Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

30 Гости

Мысль, что еще утром казалась такой ясной и такой шаткой сейчас грызла меня пока я смотрела в темную пасть открытого рюкзака.

Уехать, отдышаться, отдалиться.

Все это висело в воздухе комнаты тягучим, ядовитым туманом. Каждый предмет, который я укладывала в сумку, словно обвинял меня в предательстве. Предательстве чего? Его доверия? Его… любви? Это слово, пришедшее с утренней запиской, все еще жгло изнутри, как раскаленный уголь.

– Май, подумай еще раз… Может, не стоит нам так уезжать, пока Селесты и Сириуса нет дома? – голос матери был тонким, надтреснутым, словно струна, готовая лопнуть.

Она металась по комнате, ее руки беспокойно теребили складки платья, а взгляд то и дело скользил к окну, как будто она ждала, что вот-вот появится спасение… или случится катастрофа.

Я сжала в руках папку с документами. Громова Майя. Настоящая. Он не просто восстановил мои документы. Он вернул мне имя. Часть моей уничтоженной жизни.

И сделал это с той же небрежной, всепоглощающей эффективностью, с которой дышал.

Какой ценой? Какие договоры, какие темные сделки стояли за этим? Я была ему благодарна до слез, и эта благодарность душила меня, смешиваясь с упрямой, дикой обидой, что сидела глубоко в костях, как заноза.

Он ворвался в мою жизнь, как ураган, сломал все, что мне было дорого, а теперь заливал трещины золотом своей заботы, и я, как дура, подставляла ему для этого свои израненные ладони.

После той ночи, после всех этих дней, мне была необходима дистанция. Не побег. Я клялась себе, что это не побег. Просто… глоток воздуха, не отравленный им.

Стен, которые не помнят его прикосновений. Потолка, под которым я не слышала его низкого, властного голоса, отдающего приказы по телефону, или, что было хуже, его тихого, почти невесомого дыхания во сне.

Две недели. Всего две недели в этом роскошном особняке, который был одновременно и крепостью, и тюрьмой. Мы виделись урывками.

Он приходил затемно, пахнущий ночным городом, холодом металла и иногда сигаретами. Прижимался к моей спине, его тяжелая рука ложилась на мой живот, и в этой простой позе было столько первобытного, животного права, что у меня перехватывало дыхание.

А по утрам… Я просыпалась от едва уловимого движения его пальцев на моей коже чуть ниже пупка. Не ласка, а разговор. Немой диалог с нашей дочерью. Не знала откуда у него эта уверенность в том, что это девочка но почему-то верила ему.

Это было страшнее любой страсти. Страшнее его власти. Это была нежность. И она разъедала мою оборону, как кислота.

И эти чертовы лилии.

Я проснулась сегодня, а комната утопала в их тяжелом, опьяняющем аромате. Никто. Никто в мире не знал, что их пышное, почти похоронное великолепие сводит меня с ума.

Это была моя слабость. Как он узнал? Записка, лежавшая среди восковых лепестков, была написана его размашистым, уверенным почерком: «Лучшее во мне – это любовь к тебе».

Любовь.

Одно слово. Шесть букв.

Они взорвались в моем сознании, перекраивая все. Гордость, моя последняя крепость, затрещала по швам, срочно собирая чемоданы и крича, что ей пора бежать, пока не поздно.

А я застыла посередине, разрываясь на части. Как ребенок, что одной рукой пытается заделать трещину в дамбе, чувствуя, как ледяная вода уже сочится сквозь пальцы, а другой – вцепился в юбку убегающей гордости не в силах отпустить ее в надвигающуюся бурю.

Что спасать? Стену, что вот-вот рухнет, или ту часть себя, что была до него?

Мама трагично вздохнула, подойдя к окну. Ей здесь было… спокойно. Ее, изможденную жизнью и страхом, здесь отогревали. Кормили. О ней заботились.

И этот Рыжий… его постоянное, почти назойливое присутствие вызывало у меня тревожный звон в глубине души. Он был здесь не просто так. Он был стражем. Частью системы безопасности, выстроенной Сириусом вокруг нас.

И тут за окном раздался резкий, рвущий тишину звук мотора.

Не плавный, знакомый рокот машины Сириуса. Что-то агрессивное. Сердце провалилось в пятки, а потом взметнулось в горло, бешено заколотившись. Не он. Не может быть.

Я подошла к окну, и мир остановился. Воздух застыл в легких. По спине пробежал ледяной, липкий ужас.

Паша. Но не его знакомый силуэт приковал внимание. А тело, перекинутое через его плечо, как трофей или мешок с картошкой. Злата.

Ее руки и ноги были связаны, она отчаянно извивалась, и тогда Паша с абсолютной, пугающей невозмутимостью нанес ей звонкий, сильный шлепок по ягодицам. Ее тело мгновенно обмякло, сраженное шоком и унижением.

Следом из машины выскочил Леон, рывком открыл багажник и вышвырнул оттуда на холодные каменные плиты двора другую фигуру. Мужчину, тоже связанного. Тот заорал, и его крик, полный ярости и бессилия, пронзил стекло и вонзился мне в мозг.

– Господи… Какого черта? – вырвалось у меня шепотом, и я почувствовала, как ноги подкашиваются.

Рванула в коридор, и тут мой взгляд уловил движение за окном. Вереница черных, как воронье крыло, внедорожников, беззвучно въезжающих на территорию. Целый кортеж.

Леон и Паша, будто отрабатывая слаженный танец, мгновенно ускорились, потащив свою ношу к парадной двери. Паша с не сопротивляющейся Златой на плече. Леон же волоча отца Златы за ноги так, что его кофта задралась, обнажая бледный, нетренированный живот. Зрелище было одновременно отталкивающим и пугающим.

Внедорожники остановились совсем близко ко входу в особняк. Пассажирская дверь первого открылась. Из нее вышла высокая брюнетка, с осиной талией и лицом холодной, безжизненной красоты. Губы алые, как свежая рана.

Ни пальто, ни плаща только строгий черный костюм и красные лодочки на шпильках, вонзающихся в плитки.

Она выглядела так, будто только что покинула совет директоров, чтобы возглавить казнь. Небрежно засунув руки в карманы брюк, женщина медленно, с убийственным спокойствием окинула взглядом фасад особняка.

Ее свита, крупные, молчаливые мужчины – выстроилась за ее спиной. Она сделала первый шаг. Уверенный. От бедра. Походка хищницы, знающей, что добыча в ловушке.

– Кто это? – голос матери был беззвучным шепотом, ее пальцы, вцепившиеся в портьеру, побелели. – Майя, кто она?

– Не знаю, – прошептала я, и в горле стоял ком ледяного страха. – Не знаю.

Я выпорхнула в коридор как раз в тот миг, когда Паша и Леон ввалились внутрь с своей добычей. Паша швырнул Злату на пол. Та тяжело приземлилась на связанные за спиной руки, и из ее груди вырвался сдавленный, болезненный визг.

– Как ты смеешь так со мной обращаться, ублюдок! Ты еще пожалеешь! Слышишь? Я тебя уничтожу! – ее голос был пронзительным, истеричным, полным неподдельной ненависти.

– Захлопни свой рот, пока я не заткнул его чем-то поинтереснее кляпа, – парировал Паша с ледяным спокойствием. Его взгляд скользнул по мне, и в нем на мгновение мелькнуло что-то похожее на тревогу. Он перешагнул через дергающееся на полу тело и направился ко мне. – Майя, тебе нужно в комнату. Сейчас. Закройся и не выходи.

Но я не могла сдвинуться с места. Мой взгляд был прикован к Злате. Она подняла голову, и ее глаза, полные слез ярости, встретились с моими. В них не было страха. Только чистая, неразбавленная злоба.

Ее отец, откашлявшись, с трудом уселся, скинув с лица скомканную кофту.

– А, так вот она какая, шлюха Бестужева! – он плюнул на дорогой паркет. – Нашел себе дуру…

Его слова были прерваны резким, хлестким ударом по затылку от Леона. Так бьют подростков, что провинились. Но для мужчины получить затрещину от молодого парня было унизительно.

– Завали пасть, мусор. Ты бы лучше за «целомудренностью» своей дочки следил. Кому она позволяет себя драть и что в рот берет, скупая потом весь призрак с черного рынка.

Эффект был мгновенным. Злата побелела, будто ее обсыпали мукой. Ее отец уставился на нее с немым, шокированным вопросом, не веря своим ушам.

– Ты что несешь?! Она бы никогда!..

Паша усмехнулся. Это был короткий, беззвучный смешок, полный презрения. Он бросил на Злату взгляд. Оценивающий, похабный. И по ее лицу, по ее шее, пополз густой, постыдный румянец. Ее глаза наполнились слезами стыда и бессильной ярости. Она снова опустила голову, горько прошипев:

– Ублюдок…

По лицу девушки скатилась слезинка. Маленькая и одинокая. Она капнула с подбородка на паркет и мне в этот момент стало её жаль. Жаль, ведь её отец смотрел на нее с бешеной ненавистью и я понимала, что будь у него сейчас возможность… Он бы ударил её.

Но Злата оказалась тут не за красивые глаза, а за то, что взорвала мою квартиру. Она оставила меня без всего зимой. Она угрожала мне и моей семье. И её поймали и накажут. Возможно, те люди на улице приехали для её защиты. Но что-то в глубине меня билось в страхе и подсказывало, что это что-то другое. Более опасное.

– Паша, что происходит? Кто эти люди? Почему они здесь?

– Клан Мори, – тихо, но четко произнес Паша, подходя так близко, что я почувствовала исходящее от него напряжение. – Сириус знал, что они будут. Поэтому мы здесь. Чтобы ты и твоя мама были в безопасности. Ни шага из дома. Поняла?

Ледяная рука сжала мое сердце. Я не понимала. Неужели они приехали мстить Сириусу за Бранда и его отца?

– Но почему? Что он сделал?

Паша тяжело вздохнул, его взгляд стал острым, как лезвие.

– Сегодня утром он, Селеста, несколько наших бойцов и… Тимофей Борзов выкрали Бранда Мори из больницы.

Мир поплыл. Звуки стали приглушенными, будто я ушла под воду. Слышала, как Леон грубо подхватил отца Златы и потащил его к потайной двери, ведущей в подвал. Туда же отправилась и Злата. Но их образы были размыты. В голове гудело одно: «Выкрали… Бранда Мори…»

– Зачем? – выдавила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. – Это же… это война! Арбитры нам головы открутят! А Агастус ? Он знает?

– Он и дал добро, – отрезал Леон, уже возвращаясь. Его лицо было каменным. – С ним вопросов нет. Вопросы к клану Мори. Почему они так яростно отказываются от помощи своему же наследнику? Почему предпочитают, чтобы он гнил заживо? Это пахнет переворотом. Наша задача продержать этих незваных гостей подальше от тебя до приезда Сириуса. Криста Мори… – он кивнул в сторону двери, – …она не бросается в истерики. Она приходит, чтобы добиться своего. И она как змея. Холодная, терпеливая и смертоносная.

Я с ужасом посмотрела на Пашу. Он стоял, выпрямившись во весь рост, его обычная насмешливость куда-то испарилась, сменившись готовностью к смертельной схватке. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул.

– Я выхожу к ней. Договариваться.

Он повернулся и твердыми шагами направился к массивной парадной двери. Навстречу женщине, у которой похитили сына. Женщине, чье лицо, мельком увиденное в окно, было маской абсолютной, леденящей ярости.

31. Перерожденный

Я смотрела на часы, следя за тем, как секундная стрелка с мучительным упрямством отсчитывает мгновения. Каждый тик был ударом молоточка по натянутым нервам. И мне казалось, что оно надо мной издевается и специально тянется как чертова жевательная резинка что летом на кроссовки прилипает приклеивая их к асфальту. Но конечно это был бред. Я просто слишком себя накрутила, а когда ты во взвиннченом состоянии еще ждешь считая минуты… Время вообще для тебя замедляется и ползет улиткой.

Я ловила себя на том, что бессознательно шепчу слова, похожие на молитву: «Вернись. Просто вернись».

Мысль об отъезде теперь казалась не просто наивной, а предательской. Как я могла даже думать о том, чтобы сбежать, когда люди, ставшие мне за эти недели чем-то большим, чем просто знакомые, рисковали всем в какой-то безумной авантюре?

Выкрасть наследника клана Мори прямо из-под носа у его же клана! Это пахло отчаянной игрой ва-банк, где ставкой были жизни. И мой брат, дал на это согласие.

Селеста пошла на это. Значит, выбора у них действительно не было. Арбитры, дали понять, что ситуацию с Брандом нужно решать, а клан Мори уперся, как скала.

Лежит их наследник овощем, и ладно? Ему, молодому парню, предстояло провести так годы, десятилетия? Может, после всего, что случилось, после драки в нем что-то переломилось?

Сложно было представить того заносчивого хама, каким я помнила Бранда, остепенившимся, но надежда, как самый живучий сорняк, цеплялась за душу. Может он все же изменится после того как очнется.

Паша вернулся с переговоров хмурый, его обычно насмешливый взгляд был скрыт под слоем усталой озабоченности.

– Она не уедет, – коротко бросил он, имея в виду Кристу Мори. – Сказала, будет ждать, пока Сириус не вернет ей сына. Целым и невредимым. А если нет, то она тут камня на камне не оставит.

С тех пор прошло несколько часов. Солнце поползло к горизонту, заливая небо алыми и золотыми тонами, которые казались зловещим предзнаменованием. С каждым часом мое внутреннее напряжение нарастало, превращаясь в тихую, непрерывную панику. Я ходила по комнате, не в силах усидеть на месте, прислушивалась к каждому шороху за дверью.

Паша с Леоном ушли в подвал, к своим пленникам. Мое сердце на мгновение упало от страха за Злату и ее отца, но парни, уходя, коротко бросили: Не кипятись. Просто отнесем воду. Ничего с ними не случится.

Но они не возвращались слишком долго, и тишина из подвала была красноречивее любых криков.

Нервы сдавали. Мне нужен был хоть какой-то якорь, простое, бытовое действие, чтобы не сойти с ума. Я направилась на кухню, решив выпить чаю и, может, помочь с ужином.

Но огромная кухня была пуста. Лишь у плиты, спиной ко мне, стояла худенькая горничная и с усердием оттирала черные подпалины на бежевой поверхности. Что-то в ее позе, в том, как был повязан ее фартук заставило меня присмотреться.

И я поняла. Девушка была беременна. Небольшой, но уже отчетливый животик выпирал под тонкой тканью униформы. Она была невысокой, с короткими огненно-рыжими кудряшками, обрамляющими миловидное, бледное лицо, усыпанное веснушками.

Красивая.

Она так увлеклась своей битвой с пригоревшим сиропом, что не заметила моего прихода. Я не стала ее отвлекать. Повар, видимо, уже все приготовил и уехал. Решив сделать себе бутерброды, я направилась к холодильнику.

Мама, измотанная переживаниями, прилегла в нашей с Сириусом комнате и, кажется, уснула. А я не смогу уснуть, слишком сильно меня грызет тревога изнутри.

Я достала колбасу, сыр, хлеб. Подойдя к кухонному гарнитуру, я неловко задела висящие на крючках разделочные доски. С грохотом, похожим на выстрел в гробовой тишине, они рухнули на столешницу.

Девушка у плиты взвизгнула и отпрыгнула, прижав щетку к груди. Ее карие глаза, широкие от испуга, уставились на меня.

– Как же вы меня напугали! – выдохнула она, тяжело дыша. – Что ж вы так подкрадываетесь...

Ее взгляд перешел на продукты в моих руках.

– Давайте я вам сделаю, неужели вы сами будете? – в ее голосе прозвучала озабоченность.

Я фыркнула, пытаясь сбросить напряжение.

– Я в состоянии порезать себе колбасу. Может, и ты хочешь?

Она задумчиво посмотрела на меня, потом на дверь.

– Ну... тут так не принято.

– Да ладно тебе, – махнула я рукой, чувствуя себя немного виноватой за ее испуг. – Мы же вдвоем. Никто не узнает.

Она еще секунду колебалась, потом кивнула. Щелкнула чайником, проверила воду, наконец-то отодвинула от себя щетку и тщательно вымыла руки.

Пока я нарезала колбасу, она ловко делала бутерброды, выкладывая их на тарелку с почти художественной аккуратностью. Я заметила на её тонком пальце обручальное колечко с камнем и гравировкой, но слов разобрать не смогла. Мы сели за кухонный стол с нашими скромными бутербродами и чашками чая.

– Ты давно тут работаешь? – спросила я, чтобы разрядить тишину.

– Да нет, чуть больше полугода. Я пришла на разовую уборку после одного приема, а управляющий потом предложил остаться. Предыдущая горничная уволилась, им срочно нужен был человек... а мне нужна была постоянная работа. Вот как-то так.

Я кивнула. Странно, что управляющий оставил ее, узнав о беременности. Она рассказала, что учится на дизайнера заочно, и в ее глазах на мгновение вспыхнул огонек, когда она говорила об этом.

В кухню вошел Леон. Его появление было стремительным и беззвучным, как у хищника. Он странно, почти судорожно покосился на Олю. Та, сделав вид, что не замечает его, отхлебнула чаю, но по ее щекам и шее разлился яркий, предательский румянец.

Парень, обычно такой резкий и категоричный, не сказал ни слова. Просто налил себе стакан воды, испытующе посмотрел на девушку и так же молча вышел. Напряжение, витающее между ними, было почти осязаемым. Я не стала расспрашивать. У каждого здесь были свои тайны.

Мы доели в тишине. Девушка извинилась, убрала наши чашки и снова вернулась к своей плитке. Я вышла из кухни, чувствуя себя немного более спокойной, но осознание главной проблемы никуда не делось.

Идя по коридору в нашу комнату и с горькой ясностью понимала: если я не уехала сегодня, то, скорее всего, уже не уеду никогда. Сириус не отпустит. И, что страшнее, я сама уже не хотела уходить.

Наша связь, эта невидимая нить, что тянулась от моего сердца к его, с каждым днем крепла, опутывая меня. Лишая воли. Один его взгляд заставлял кровь петь в жилах, а тело вспоминать каждое прикосновение.

Мои стены, возведенные из обиды и гордости, таяли, как лед под солнцем. И я, сама того не ведая, уже прощала его. Прощала всем своим существом, вопреки голосу разума.

Я подошла к окну в гостиной, чтобы еще раз проверить, не появились ли огни машин на подъездной дороге. И замерла.

На территории, озаренные последними лучами заходящего солнца, стояли две новые машины. Сириус и Борзов. Приехали.

Сердце прыгнуло в горло. Дверь открылась, и из нее вышел Бестужев. Высокий, собранный, его лицо было маской холодной сосредоточенности. Почти сразу из машины вышла Криста. Она быстрым, яростным шагом направилась к нему.

Затем из машины Сириуса вышли Агастус и Селеста. Лицо брата было напряженным, а Селеста выглядела усталой, но с непоколебимым достоинством. И тут пассажирская дверь красного автомобиля открылась. Словно в замедленной съемке из нее вышел он.

Бранд Мори.

Он был в серой больничной пижаме, босой. Худой, с темными, мрачными кругами под глазами.

Но это был не тот Бранд, которого я помнила. Он ступил на плитку с такой неестественной, звериной грацией, что по коже побежали мурашки. Прошел к своей матери, и Криста, забыв на мгновение о Сириусе, уставилась на сына с немым воплем в глазах.

Они о чем-то говорили. Криста шипела сквозь зубы как змея и тогда Бранд одним резким, отсекающим жестом прервал их. Он не кричал. Он просто поднял руку, и в его движении была такая непререкаемая власть, что его мать замолчала. Он что-то коротко сказал, кивнул головой в сторону своих машин и… пожал Сириусу руку. Криста застыла в немом протесте, но не посмела перечить.

И тут взгляд Бранда, тяжелый, как свинец, и невыносимо острый, медленно пополз по фасаду особняка и… остановился на мне.

Мори смотрел прямо в окно, прямо в мои глаза, через стекло и расстояние. В его взгляде не было ни злобы, ни благодарности. Была лишь бездонная, ледяная глубина, в которой утонуло все, кем он был раньше.

Это был взгляд не того хама который зажал меня в аудитории и пытался изнасиловать. Это был взгляд чудовища в образе красивого парня.

Потеряв ко мне всякий интерес, он отвернулся и медленно направился к машине матери, устроившись на заднем сиденье.

Бестужев что-то коротко кивнул своим спутникам, и все они направились к особняку. Машины Мори, наконец, тронулись с места и выехали с территории.

Я отшатнулась от окна, прислонившись спиной к холодной стене. Дрожь пробежала по всему телу. Что они сделали с ним? Это был не просто выздоровевший человек. Это было преображение. Перерождение. И в воздухе, который вот-вот должен был наполниться его присутствием, пахло не развязкой, а началом чего-то нового. И чего-то бесконечно опасного.

Дверь в прихожей открылась. Послышались шаги. Твердые, властные, знакомые до боли. И я сорвавшись с места кинулась к нему.

32. Почувствуй

Пока Сириус нес меня по коридору, я прижималась к нему всем телом, как коала, вцепившаяся в единственную спасительную ветку в ураган.

Мои ноги обвили его торс, руки впились в мощные плечи, а лицо уткнулось в шею, впитывая его запах. Дым, ночной воздух и та неповторимая, дикая нота, что была только его.

Бестужев держал меня за бедра, его пальцы впивались в кожу сквозь ткань джинс, и каждый шаг отдавался во мне глухим, желанным эхом.

– Только не в комнату, – прошептала я, едва находя в себе силы оторваться от его кожи. – Там мама спит…

Сириус в ответ лишь низко, по-звериному рыкнул, сжал мою попу так, что по телу пробежала судорога сладкой боли, и, развернувшись, толкнул плечом первую же попавшуюся дверь. Это был кабинет. Полумрак, пахнущий кожей, дорогим виски и им.

Он не стал включать свет, лишь закатные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, прорезали темноту серебристыми полосами.

Я попыталась соскользнуть с его рук, но он лишь крепче прижал меня к себе и, опустившись на массивный кожаный диван, усадил меня сверху, лицом к себе. Мы дышали в унисон, тяжело и прерывисто, наши лбы соприкоснулись.

– Ты… – начала я, но слова потерялись, когда его губы обрушились на мои.

Это был не поцелуй, а завоевание. Жаждущее.Властное. Обжигающее прикосновение, которое выбило изнутри все мысли, все страхи, оставляя только белый шум желания.

Его язык вторгся в мой рот с безраздельной уверенностью, и я ответила ему с той же дикостью, кусая его губы, впиваясь в них, словно пытаясь вобрать в себя саму его суть.

Руки альфы скользнули под мою кофту, и грубые, горячие ладони прижались к моей пояснице, вдавливая меня к его напряженной, твердой груди.

– Скучал, – его голос прозвучал хрипло, прямо у моих губ. – Черт возьми, как я скучал по тебе. Моя девочка.

Одной рукой он откинул волосы с моего плеча, обнажив шею, и его губы обожгли кожу у самой метки. Искры побежали по всему телу, заставляя меня выгнуться и глухо застонать.

– Я… тоже, – прошептала я, сама удивляясь своей откровенности, впиваясь пальцами в его волосы. – Боялась… за тебя.

Он оторвался, его алые глаза в полумраке пылали, как раскаленные угли. Сириус изучал мое лицо, и в его взгляде было не только желание, но и что-то более глубокое. Мрачное. Эта темная жадность пробирала меня до самой души.

Затрагивая те струны которые я думала больше никогда не заиграют для него.

– Ты дрожишь, – констатировал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

– Это из-за тебя, – призналась я, не в силах солгать. – Всегда из-за тебя.

С этими словами я потянулась к его рубашке, срывая пуговицы. Мне нужен был контакт. Кожа к коже. Жар к жару. Он не мешал, лишь следил за моими неумелыми, дрожащими пальцами с тем же голодным торжеством. А потом одним движением сорвал с меня кофту.

Я на секунду. На маленькое мгновение захотела прикрыть грудь в лифчике руками. Но остановила себя.

Когда его торс обнажился, я прижалась к нему грудью, чувствуя, как бьется его сердце. Какой же бешеный ритм, как у меня.

Сириус перевернул нас, оказавшись сверху, приковав меня к дивану тяжестью своего тела. Его колено раздвинуло мои ноги, и я почувствовала, как влажность между ними становится почти невыносимой.

– Я не отпущу тебя, Майя, – прошептал он, пока его руки стягивали с меня джинсы вместе с трусиками одним резким движением. – Никогда. Ты поняла это? Ты вся моя. Каждая клеточка.

– Да… – был все, что я могла выдохнуть, когда его рука скользнула между моих ног, находя там место, что уже изнывало в ожидании его прикосновений.

Он ласкал меня сильными, уверенными движениями, заставляя извиваться и стонать, впиваясь в кожу его плеча зубами, чтобы не закричать. Не рассказать этим криком всему особняку о том, как мне хорошо сейчас. Под ним. Мир сузился до его прикосновений. Его дыхания. Его взгляда.

– Скажи, что ты моя, – потребовал он, не прекращая своих пыток.

– Твоя… – задыхаясь, прошептала я. – Сириус, я твоя…

– Только моя. Моя луна.

Этого было достаточно. Он освободил себя от брюк, и в следующее мгновение вошел в меня.

Медленной, неумолимой силой, которая заставляла чувствовать каждый сантиметр, каждую прожилку. Венку. Он заполнил меня полностью, до самых глубин, и я закинула голову, беззвучно шевеля губами, пока глаза заволакивались слезами блаженства.

Альфа замер, давая мне привыкнуть, и снова поцеловал, на этот раз с поразительной нежностью.

– Чувствуешь? – его шепот был горячим в моем ухе. – Вот где ты должна быть. Всегда.

И он начал двигаться. Глубоко, размеренно, выверяя каждый толчок так, чтобы он достигал самой сокровенной точки. Его руки держали мои бедра, полностью контролируя ритм. Я обвила его ногами, притягивая глубже, отвечая на каждое движение встречным толчком бедер. Стоны рвались из моей груди, низкие, похотливые, и я уже не пыталась их сдержать.

– Ты… такой… большой… – простонала, чувствуя, как границы моего тела растворяются, уступая ему место.

Он усмехнулся, томно. Удовлетворенно.

– Все для моей девочки. Только для тебя.

Его темп ускорился. Поцелуи снова стали жгучими, жалящими. Он покусывал мою шею, плечо, губы, помечая. Я чувствовала, как нарастает знакомое, сокрушительное давление. Оргазм подбирался, коварный и неотвратимый.

– Сириус… я… – я не могла даже договорить.

– Я знаю, – он прорычал, и его толчки стали резче, глубже, целенаправленнее. – Кончай. Кончай для меня. Сейчас.

Его команда, его власть, его тело, доводящее до исступления, стали той последней каплей.

Я закричала, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как все внутри сжимается в ослепительной, белой вспышке удовольствия. Сотрясаясь в судорогах, я ощутила, как он с рыком, полным дикого торжества, достигает своего пика, заполняя меня горячими, бесконечными толчками.

Мы лежали, тяжело дыша, он все еще внутри меня. Его вес прижимал к дивану, и это было единственным, что удерживало меня от полного распада.

Он медленно поцеловал меня в плечо, затем в губы. Долгим, усталым, но бесконечно нежным поцелуем.

– Моя, – снова прошептал он, и в этом слове было больше правды, чем во всех клятвах мира.

Я ничего не ответила, лишь прижалась к нему, чувствуя, как его семя медленно вытекает из меня, и понимая, что это не просто физиология. Это была печать. Знак того, что я действительно его. И в этот миг, под тяжестью его тела и грузом этих мыслей, я не хотела быть ничьей другой.

***

Тепло от камина ласкало кожу, а тяжелая, уютная тишина комнаты нарушалась лишь потрескиванием поленьев.

Мы сидели на мягком паласе. Я прислонившись спиной к его груди, чувствуя под щекой ритмичный, спокойный стук его сердца. Он сидел за моей спиной, его мощные ноги сжимали мои бедра, а пальцы одной руки медленно, почти медитативно перебирали пряди моих волос. Время от времени его губы касались макушки, посылая по спине теплые волны.

Другая его рука лежала на моем животе, большой палец совершал неторопливые круги чуть ниже пупка. Сегодня я не могла не заметить, как изменилось мое тело. Живот стал более округлым, упругим, старые джинсы врезались в кожу, напоминая, что пора задуматься о новой одежде. Нужно будет съездить в магазин.

На полу рядом стоял низкий столик с подносом, на котором дымились ароматные булочки с корицей и стояли два стакана с чаем, но руки были заняты друг другом.

На мне была только его просторная футболка, пахнущая им. На сириусе остались брюки. Расстегнутые. Сидевшие так низко на бедрах, что виднелся начало стрелки мышц пресса.

Хорошо, что в его кабинете была своя небольшая ванная комната с душем.

Воспоминание о том, как он прижал меня к прохладной кафельной стене, и вода омывала наши сплетенные тела, заставило меня смущенно покраснеть.

Сейчас между ног сладко саднило, и я спиной чувствовала его возбуждение, твердое и настойчивое, упирающееся в мою поясницу. Но сегодня я была приятно истощена, и тело намекало, что еще один раунд с этим парнем я не выдержу.

– Сириус, сегодня привезли Злату и ее отца, – нарушила я тишину, мой голос прозвучал приглушенно из-за того, что щека была прижата к его груди.

– Я знаю, – его ответ был спокоен, но в нем чувствовалась стальная уверенность. Его ладонь скользнула с моего бока по бедру, а затем медленно, обжигающе пробралась под край футболки, легла на обнаженную кожу живота. Прикосновение было одновременно и нежным, и властным.

Я задрала голову, пытаясь поймать его взгляд. Он перевел глаза от танцующих в камине языков пламени ко мне. В алых зрачках отражался огонь, но сам взгляд был серьезным и непроницаемым.

– Что ты собираешься с ними делать?

– Созову наших старейшин. Они совершили серьезное преступление против моей пары и должны понести наказание, – его тон не допускал возражений.

– Что с ними будет? – мое сердце на мгновение замерло, сжимаясь от тревоги. Я ненавидела Злату всеми фибрами души за тот ужас, что она принесла в мою жизнь, но мысль о расправе пугала.

– Отец Златы возместит тебе все, что отнял. Деньги, имущество. Он лишится многих привилегий в своем деле, но детали будут решаться на совете. А Злата… будет наказана за причиненный вред. Так, как решат старейшины.

– А как наказали тогда сестру Леона? – спросила я, вспомнив Сару с её подругами.

– Плетью, – отрубил он, и его взгляд снова ушел в огонь.

Я содрогнулась, и не от холода. Мое тело напряглось. Физическое наказание… Плеть. Это звучало так дико, будто мы перенеслись в темное средневековье, а не жили в современном мире.

– Может, не стоит так категорично… – тихо начала я, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Плетью ведь… это больно. Унизительно.

– Майя, – его голос прозвучал резче, он взял меня за подбородок, мягко, но не позволяя отвернуться. – Она пыталась навредить тебе. Взорвала твой дом. Она могла убить тебя, покалечить. И это далеко не первая ее выходка. Она должна усвоить урок. Раз и навсегда. Наша законность строится не на снисхождении к предателям.

– Но она же женщина… – слабо попыталась я возразить, понимая всю шаткость этого аргумента в их мире.

– В нашем мире пол не имеет значения, когда речь идет о предательстве и покушении на жизнь, – он отпустил мой подбородок, и его рука снова легла на мой живот, будто защищая то, что было внутри. – Здесь важны поступки и их последствия.

– Арбитры будут присутствовать на совете? – спросила я, цепляясь за последнюю надежду на какую-то внешнюю, более гуманную справедливость.

– Возможно. Если твой брат найдет для этого время, – ответил Сириус, и в его голосе промелькнула тень чего-то сложного, возможно, непростых отношений с Агастусом.

Я откинулась назад, к его груди, но прежнее умиротворение исчезло. Его теплое, сильное тело, обнимающее меня, вдруг стало напоминать не только о страсти и защите, но и о той жестокой, безжалостной реальности, частью которой он был. Я не могла поверить, что такая мера, как телесное наказание, все еще считалась здесь приемлемой, нормальной.