заметную паузу, – с учетом вашей проблемы.

Слово «проблемы» он выделил так, чтобы стоящая рядом Любовь Николаевна ничего не заподозрила. То, как она боялась Бестужева, не оставляло сомнений – стоило ему спросить, и она бы выложила все, включая цвет моих носков. Я кивнула в благодарность и пошла вслед за женщиной, чье лицо снова стало маской отстраненности.

Пока мы шли по бесконечным, сверкающим стерильностью коридорам, я тихо спросила:

– Подскажите, пожалуйста, а когда я могу увидеть своего брата?

Она остановилась, достала телефон и что-то быстро набрала, не глядя на меня.

– Сейчас можно. Но он спит. Его только-только привели в порядок.

Ее голос был холодным и не выражал никаких эмоций, давая понять, что тема для нее закрыта. Мы прошли еще немного, и она отворила передо мной дверь очередной палаты.

На единственной кровати лежал Агастус. Его переодели в стандартную больничную пижаму синего цвета, которая висела на его исхудавшем теле мешком. Длинные, влажные черные волосы были закинуты назад и свисали с края железной кровати, с которого капала вода на пол.

Видимо, чтобы подушку не намочить, но могли бы вытереть их нормально…– мелькнула у меня мысль. Его борода, теперь чистая, но все еще густая, тоже была влажной.

Интересно, как же он выглядит без нее? Я помнила его восемнадцатилетним мальчишкой – хулиганистым, порывистым, невероятно живым. Он, конечно, был красавчиком, унаследовавшим гордые черты отца и бездонные карие глаза матери.

Сейчас, когда грязь и кровь смыли, я разглядела на его бледной коже те самые, знакомые до слез, веснушки, рассыпавшиеся по переносице и скулам.

Я подошла и присела на стул рядом, взяв его худую, изможденную руку в свои. Кожа была холодной и тонкой, как бумага. Я сжала ее крепко, словно боялась, что он исчезнет, растворится, как те видения, что преследовали меня в доме Громова.

Боже, как же я по нему соскучилась. Эта мысль пришла не из памяти, а из самой глубины души, из того места, что все эти годы оставалось пустым, не зная, чем заполнено. Я не помнила его, но какая-то часть меня тосковала по нему все эти годы. Ведь даже моё новое имя как попытка поглощенного печатью сознания закричать мне – вспомни!! Агата и Агастус… Так близко и неимоверно далеко.

На глазах наворачивались предательские слезы, но я сжала веки, не давая им пролиться. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас он жив. Он на свободе. Он рядом со мной. Мы вместе. Это было чудом, которое перевешивало всю боль и страх.

Нам по-прежнему угрожал Игнат, но на этот раз ему не удастся выйти сухим из воды. Правда начала всплывать. Клан Сириуса видел моего брата, слышал его имя. И мы вернем себе по праву то, что принадлежало нам – наши имена, нашу фамилию, нашу жизнь и наше предназначение.

На наших плечах, хотели мы того или нет, лежала огромная ответственность, которую диктовал нам дар. Мы не могли просто взять и сбежать, спрятаться. Нет.

Арбитры были слишком важной частью хрупкого механизма, скрепляющего мир оборотней. Да, они существовали не в каждом уголке мира, но в таких гигантских, диких и кипящих страстями регионах, как Сибирь, где сосуществовали и враждовали несколько могущественных кланов, их роль была первостепенной.

Каким бы сильным ни был альфа клана, он не мог уследить за всем, не мог быть абсолютно объективным в спорах со своими врагами. И здесь появлялись мы. Мы должны были вернуть себе место, чтобы вернуть справедливость. Судить честно и непредвзято. Оберегать людей от оборотней и оборотней – от людей и от самих себя.

Держать баланс, не давая кланам в кровавой междоусобице уничтожить друг друга и навредить людям. Все должно было быть честно. Все должно было быть по закону.

Я погладила его руку, и он вздрогнул. Его веки затрепетали, а потом медленно приподнялись, открывая мутные, не осознающие реальность карие глаза. Его взгляд беспокойно забегал по стенам, потолку, пока не наткнулся на меня. В них мелькнуло недоумение, а потом – ослепительное, дикое понимание.

Он резко сжал мою руку и сел так быстро, что за моей спиной раздался приглушенный вскрик. Это была Любовь Николаевна, все еще стоявшая у двери. Она, видимо, испугалась такого резкого движения от только что бесчувственного пациента.

Но Агастус не видел никого, кроме меня. Он рванулся ко мне, обхватил своими костлявыми, но все еще сильными руками и прижал к своей груди так крепко, что на секунду перехватило дыхание.

Я перебралась со стула на край кровати, обняв его в ответ, уткнувшись лицом в его шею. Вдыхая запах больничного шампуня, от его влажных волос и бороды. Колючие пряди лезли в нос и холодили кожу.

– Я думал, мне все это приснилось, – его голос был хриплым шепотом прямо у моего уха. – Что я окончательно схожу с ума, сидя в этом подвале. Ты не представляешь, как часто мне снилось, что я наконец-то оттуда выбрался и нашел тебя.

– Теперь мы вместе, – прошептала в ответ, прижимаясь к нему еще сильнее, чувствуя, как под тонкой тканью пижамы проступают его ребра. – И я буду рядом с тобой.

Он провел рукой по моим волосам, долгим, почти невесомым жестом, словно проверяя, реальны ли они. Потом тихо спросил:

– Расскажи мне, как ты жила все это время. Игнат… он часто говорил мне, что ты умерла. И я так боялся однажды поверить, что это правда.

И я рассказала. Сидя на его больничной кровати, все так же держа его за руку, я поведала ему историю Агаты Серовой. Начала с заправки, с первых обрывочных воспоминаний – женщины, которая стала мне мамой, одиночества в школе, насмешек из-за «седых» волос и грязной спины.

Рассказала об институте, о Мире и Владлене, о том, как обрела и как потеряла друзей. Я говорила о своей мечте отучиться в лучшем институте города, о той жизни, которую так тщательно выстраивала и которая рухнула в одночасье.

Я умолчала лишь об одном – о Бестужеве. Эта рана была еще слишком свежа, слишком личная, чтобы выставлять ее напоказ даже перед родным братом.

Когда я закончила, упомянув вскользь свою первую встречу с Игнатом у роддома, когда навещала Лизу, он тихо произнес:

– Я думаю, он не знал, кто ты на самом деле. В нашей семье не было блондинов. Помнишь, ты в детстве была моим маленьким черноволосым чертенком? А тут… – он отстранился, чтобы посмотреть на мои волосы, и в его глазах отразилась горькая нежность. – Твои волосы белые. И ты выросла, изменилась. Совершенно не похожа на себя в детстве. Это сыграло нам на руку.

Я кивала, продолжая поглаживать его по спине, чувствуя, как под пальцами проступают кости и напряженные мышцы. За моей спиной Любовь Николаевна прочистила горло, напоминая о себе.

– Вам нужно идти в вашу палату, – произнесла она безразличным тоном. – Скоро кончается моя смена, и мне нужно выдать вам чистые вещи и принадлежности для душа.

Я нехотя оторвалась от брата.

– Я еще приду, – пообещала я ему шепотом.

Он кивнул и с видимым усилием разжал пальцы, отпуская мою руку. В его глазах читалась та же невысказанная тоска, что грызла и меня.

Когда я пришла в свою палату – небольшую, но чистую и уединенную, – в душе все еще трепетала странная, почти иррациональная вера в то, что все это правда. Что я – это я. Что все, что произошло, произошло наяву. Что мой брат жив, что я спасена. Что в этом огромном, жестоком мире я не одна. У меня есть семья. У меня есть Лиза. И скоро… скоро будет ребенок.

Помыться в душе после всех этих событий было ощущением чистого, безмятежного блаженства. Смыть с себя всю грязь, пот, запах страха и чужую кровь – кровь Бестужева. Я заметила, что мой живот стал чуть более округлым, упругим.

Как же ты быстро растешь, моя маленькая фасолинка... Я положила на него ладонь, и на секунду мне показалось, что я чувствую слабое, ответное тепло.

Облачившись в больничную пижаму. Простые белые хлопковые штаны и свободную футболку, которая сползала с одного плеча, почувствовала себя почти умиротворенной.

Ну и ладно, главное, что вещи чистые. Я аккуратно, почти механически, принялась за стирку. В раковине, с куском мыла, я отстирала свой свитер, тщательно ополаскивая алые пятна, затем джинсы и нижнее белье.

Ну и что, что мылом? Все равно смогла отстирать. Движения были привычными. Когда-то, у нас сломался стиральная машинка, и мы с мамой целую неделю стирали все вручную в тазу, пока она не получила зарплату и не купила недорогой полуавтомат. Эти воспоминания были такими далекими, почти идиллическими на фоне нынешнего кошмара.

Разложив выстиранные вещи на горячей батарее, пышущей сухим жаром, я наконец рухнула на кровать. Усталость накрыла меня с головой, тяжелая и всепоглощающая. Я провалилась в сон мгновенно, словно в черную, бездонную яму.

А пришла в себя от ощущения тряски. Кто-то настойчиво толкал мою кровать. Глаза сами собой распахнулись, и я увидела над своим лицом огромную белую морду с прижатыми к голове ушами и парой бездонных, синих, как летнее небо, глаз. А потом на меня обрушился шершавый, влажный язык и поток горячих, щедрых слюней.

– Пушок? – прошептала еще не веря своим глазам.

Аккуратно, стараясь не спугнуть, я отодвинула морду пса, который, казалось, и не думал останавливаться. Он лизнул меня еще раз, от подбородка до уха, и тогда я села.

Пес, недолго думая, запрыгнул на кровать и улегся поверх моих ног, придавив меня своей внушительной тяжестью. Он положил огромную, пушистую голову мне прямо на грудь, помахивая хвостом и смотря на меня преданным, ожидающим взглядом.

Какой же он огромный. Мысль пронеслась с оттенком паники. Мне кажется, или он стал еще больше?

Пушок своими размерами затмевал любую собаку, которую я видела. Или это все-таки не собака? – мелькнула догадка, но я тут же отбросила ее, слишком уставшая, чтобы анализировать. Я принялась поглаживать его между ушами. Его большая туша была напряжена, и я заметила, что своим телом он старался прижать именно мои ноги, в то время как голову положил аккуратно, избегая даже малейшего давления на живот. За эту удивительную, почти человеческую деликатность я была ему безмерно благодарна.

– Кто же тебя пустил сюда, а? – тихо прошептала я, обращаясь скорее к самой себе, в пустоту тихой палаты. – Это ведь больница, Пушок. Стерильное помещение.

Ответ был очевиден. Только один человек мог проигнорировать все правила и оставить своего зверя рядом со мной. На какой черт Бестужев подсунул его сюда? Боится, что сбегу? Поставил мохнатым охранником?

Пушок, кажется, уловил направление моих мыслей. Он млел под поглаживаниями, издавая тихое, довольное поскуливание, и как только я останавливалась, тут же тыкался мне в руку своим холодным носом, требуя продолжения. И, странное дело, я действительно по нему соскучилась. В его простом, безоговорочном обожании не было ни капли той яростной, разрушительной злости, что исходила от его хозяина. Он был просто счастлив меня видеть. И в этой простоте было какое-то исцеление.

Дверь в палату неожиданно распахнулась. На пороге стоял мой брат. В руках он держал капельницу на колесиках. Длинные волосы были заплетены в небрежную, но уже аккуратную косу, и при свете я разглядела в черной массе тонкие, словно посеребренные инеем, пряди.

Седые волосы. Видимо, от стресса, от пыток. Его взгляд скользнул по мне, а затем упал на Пушка. Он приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло нечто среднее между изумлением и раздражением.

– И кто, – произнес Агастус сухим тоном, – пустил сюда этого оборотня в обличии зверя?

Он метнул на Пушка пронзительный взгляд. Пес, как ни в чем не бывало, лишь глубже зарылся головой мне в футболку на груди, прижимая мои бедра своими тяжелыми лапами, и посмотрел на меня самым невинным, преданным и доверчивым взглядом, какой только можно себе представить.

А у меня в голове, словно отголосок давно забытого урока, медленно и четко проявилась мысль, которую я раньше отгоняла: Оборотня. Он назвал его оборотнем. Не просто зверем. Оборотнем. Ну нет… Это же точно не может быть… Да нет…

P.S Дорогие девочки! Ловите ещё одну главу как и обещала. Иллюстрации не могут передать все величие и размеры Пушка-Снежка) Он намного больше по книге)

16. Истинная

– Оборотня? – я фыркнула, все еще гладя Пушка между ушами. Его шерсть была такой мягкой, такой... собачьей. – Да нет, это просто пес Бестужева. Он всегда с ним.

Агастус покачал головой, его взгляд был безжалостно трезвым, лишенным моих наивных иллюзий.

– Это оборотень, Мая. Не бывает таких огромных «собак». Взгляни на него. По-настоящему.

Я замерла, и моя ладонь застыла на его макушке. Пушок, почувствовав прекращение ласк, недовольно хрюкнул и лизнул мою кожу, оставив влажный, теплый след. Его синие, бездонные глаза смотрели на меня с таким простодушием, что сердце сжалось. Нет. Ну просто нет... Не может же это быть? Это было слишком нелепо, слишком фантастично, даже для моего нового, искаженного мира. Бестужев лижет мне руку? Бред.

– Ты уверен? – мой голос прозвучал слабо, почти умоляюще.

– Мая, это точно твой защитник, – Агастус говорил мягко, но неумолимо. – В Сибири только один клан, в котором есть представители белых волков, и насколько я помню, их было двое. Может, конечно, за это время Селеста Бестужева явила на свет еще одного щенка, но я в этом очень сомневаюсь.

От этих слов я нахмурилась, пытаясь ухватиться за логику в этом хаосе. В этот момент информация казалась мне важнее возможного нахождения рядом со мной Бестужева.

– Почему ты сомневаешься?

Он тяжело вздохнул, словно перебирая в памяти тяжелые, давно закопанные воспоминания, и присел на стул рядом с моей кроватью. Его взгляд стал отрешенным, устремленным в прошлое.

– В их клане все не так просто было. Селеста... она приезжала к нашему отцу несколько раз до смерти своего отца, Адара. Просила помочь восстановить справедливость и дать ей с щенком защиту.

Он замолчал, задумчиво глядя на Пушка, который насторожил уши, словно слушая его рассказ.

– Отец начал тогда копать и что-то действительно нашел. Но меня в дела не посвящали – я мелкий был. Одно помню: отец злющий ходил, пиздец. Грозился бошки старым пням оторвать за то, что те натворили. Скандал сильный назревал, и отец не мог доказательства найти. А потом Адар умер, а следом, через полгода, и Руслан скончался.

На этом имени я нахмурилась, пытаясь найти в памяти хоть какую-то зацепку.

– Кто такой Руслан?

– Бывший Альфа клана Мори.

– А Мори тут причем? – я не понимала, какая связь между кланом медведей и тайнами Бестужевых.

– Скандал назревал как раз там. Между кланами была молчаливая, кровавая вражда.

– Причина? – не унималась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Исчезновение старшего сына Руслана. Ходили слухи, что тот скрутился с Селестой, и проходу ей не давал. А потом Наследник исчез. Без следа.

От этой информации я впала в шок. Картина начинала складываться в мозаику, настолько мрачную и запутанную, что стало не по себе. А волк на моих коленях, словно уловив напряжение, нетерпеливо рыкнул, ерзая и тычась мордой в мою руку. Словно говорил: «Продолжай!»

– У Мори было два сына? – переспросила я, пытаясь уложить это в голове.

– Да. Старший, Мстислав, был прирожденным альфой. Там не парень – машина для убийства. Я его еще карапузом был видел. Но на всю жизнь запомнил. Он просто огромный был. Справедливый парень. Лидер. На него столько надежд было. Совсем не похож на младшего брата. Тот – щегол, ссыкливый, вечно за спину старшего тыкался да мамке под юбку. Но когда Мстислав исчез, а Руслан неожиданно отправился к праотцам, именно Илья занял место альфы.

Я сидела, совершенно шокированная и оглушенная. Как же так? Не мог оборотень так просто, без следа, пропасть... Мысли путались, цепляясь за обрывки информации, которую я слышала раньше. Сплетни в институте, обрывки разговоров...

– Сейчас между кланами до сих пор вражда, – тихо произнесла поглаживая пушка за навостренным ушком – Как я еще недавно узнала, Альфа Бестужев отправил в реанимацию Мори.

– Вот это да... – выдохнул брат – А за что?

– Я... я не знаю.

Я и правда не знала, что между ними случилось. Они, по словам их фанаток и куче сплетен, враждовали холодно. Бестужев не реагировал на подначки Мори, и тот, в свою очередь, не сильно лез. Он всегда был немного странным. Нелогично вел себя, словно был не в себе... словно на шарнирах и нитках, под чужими руками. Единственное, что беспокоило меня и касалось клана Мори, – это Лиза и ее малыш.

– У наследника есть ребенок, – тихо сказала я. – Моя подруга родила ему малыша.

Агастус резко повернул ко мне голову, его глаза сузились.

– Он придет за ней. Они истинные.

– Сомневаюсь, – горько усмехнулась я. – Лиза говорила, что она, хоть и человек, чувствовала его, а он ее – нет. Он ее бросил.

Как Бестужев меня….

– Это пахнет очень хуёво, сестренка. Очень, – тихо и хмуро проговорил Агастус, снова глядя в черное окно, за которым кружила снежная пыль. – Илья мог приложить свою липкую лапу к этому. Истинные высшая ценность для любого оборотня. И если оборотень не чувствует и отвергает её – это значит, что с его зверем что-то не так.

– Такое бывало? – тихо спросила я, перебирая пальцами густую шерсть на вставшей холке Пушка. Тот сверлил взглядом моего брата, словно оценивая каждое его слово.

– Были случаи, – коротко бросил он. – Но мне нужно посмотреть записи отца. Они у нас в доме.

От этих слов я вздрогнула, и руки мгновенно похолодели, покрываясь липким, противным потом. Дом. Наш родовой дом. Игнат. Он все еще там. Этот кошмар, это воплощение зла, которое отняло у нас детство, сидело в наших стенах, у себя в кабинете, попивая виски и строя козни.

– Агастус... – мой голос дрогнул. – Что нам делать с Игнатом?

Он медленно перевел усталый, но полный несгибаемой воли взгляд с окна на меня.

– Нам нужно созвать Совет. Все кланы Сибири. Ты, я... и эта старая крыса. Он обставил все так, чтобы получить свободу и власть, нарушив порядок. Он должен заплатить за свои действия. И все причастные – тоже.

В его словах не было ни злости, ни жажды мести. Была холодная, неумолимая констатация факта. Закон, который он был призван вершить. И глядя на него, на этого исхудавшего, но не сломленного человека, я поняла: наша борьба только начинается. И на этот раз мы будем бороться не в одиночку.

– Все это меркнет перед одним единственным вопросом малышка – тихо проговорил Агастус переводя взгляд с окна на меня. Глаза в глаза. – Что такого сделал твой оборотень, что он так боится быть рядом со своей истинной в человеческом обличии?

И только в этот самый миг осознание кислотой пролилось внутри моего тела. Я так зациклилась на проблемах, что окружили меня как стервятники, что упустила одну маленькую деталь. Один кусочек пазла. Я беременна от оборотня. А это значит – я его истинная.

17. Отец

Наследник клана сибирских волков, Сириус Бестужев, сидел в кресле, которое неделю назад занимал человек, которого он всю жизнь считал своим отцом.

Теперь этот человек был изгнан, опозорен, и его душевный смрад навсегда выветрился из этих стен. Но его тень, тень лжи, в которой Сириус жил все эти годы, все еще витала в воздухе, густая и удушающая.

Он опустил голову на руки, упираясь лбом в сцепленные в замок ладони. Холодный душ, который он принял, пытаясь смыть с себя кровь и грязь прошедшего дня, не вымыл из головы хаос. Мысли разрывали его изнутри, крошили сознание на острые, болезненные осколки.

Его мать. И пропавший наследник Медведей. Ёбаные Ромео и Джульетта сибирские. Горькая, ядовитая усмешка вырвалась наружу. Какого черта? Мать скрутилась с Медведем? С чертовым Мори...

Клан отбросов, подлых и вероломных. Но Мстислав... о Мстиславе ходили легенды даже среди волков. Его уважали. И он исчез. И теперь выяснилось, что его мать, его холодная, неприступная мать, была с ним связана.

Сегодня... нет, он посмотрел на массивные часы на стене. Четыре часа утра. Уже вчера. После того как он побывал в той маленькой, убогой квартирке на окраине города и забрал оттуда вещи и документы Агаты.

Его взгляд тогда упал на снимок УЗИ, прикрепленный магнитом к холодильнику. Снимок был не ее. Он принадлежал той девушке, Лизе. Девушке чертового Мори. И странное чувство признательности смешалось в нем с яростью.

Она приютила Агату. Дала ей крышу над головой, когда он так чудовищно облажался, вышвырнув ее в ночь.

Он обязательно отблагодарит ее. Ведь судя по убогой обстановке и полному отсутствию всего необходимого для ребенка, она явно бедствовала. А он еще этого ублюдка, Бранда, в коматозное состояние вогнал.

Но Сириус был уверен – такой отец-ублюдок ребенку не нужен. Если понадобится, он примет эту девушку под защиту своего клана, даст ей кров и безопасность в благодарность за то, что та помогла его Агате, когда он не смог.

Может, под его наставничеством в Сибири появится первый нормальный оборотень-медведь, – с горькой иронией подумал Бестужев.

Он взял со стола тяжелый хрустальный стакан, где оставалось на донышке немного виски. Лед давно растаял, разбавив алкоголь водой. Он одним глотком осушил, но даже едкая жидкость не смогла заглушить жгучую смесь стыда, ярости и того дикого, животного облегчения, что он нашел ее. Агату.

Его до сих пор пробирала дрожь, когда он вспоминал, как его зверь захватил сознание после того, как он отдал документы на ресепшене клиники. Дальше все восприятие было искажено, пропущено через призму волчьих глаз, обостренных чувств и одного-единственного инстинкта. Найти свою пару.

Он нашел ее моментально. Ворвался в палату, и дверь с грохотом ударилась о стену, но она даже не проснулась. Спала, вымотанная до предела, и в свете, падающем из окна, она была так прекрасна, что у него перехватило дыхание.

Его зверь, этот свирепый, неконтролируемый хищник, истосковался по ней до безумия.

Сириус чувствовал, как тот готов был заскулить и ползти на брюхе к ее постели, чтобы просто расстелиться меховым ковриком у ее ног. Лишь бы она прикоснулась. Хотя бы раз.

И он не сдержался. Разбудил ее и, отбросив всю гордость, залез к ней, прижался, жадно вдыхая ее запах. Облизывал сонную. Как пес.

И она... она не оттолкнула его. Ее пальцы впустились в его шерсть. Гладила его, бормоча что-то сонное. Не догадываясь, что это он. Он сделал ей больно. Он причина всех трудностей. Боли. Слез.

В этот миг не было ни страха, ни ненависти в ее аромате. Только усталость и... принятие? Быть так близко к ней, к их дочери, чувствовать, как под его щекой бьется ее сердце... Он был готов остаться с ней вот так навсегда. Только бы она не боялась его.

Но все испортил ее брат. Агастус Громов. Сириус до сих пор не мог поверить, что его Агата, его простая, человеческая Агата, принадлежит к семье верховных арбитров. И зовут его малышку, скорее всего, вовсе не Агата... Эта мысль резала по живому, отнимая у него даже то немногое, что он о ней знал.

Видимо, волчьи боги все же благоволили к нему. Когда этот упрямый арбитр пытался открыть его истинной всю правду, они отвели ее мысли, и Сириус успел уловить из их разговора достаточно. Осталось дожать последнее, самое тяжелое звено. Мать.

Завтра, – мысленно пообещал он себе, снова глядя на часы. Снова поеду к ней. К своей девочке.

Он встал из-за стола, отбросив прочь мысль о сне. Плевать. Его мать стопроцентно не спала. Он чувствовал это. Чувствовал прогорклый, тоскливый запах слез, что витал в родовом гнезде последние недели, становясь все гуще и отчаяннее. Посмотрел на пустую бутылку виски и с отвращением отодвинул ее. Хватит пить. Пора действовать.

Идя по темным, пустым коридорам особняка, он улавливал лишь запахи сна от комнат прислуги. Больше в этом чертовом, огромном доме-крепости, кроме них с матерью, никого не осталось.

После того боя, когда он в ярости чуть не разорвал в клочья Гиена, тот покинул родовое гнездо с позором. Он пытался использовать пыль аконита во время схватки, но не смог даже обратиться в волка – его собственная аура подавила его волю.

И это легло несмываемым пятном не только на самого Гиена. Но и на мать Сириуса.

«Ничтожная пара». На нее старейшины косились и раньше, но не так явно. Теперь же косые взгляды стали открытыми. Она по-прежнему присутствовала на собраниях клана, но на нее больше не смотрели. Ее считали слабой. А она не была слабой. Она была единственной волчицей в их клане, кто мог обращаться в волка. И его настоящий отец, кем бы он ни был, скорее всего, тоже не был слабаком.

Именно сейчас она ему все расскажет.

Он не стал стучаться. Просто толкнул тяжелую дубовую дверь в ее комнату. Она была погружена в полумрак, если не считать трепещущего света от камина. Селеста, сидела прямо на полу опираясь на спинку низкого дивана спиной. Поджав под себя ноги, укутанная в тонкий шелковый халат. Она была так погружена в свои мысли, что не услышала его шагов.

Но когда дверь закрылась она вздрогнула. Дернулась так сильно, словно ее ударили током. И от этого движения из ее ослабевших пальцев вылетел маленький, пожелтевший квадратик. Фотография. Подлетела и упала между ней и Сириусом.

Она метнулась, чтобы поднять ее, ее глаза расширились от паники, но Сириус был быстрее. Он пересек комнату за два шага, его рука, быстрая как кнут, схватила карточку раньше, чем ее пальцы успели до нее дотянуться.

– Сириус, отдай! – ее голос прозвучал пронзительно, почти истерично.

Но он уже отстранился, поднял фотографию к свету камина, и то, что он увидел, заставило кровь ударить в виски. Следом нахлынула такая бешеная ярость, что в ушах зазвенело. Горькая, безудержная, удушающая ярость.

На фотографии была его мать. Молодая, невероятно прекрасная. Ей было не больше двадцати. Ее лицо безметежно спящее покоилось на широкой мужской груди. Тонкая, изящная фигура была почти полностью скрыта в огромных, мощных объятиях мужчины. Темноволосого. Его слегка вьющиеся упрямые кудри падали на высокий лоб. Черты лица были грубоватыми, но благородными,безмятежно спящими. Мужчина, что прижимал его спящую мать так властно и крепко к своему телу, был точно не оборотень волк. И не человек. Сириусу стало физически больно.

– Отдай! – снова взмолилась Селеста, пытаясь вырвать фото, но он отшатнулся, продолжая впиваться взглядом в изображение. Она так отчаянно пыталась вырвать этот снимок что он не мог прочесть надпись на этой карточке.

– Сириус, пожалуйста! – она снова потянулась, и он отступил еще на шаг, не давая ей этого сделать.

И тогда он увидел, как губы его матери задрожали. Он сжал фотографию в кулаке, и картонка хрустнула.

Селеста вскрикнула – коротко, болезненно, словно он сломал не бумагу, а что-то живое в ней самой. Она тут же расплакалась, бессильно выставив вперед руки, и прохрипела, и в этом надломленном, полном отчаяния и мольбы голосе он не узнавал свою холодную, отрешенную ото всех, кроме него, мать. Стойкую и железную.

– Не надо... пожалуйста... не надо… У меня же больше ничего… Ничего от него не осталось…

Только сейчас, глядя на ее искаженное болью лицо и сравнивая его с тем, что было на фото, он начал замечать контраст. Когда-то у его матери были красивые, круглые, румяные щеки. Не было этих вечных темных кругов под глазами, этих искусанных в кровь губ.

Он не видел ее дрожащей, не видел этих глаз, постоянно залитых слезами. Никогда.

Что я творю? – пронеслось в его голове с ослепляющей ясностью. Ведь это она поддержала его, когда он принял клан. Она была единственным человеком, кто всегда был на его стороне. А что он делает сейчас? Терзает ее, добивает, когда она и так сломлена.

Он выдохнул, и вся злость, все бешенство разом схлынули с него, уступая место острой, пронзительной жалости и стыду. Медленно разжал пальцы, бережно расправил смятый уголок фотографии и положил ее в карман брюк. Не стал читать. Она сама расскажет. Он видел, как ее глаза метнулись к этому движению, полные страха, что он уничтожит ее последнюю связь с прошлым.

Но он не стал этого делать. Вместо этого подошел к ней. Она сжалась, как испуганный ребенок, ждущий наказания, закрывая лицо руками.

Но он не ударил ее. Не кричал. Он просто обнял. Обнял так крепко, как будто пытался защитить ее от всего мира, от самой себя, от боли, что разъедала ее изнутри все эти годы.

Она никогда не любила Гиена. Но вынуждена была обманывать того пока Сириус рос. Была вынуждена запихать глубоко внутрь тоску по своему истинному. И лгать. Лгать и изворачиваться.

Как там говорил Громов? Она просила справедливости и защиты. От деда. Деда которого он перестал уважать в миг когда понял. Именно он обрек мать на одиночество. Он проверну эту ложь и заставил её жить с Гиеном.

А его самого он лишил отца… Неужели все было так плохо, что дед пошел на такую жестокость? Собственную кровь на такие мучения…

Он прижал ее голову к своему плечу и начал медленно, ритмично гладить по волосам, по той самой шелковистой гриве, что когда-то, на фотографии, была рассыпана по плечам того темноволосого великана.

– Тихо, мама, – прошептал он, и его собственный голос дрогнул. – Тихо. Не плачь. Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Она отчаянно покачала головой и захлебываясь произнесла. – Т-ты не… Не примешь…

– Я приму тебя любой. Ты мне сказала, что истинный – подарок богов. Он ведь твой истинный?

Она сжала рубашку у него на груди и подняла голову заглядывая в глаза. Взгляд как омут боли. Озера залитое слезами невысказанной боли. Тоски. Она словно в душу его темную смотрела и пыталась найти подвох. Ложь. Но не было там её. И когда она убедилась в этом тихо произнесла, – Это Мстислав. Мстислав Мори. Твой… Твой отец и мой истинный.