Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

От автора: дорогие девочки! Спасибо вам за ваши комментарии и подарки! Мне безумно приятно видеть, что вам нравится эта история)

18. Знал

– Агатик, детка, я вся извелась! В полицию уже позвонила! Ты почему недоступна была?

Голос в трубке был пронзительным, полным неподдельного ужаса. На фоне слышались гулкие голоса, объявления диктора и шум подъезжающих поездов. Мама была на вокзале. Сердце сжалось от щемящей вины.

– Прости, мам, телефон что-то глючит, – соврала я, сжимая аппарат в потной ладони.

– Ты меня не пугай так! Я сейчас денег на карту переведу, и ты иди купи новый, хороший! Агата, это не шутки ведь! Я думала, с тобой что-то случилось!

– Прости, – тихо проговорила я, чувствуя, как по щекам разливается краска. Мой взгляд упал на Агастуса.

Он сидел напротив, скрестив руки на груди, и с каждым моим произнесенным «мам» его лицо становилось все более мрачным. Я понимала его. Для него эта женщина была чужой, похитительницей, пусть и невольной, которая заняла место моей настоящей матери.

Но для меня… Для меня она была единственным родным человеком все эти годы. Она вырастила меня, любила, заботилась. И было бы чудовищно и неблагодарно просто взять и вычеркнуть ее из сердца.

И я не собиралась этого делать.

Но врать ей дальше я тоже не могла. Ей придется узнать правду. Всю. Более того, ее присутствие, ее свидетельство как бывшего сотрудника органов, могло оказаться решающим на Совете, о котором говорил Агастус.

– Все, я перевела тебе на карточку денег. И на телефон, и на покушать. Сейчас дяде Толе позвоню, он придет, замок на домашней двери вскроет и новый поставит. Жди меня дома.

По ее тону я все поняла. Мама не просто волнуется. Она зла. И дома меня ждет не просто объятие, а серьезная взбучка. Я мысленно уже почувствовала шлепок отлетающим тапком по заднице.

– Мамуль, не стоило! У меня есть деньги!

– Откуда? – ее голос стал подозрительным и жестким. – Ты что… опять? Опять на подработки ходила, да? Я же говорила, не надо! Учись!

Признаться ей сейчас, что я в тайне работала? Значит, добить ее окончательно. Сердце разрывалось на части.

– Нет, что ты! Я экономила… – слабо попыталась я выкрутиться.

– Точно?!

– Точно, мам.

– Ладно… – она не звучала убежденной, но, видимо, решила отложить разбор полетов до личной встречи. – Дуй домой, с вещами. Я сейчас позвоню, и, Агата… жди меня дома. Я завтра буду.

Она отключилась, оставив меня наедине с гудками и давящим чувством вины. Я опустила телефон и посмотрела на Агастуса. Он был уже одет в простые, но качественные вещи, которые привез Сириус. Темные джинсы и свитер. Сидел, все так же скрестив руки, и смотрел на меня выжидающе.

Я тяжело выдохнула.

– Ничего мне не говори. Пойдем.

Подхватила спортивную сумку с заправленной больничной кровати. Эти вещи – и мне, и брату привез вчера Сириус. И как сейчас помню встречу…

Он вошел в палату, огромный и неловкий, словно школьник, пойманный на шалости. Смотрел на меня задумчиво, спрашивал, как я себя чувствую. А его взгляд… его взгляд постоянно скользил к моему животу, задерживаясь на доли секунды дольше, чем нужно. Но он ничего не сказал. Ни слова.

Мне было мучительно интересно – знает ли он о ребенке? Догадывается ли о нашей истинности? Но он хранил гробовое молчание на эту тему.

А я… у меня не нашлось ни смелости, ни, что честнее, желания начинать этот разговор. Мы просидели друг напротив друга минут десять в тяжелом, гнетущем молчании, и ни один из нас так и не решился произнести то, что висело в воздухе.

«Когда тебя выписывают?» – спросил он на прощание. Я не стала врать, сказала – завтра. И на все его последующие, настойчивые попытки убедить меня, что мне не нужно никуда уезжать, что я должна остаться с ним, что он обеспечит мне все, я отвечала одним. Упрямым, категоричным отказом.

И вот сейчас, ранним утром, пока он, скорее всего, еще спал, я вместе с братом решила покинуть больницу. Уйти раньше, чем он придет снова пытаться уломать меня и увезти в свою квартиру, в свой мир, из которого он когда-то меня так жестоко вышвырнул.

Нет. Я поеду домой. К маме. И мне нужно было придумать, как ей все объяснить. Как сказать, что я все вспомнила и у меня есть старший брат, который пока поживет у нас.

Но как только мы вышли из больницы, мое сердце замерло. Прямо перед входом, опираясь бедром на своего черного «монстра», стоял он. Сириус Бестужев, собственной персоной. В руке он держал сигарету, и, увидев меня, его глаза вспыхнули. Он тут же, с одного движения, метко швырнул окурок в урну, будто отрабатывал броски с детства.

Я инстинктивно подхватила брата под руку, стараясь придать себе уверенности, и пошла мимо него, направляясь к остановке общественного транспорта.

– Агата, – его голос прозвучал сзади, властно и спокойно. – Сядь в машину.

– Нет, – бросила я через плечо, не останавливаясь. – Я не просила меня забирать.

– Агата, на улице холодно, – он не повышал тона, но его слова несли в себе железную уверенность. – Сядь в машину.

Агастус шел молча, не реагируя ни на меня, ни на Сириуса, его лицо было каменной маской. И тут я услышала за спиной тяжелые, быстрые шаги. Обернулась и тут же уткнулась лицом в грубую ткань пальто.

Его запах – дикий, пряный, с нотками мороза, мяты и чего-то неуловимо своего, волчьего, ударил мне в нос, заполнил легкие, голову.

Это было похоже на рай. Сознание поплыло, в висках застучало, а ноги вдруг стали ватными и подкосились. Я попыталась отступить, оттолкнуть его, но мир закачался. И в следующее мгновение его твердая, уверенная рука обхватила меня за талию, не давая упасть.

– С тобой все в порядке? – его голос донесся до меня словно сквозь толщу воды.

Я не могла ответить. Мне хотелось только одного – глубже вдохнуть. Вдохнуть этот опьяняющий аромат, что плясал в моей крови и заставлял все клетки тела петь от странного, животного удовольствия. Руки сами потянулись к нему, чтобы вцепиться, прижаться ближе, не отпускать.

– Если ты так продолжишь ее держать, она точно не сможет ничего соображать, – спокойно, без эмоций, проговорил Агастус. – Отойди на пару шагов.

Он взял меня за руку и потянул на себя, одновременно придерживая, чтобы я не рухнула на землю. Сириус разжал объятия, и в тот же миг моя голова прояснилась. Словно кто-то выключил дурманящий ароматический генератор. Я, тяжело дыша, уставилась на брата.

– Что… что происходит? – прошептала я, все еще чувствуя дрожь в коленях.

Агастус тяжело вздохнул и раздраженно взъерошил свои длинные черные волосы.

– А происходит то, что твой ребенок изголодался по второму родителю. По его запаху, по его энергии. Твоё тело, твоя сущность требуют воссоединения. Это инстинкт.

Внутри меня все перевернулось и застыло, покрылось толстой коркой льда. Глаза испуганно расширились, а сердце заколотилось где-то в горле, оглушительно гоняя кровь.

Я же не говорила Бестужеву о беременности. И Агастус сейчас… он сейчас просто спалил меня перед ним! Паническая мысль пронеслась вихрем: Он теперь не отвяжется! Никогда!

Я метнула взгляд на Сириуса, ища в его глазах удивление, шок, гнев – что угодно. Но увидела лишь… спокойную, глубокую уверенность. И все пазлы в моей голове с грохотом встали на свои места.

Он знал. Черт подери, он знал!

– Ты… знал? – выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул.

Он смотрел на меня прямо, не отводя своего алого, пронзительного взгляда. Его лицо было серьезным, а в уголках губ таилась тень какой-то горькой боли.

– Да, – тихо, но абсолютно четко произнес Сириус.

От автора: Завтра выходной)

19. Друг

– Боюсь его брать на руки, – прошептала я, глядя на крупного карапуза, который лежал на больничной постели и в ответ изучал меня своими круглыми, зеленоватыми глазками, полными явного сомнения. Он, видимо, не доверял мне свои далеко не маленькие габариты.

– Не бойся, – слабо улыбнулась Лиза, бледная и осунувшаяся после операции. – Давай, складывай руки, как я учила.

Она сама потянулась к нему, но, едва приподняв, поморщилась от внезапной, острой боли. Я тут же поспешила перехватить малыша. Он был тяжелым, плотным комочком, излучающим удивительное тепло.

Лиза выдохнула, побелев, и, прижимая руку к низу живота, медленно опустилась на край кровати. Бедная... У нее даже пот на висках выступил. Врачи строго-настрого запретили ей поднимать его, приносили лишь несколько раз в день на кормление и сразу забирали, чтобы у нее не было соблазна лишний раз потискать сына.

– Как хорошо, что ты пришла, – прошептала она, переводя дух. – Я переживала, как ты там без меня...

– Все хорошо, – успокоила я ее, укачивая на руках невероятно серьезного младенца.

Я все еще не могла поверить, что этот богатырь – ребенок Лизы. Он был просто огромным. Ее живот, на моей памяти, не был таким большим. А малыш, которого я держала, с его крепким тельцем и осознанным взглядом, мало походил на хрупкого человеческого ребенка возрастом в несколько дней.

– Я тебе принесла все, что врач рекомендовал, и кое-чего вкусненького, – кивнула я на полные пакеты, стоящие на тумбочке. – Уверена, кормят тут отстой.

Она тихо засмеялась, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя, живая Лиза.

– Не нужно было. У меня все есть.

Ага, конечно. Я точно знала, что у нее есть – ровным счетом ничего, кроме самых необходимых вещей для себя и ребенка да немного налички, которую она успела отложить. Больше у нее, скорее всего, не было ничего.

Я потратила почти все деньги, которые у меня были – те, что предназначались для телефона, – и скупила все, что прописал врач. Часть ушла на услуги недорогого барбера, где с Агастуса, наконец, сняли поросль, скрывающую его лицо, и привели в порядок волосы. Осталось немного на продукты, но мне большего и не требовалось.

– Как у тебя с Бестужевым дела? – тихо, почти конспиративно, спросила Лиза, вскрывая бумажный пакет с сушеной вишней в меде.

Я перехватила ребенка, который начал проявлять беспокойство, и, покачивая его, как маленькую лодочку на волнах, пошла к окну.

– Никак. Он извинился и просит переехать к нему.

– М-м-м, – протянула она, разжевывая ягоду. – А ты как считаешь?

– Да никак, если честно. Я думаю, это все из-за беременности. Не беременная я ему навряд ли бы была нужна.

– Как он узнал? – Лиза запила сладость глотком травяного чая и поморщилась.

– Не знаю. Мы столько времени не виделись. Никто не мог ему сказать... Я когда в общагу приехала, Сара была в панике. Говорила, он там ад устроил в институте...

– Может, почувствовал? Я от Бранда слышала, что белые волки отличаются от обычных...

– Если бы почувствовал, то еще в ту ночь, когда выгнал, – горько усмехнулась я.

– Это да, – она ненадолго замолчала, уставившись в окно пустым взглядом.

Неожиданно медвежонок в моих руках замер, повел своим носиком-пуговкой, словно принюхиваясь, и начал тихо хныкать, изворачиваясь в сторону Лизы.

Она встрепенулась и тихо сказала:

– Давай мне его. Проголодался, наверное.

Я бережно передала ей ребенка. На ее руках он почти мгновенно успокоился. Его крошечная ладонь сжала складку ее пижамы на груди, а глазенки уставились на лицо матери с безграничным обожанием и доверием.

Между ними была видимая, почти осязаемая связь. Нерушимая. Он чувствовал малейшие изменения в ее настроении и, как маленький защитник, тут же искал ее, чтобы быть рядом.

– О Бранде... не было никаких новостей? – тихо, глядя на макушку сына, проговорила Лиза.

– Он в больнице. В себя не приходил, – так же тихо ответила я.

Она лишь кивнула, но по тому, как сжались ее пальцы на спинке ребенка, я все поняла.

Если весь груз истинности лежал только на ее плечах, это должно было быть мучительно больно. Чувствовать все одной. Держать на руках малыша с его глазами и чувствовать, как она не нужна его отцу. Быть отвергнутой и непринятой. Вынести от него столько боли и все равно тянуться к нему душой. А если он умрет... она никогда от этого не оправится. Только сын будет держать ее на плаву.

– Тебе что-то еще нужно? – спросила я, прерывая тягостное молчание.

– Нет... Но ты приходи ко мне, как... как время будет. Тут не очень хотят со мной общаться. Я же от оборотня родила. Косятся. Одна мамочка вообще грозится арбитров вызвать, ведь мой ребенок, по ее словам, может покусать ее...

– Она ненормальная, Лиз. Они ведь малыши и в боксах лежат.

– Ей плевать, что он сам ничего не может. Всем плевать... А если и правда заберут у меня и в его клан отдадут... я не переживу этого.

Она сгорбилась, прижимая к груди хнычущего малыша, и в ее позе было столько отчаяния, что у меня сжалось сердце.

– Не заберут, не переживай, – постаралась звучать уверенно. – У арбитров сейчас более важные проблемы, чем детей отбирать. У них переворот.

– Откуда ты знаешь? – удивленно подняла на меня глаза Лиза.

– Я не могу рассказать сейчас. Но будь уверена – никто не заберет твоего сына.

– Хорошо, если так...

Выйдя от нее, я с горечью подумала, что если бы все сложилось иначе, брата я бы не нашла никогда. Жила бы свою спокойную жизнь не догадываясь кто я. Не познакомилась с Лизой. Не нашла брата. Осознание того, что он мог провести в заточении у Игната остаток своих дней, резало по живому.

Невольно во мне начали появляться тревожные мысли о том, как быть дальше? Ведь я не успею моргнуть и глазом как придет время и мне рожать. Сейчас Сириус не давит на меня с переездом сильно. Но я понимаю, что надолго его не хватит. Не тот это человек. Сейчас он скрипя зубами прислушивается к моим просьбам не трогать меня. Потому, что я ношу его ребенка. Но ребенок оборотень всегда принадлежит родителю оборотню. Этот закон не отменить, от него не сбежать. Если в случае Лизы – Бранд в больнице и не претендует на малыша. То Бестужев явно имеет виды на моего малыша…

Спустившись в холл больницы,я огляделась и замерла. Агастус уже пришел и сидел кожаном диванчике. Черт меня подери. Он был красавчиком. Даже худой и изможденный. Под той бородой и спутанными волосами скрывалось такое... такое лицо. С широкими скулами, прямым носом, твердым подбородком и чувственными, даже слегка пухлыми губами. Короткая, аккуратная стрижка открывала высокий лоб и подчеркивала гордую посадку головы.

– Гас? – нерешительно окликнула я.

Он поднял голову, и его карие глаза, с золотистыми вкраплениями, встретились с моими.

– О, ты уже все. Как там мама-медведица?

Он встал, и девушка-администратор за стойкой дёрнулась и покраснела. Видимо, до моего прихода она не сводила с него восхищенного взгляда, а сейчас поняла, что это заметили. Она смущенно отвернулась, делая вид, что увлечена монитором. Но я ее понимала. Гас был действительно красив. Его взгляд, слегка прищуренный, сначала брошенный на меня, а потом скользнувший по администраторше, заставил ее и вовсе замереть, краснея до корней волос.

Я усмехнулась.

– Грустит мама-медведица. Переживает, что ребенка отнимут. И, мне кажется, за этого ублюдка Бранда она все равно переживает.

Гас хрустнул спиной, вытягиваясь во весь свой немалый рост, и тяжело выдохнул:

– Конечно, она переживает. Если мои предположения верны, а я больше чем на девяносто процентов уверен, что они верны, весь груз истинности лежит только на ней одной. И все, что должны чувствовать двое, чувствует одна она. Скорее всего, ребенок тянется только к ней потому, что второго родителя он не ощущает совершенно.

Меня поразило, как он, даже не видя ситуации, а лишь зная ее с моих слов, так четко попадал в цель.

– Да, так и есть, – тихо подтвердила я. – Он чувствует ее. Сегодня ей стало грустно, и он тут же это почувствовал, потянулся к ней.

Мы вышли из здания и поехали домой. Скоро должна была вернуться мама, и нам предстоял весьма тяжелый разговор с ней.

– Дай свой телефон, – неожиданно тихо сказал Гас, протягивая ладонь.

– Зачем? – удивилась я, но уже доставала аппарат из кармана куртки.

– Мне нужно кое-кому позвонить.

– А ты уверен, что этот человек не сменил номер телефона? И откуда ты его помнишь?

Но он мне ничего не ответил, уже набирая номер. Приложив телефон к уху, он замер. Прошло несколько секунд, и трубку на той стороне взяли.

– Привет, Тим, помнишь меня? – голос Агастуса был спокоен, даже расслаблен.

В ответ донесся низкий, хриплый и насквозь пропитанный агрессией голос:

– Ты кто, нахуй, такой? И откуда у тебя мой номер?

– Тим, Тим... ну как я могу забыть своего лучшего друга? – тихо произнес брат, одной рукой доставая из кармана куртки пачку сигарет.

– Ты что несешь, тварь? У меня был один лучший друг, и тот погиб. Не припомню, чтобы я заводил себе лучших друзей помимо него. Откуда у тебя мой номер?

– Я не погиб, Тим, – сказал мой брат, прикуривая и делая неспешную затяжку.

На том конце на секунду повисла гробовая тишина, а потом голос зазвучал с такой леденящей кровь яростью, что мне стало не по себе:

– Я переломаю тебе хребет за такие шутки. Говори, где ты. И пиши завещание.

Я слушала этот разговор, и по моей спине побежали ледяные мурашки. Человек на том конце провода был не реально опасен. Тембр его голоса, манера речи – все выдавало в нем настоящего хищника. Агрессивного, злого и не знающего пощады.

А Гас в это время тихо рассмеялся и назвал наш домашний адрес.

– Я буду ждать тебя, Тим.

– Пиши завещание, суицидник. Если успеешь.

Брат сбросил трубку и протянул мне телефон. Мои пальцы дрожали.

– Кто... кто это был? – выдохнула я, озираясь по сторонам в поисках хоть какого-то такси, на котором мы могли бы доехать до дома побыстрее.

– Тимофей Борзов. Мой лучший друг.

– Он тоже арбитр? – спросила я с наивной надеждой.

Гас покачал головой, и в его глазах мелькнула та самая стальная решимость, что была у него в подвале.

– Хуже, сестренка. Он каратель.

Такси оказалось нам не по карману. Пока мы ехали домой в душном автобусе, на меня и брата буквально пялились все пассажиры. Он, даже в простых вещах, выглядел как выходец с обложки глянцевого журнала. Я даже заметила, как стайка школьниц исподтишка фотографировала его на телефон и, заливаясь румянцем, смущенно хихикала, глядя на экран.

Я ткнула его локтем, молча указывая взглядом на юных поклонниц. Гас лишь закатил глаза с таким видом, будто это происходило с ним каждый день, и погрузился в созерцание заснеженных улиц за окном.

Но все мысли о его внезапной популярности испарились, едва мы подошли к нашему дому. У самого тротуара, словно клякса крови на белом снегу, стояла ярко-красная, агрессивно выглядящая машина. Темный, насыщенный цвет был тревожным и неуместным в этом спокойном районе.

Гас мгновенно преобразился. Он резко выставил руку вперед, преграждая мне путь, и отодвинул за свою спину, приняв защитную стойку. Его тело стало струной, готовой сорваться в любой момент.

Как только он это сделал, передняя дверь кроваво-красного автомобиля открылась, и из нее вышел мужчина. Темноволосый, мощный, с широкими плечами, облаченный во все черное. Единственным цветным пятном была алая, словно предупреждающий знак, нашивка на правом рукаве его куртки. Сердце упало и болезненно сжалось, посылая по телу волну леденящего страха. Этот человек был воплощением опасности.

Его черные, бездонные глаза, холодные и оценивающие, медленно скользнули по нам. Он без лишней суеты достал телефон из кармана и набрал номер.

Прошла секунда. Одно единственное мгновение – и мой телефон в кармане отозвался пронзительным, предательским звонком.

И тогда все произошло с нечеловеческой скоростью. Мужчина, которого брат назвал Борзовым, словно растворился в воздухе и оказался рядом с нами в одно мгновение. Его рука, сжатая в кулак, уже заносилась для удара.

Но он не успел ничего сделать. Его мощную фигуру с грохотом снесла с ног огромная белая туша. Это был Пушок. Они, сцепившись, кубарем покатились по утрамбованному снегу, поднимая облако ледяной пыли.

– Да блять! Что Бестужев-то тут забыл?! – грязно и зло выругался Гас и, как спринтер, сорвался с места, уносясь к месту схватки.

А я стояла, парализованная, глядя на белую громаду, которая с рыком вцепилась в куртку карателя. В горле встал плотный, горький ком. Неужели Пушок все же не собака? Неужели это вторая ипостась самого Сириуса? Мысль обжигала, причиняя боль. Он снова меня обманывал. Кругом. Мог же рассказать! Но нет. Чертов эгоист, считающий, что ему все можно...

Но рациональная, уцелевшая часть души кричала сквозь обиду: У зверя есть собственная воля! А у Бестужева она особенно сильна! Он не всегда может ее контролировать!

Я ощущала себя на перепутье, разрываясь между горьким разочарованием и попыткой понять его природу.

– Агата! – резкий голос брата вернул меня к реальности. – Скажи своему защитнику, чтобы отпустил его. Он не враг.