Текст книги "Не твоя жертва (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

22 Мрак

Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман. Первое, что достигло Лены, – голос. Женский, спокойный, с хрипловатой ноткой, как шелест сухих листьев под ногами. Он звучал откуда-то рядом, но в полусне было непонятно, откуда именно.

Кто это? Где я?

Лена открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой, режущей боли. Слишком ярко! Солнечный свет, казалось, бил прямо в зрачки, заставляя слезы выступить на глазах. Мир плыл, рассеиваясь в светящемся мареве. Она с трудом подняла дрожащую руку, смахнула влагу с ресниц и, щурясь, попыталась разглядеть окружающее пространство.

Комната была ей абсолютно незнакома. Небольшая, с низким потолком, сплошь увешанным пучками сушеных трав: полынь, зверобой, душица, какие-то корни. Их терпкий, горьковато-пряный аромат висел в воздухе плотной пеленой, смешиваясь с запахом старого дерева и земли. На грубо сколоченных полках стояли ряды баночек и склянок с мутноватыми жидкостями и порошками непонятного цвета. Обстановка дышала древностью и чем-то... потусторонним.

Как я здесь оказалась?

Воспоминания были смутными, как разбитые осколки. Оборотень... запертая комната... потом темнота и кошмар с Денисом... Больше ничего.

– Проснулась, дитятко? – голос прозвучал ближе.

Лена вздрогнула, резко повернув голову к дверному проему. Там стояла женщина. Нет, старуха. Но такая, какой Лена никогда не видела. Возраст определить было невозможно – лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало высохшую кору старого дуба, а седые волосы, заплетенные в толстую, тусклую косу, спускались почти до самого пола. Но глаза... Глаза остановили Лену. Они были необычайно светлыми – бледно-голубыми, как первый весенний лед на озере, прозрачными и невероятно холодными. В них читалось знание, от которого по спине пробежали мурашки.

– Кто вы? – голос Лены звучал хрипло от недавнего сна и напряжения. – Где я?

Старуха, не отвечая, завела руки за спину и медленно, с достоинством, подошла к кровати. Ее взгляд, пронзительный и оценивающий, не отрывался от Лены, словно пытался прочитать каждую мысль, заглянуть в самую душу. Лена нахмурилась – к таким испытующим взглядам она после капитана и Армана уже выработала определенный иммунитет, но этот... этот был иным. Глубоким, как колодец.

Старуха села на край кровати. Лена инстинктивно отодвинулась, но женщина лишь протянула руку. Не для рукопожатия. Ее натруженные, узловатые пальцы с легким шершавым прикосновением коснулись шеи Лены, затем медленно, почти ритуально, провели линию вниз, к пупку. Лена замерла. И только сейчас до нее дошло: она была совершенно голая под грубым, но чистым лоскутным одеялом, которое сползло до бедер. Волна жгучего стыда охватила ее.

– Ух, как зарделась, – старуха хмыкнула, и в ее голосе прозвучала старческая усмешка. – Чего стесняться-то? Я за свою жизнь всякого повидала, детка. Твои прелести – цветочки.

Лена яростно подтянула одеяло до самого подбородка, сжимая его в кулаках. Ей было плевать, что эта старуха "всякого повидала"! Ее вопрос так и остался без ответа.

– На, – женщина протянула ей аккуратно сложенную одежду: просторную хлопковую рубаху навыпуск и такие же свободные штаны. – Старое, но чистое. Другого нету. Надеюсь, сойдут.

Одежда действительно была старомодной и великоватой, пахла травами и солнцем, но после наготы она казалась спасением. Лена быстро натянула ее, чувствуя грубую ткань на коже, и заправила одеяло. Надо было выяснить, где она и что происходит. Туман в голове медленно рассеивался, высвобождая обрывочные, но жуткие картины: запертая комната в особняке Армана... и темнота после... после вида Дениса в луже крови.

– Пойдем чайку попьем, – предложила старуха, поднимаясь. – Голодная, поди? Двое суток почти не ела.

Как будто в ответ, живот Лены предательски и громко заурчал. Она покраснела еще сильнее. Странное чувство дежавю скользнуло по краю сознания – голод, старуха... но вспомнить конкретику не удалось.

Лена последовала за хозяйкой по узкому коридорчику, озираясь. Весь домишко был похож на логово знахарки или травницы. Повсюду связки трав, мешочки с кореньями, пыльные фолианты на полках. Кухня оказалась крошечной, тоже заставленной и завешанной дарами леса. На деревянном столе, покрытом потертой клеенкой, дымилась тарелка гречневой каши с крупными кусками тушеного мяса. Аромат ударил в нос, моментально вызвав новый спазм голода и обильное слюноотделение. Лена едва сдержалась, чтобы не наброситься на еду.

Они сели. Девушка ела быстро, почти не разжевывая, ощущая, как тепло и сила возвращаются в ослабевшее тело. Старуха, напротив, пила чай из глиняной кружки неторопливо, ее ледяной взгляд был прикован к маленькому окну с паутиной трещин на стекле. Она смотрела так пристально, что Лене стало не по себе.

Что она там видит?

Инстинктивно девушка последовала за ее взглядом.

За невысоким, покосившимся деревянным забором, утопая колесами в пыльной колее, стоял черный внедорожник. Его глянцевый блеск, агрессивные линии и тонированные стекла казались инопланетным кораблем, приземлившимся в этой патриархальной глуши. Сердце Лены упало, а потом забилось с бешеной силой.

Его машина. Он здесь.

– Прежде чем вопросами засыплешь, – голос старухи вернул Лену в комнату, он звучал устало, но твердо, – скажу как есть. Вам двоим надо поговорить. По-человечески. Мои ответы тебя не устроят. Спросишь у своего Альфы. Он расскажет, что сочтет нужным.

– Я не оборотень! – выпалиладевушка, чувствуя, как гнев поднимается по шее жаркими пятнами. – И он для меня не Альфа! Никогда им не был и не будет!

Старуха медленно перевела на нее свой прозрачно-ледяной взгляд. В нем не было ни осуждения, ни удивления. Лишь глубокая, неизбывная печаль.

– Да, ты не из нашего рода, – согласилась она тихо. – Но ты – пара. Пара оборотня. Судьбой связаны. И детьми под сердцем.

– То, что я ношу его детей, – Лена вскочила, ударив кулаком по столу так, что кружки задребезжали, – не делает меня его парой! Понимаешь?! Никогда! Я не его собственность!

Ярость захлестнула ее с новой силой. Никто не смеет навязывать ей эту связь! Никто, а уж тем более этот монстр! После всего, что он сделал... Ее унижение, похищение, страх... Избитый отряд... Денис...

Денис.

Имя ударило по сознанию, как молот. Перед глазами всплыла картина с пугающей четкостью: Денис, лежащий в луже темной крови, его перекошенное от боли лицо... И над ним – мощная, неумолимая фигура Армана, его нога, давящая на голову друга... Рана на боку, из которой сочилась жизнь... Жестокие, похабные слова, брошенные ей в лицо...

Адреналин вскипел в крови. Лена буквально вылетела из кухни, не обращая внимания на окрик старухи. Гнев, слепой и всепоглощающий, гнал ее вперед. Единственное желание – добраться до него. Ударить. Выцарапать глаза. Разорвать.

Он стоял у машины, прислонившись к крылу. Его поза была напряженной, а глаза широко раскрыты от явного шока, когда он увидел ее, несущуюся к нему сквозь пыль двора.

Оказавшись перед ним, Лена, не раздумывая, вцепилась обеими руками в темную ткань его дорогой рубашки и изо всех сил дернула. Он даже не пошатнулся. Каменная глыба. Но это не остановило ее. Она снова и снова дергала его, крича в лицо, задыхаясь от ярости и слез:

– Как ты мог?! Что он тебе сделал, тварь?! Ну?! Что ты с ним сделал?! Отвечай! Отвечай же! – голос сорвался на визг.

Она била кулаками по его груди, но это было как стучаться в скалу.

И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное. Его мощные руки обхватили ее. Не грубо, но невероятно крепко, прижав к себе так, что она почувствовала ребра под натиском. Его голова упала ей на плечо, и он издал глухой, протяжный звук – шумный выдох, будто человек, наконец-то сумевший вдохнуть после долгого удушья.

– Птичка... – прошептал он в ее волосы, и в этом слове было столько странного, немыслимого облегчения, что Лена на миг замерла.

Он ощущал ее в своих руках – маленькую, разъяренную, дрожащую. Она неслась к нему, как ураган, ослепляя своей яростной жизненной силой, своим неукротимым светом. Он давно погрузился во тьму, ожесточился, оледенел изнутри, возвел неприступные стены. А она... Она ничего не делала специально. Не лебезила, не заигрывала, не лгала о чувствах. Она боялась его. Ненавидела. Открыто. И именно эта искренность, эта неукротимость пробивала его броню, растапливая вековой лед вокруг его окаменевшего сердца. Его волк выбрал ее, и человеческая часть покорилась звериному инстинкту. Никакие доводы разума не работали. Стоило ему вдохнуть ее запах, попробовать ее кровь на вкус – он был обречен. Он был ее.

Перед любовью разум бессилен.

Его запах – глубокий, насыщенный аромат мха, хвои и влажной земли после грозы обволакивал Лену плотным, успокаивающим коконом. Непроизвольно она прикрыла глаза, вбирая его полной грудью. Это было странно, необъяснимо – чувствовать это внезапное, глубокое спокойствие рядом с существом, которое представляло для нее наибольшую опасность. Как будто древний инстинкт пересиливал сознательный ужас.

Тем временем его большая рука поднялась и легла ей на голову. Тяжелая, теплая ладонь начала медленно, почти нежно, гладить ее волосы. А Лена... Лена стояла, прижатая к нему, и не могла оторваться. Это чувство защищенности, это спокойствие... Оно затягивало, как омут. Уйти не хотелось. Казалось, можно стоять так вечно.

– С твоим другом... – его голос прозвучал прямо у уха, тихо, осторожно, словно он боялся спугнуть хрупкое перемирие, – все в порядке. Ему оказали помощь. Он жив.

Медленно, словно с огромным усилием, он разомкнул объятия и отступил на шаг. Его руки опустились. И в этот миг между ними словно упал невидимый, но невероятно прочный барьер. Арман не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к земле. И Лена не могла поднять глаза на него. Тепло и связь мгновенно испарились. Их разделяла пропасть, не имеющая мостов.

– А... а остальные? – спросила она, нервно закусывая нижнюю губу. – Ребята? Капитан?

– Живы, – ответил он ровно. – Мои юристы готовят бумаги. Соглашения о неразглашении. Подпишут – отпущу. Но... – он поднял взгляд. Его глаза, обычно холодно-желтые, сейчас горели темно-багровым светом, как закатное небо перед бурей. В них читалась непреклонная воля. Он протянул руку медленно, давая ей время отпрянуть. Лена дернулась, но не отступила. Его пальцы, шершавые и сильные, коснулись ее щеки, смахнули непослушную прядь волос. Прикосновение было неожиданно нежным. – С одним условием.

Девушку пронзил холодный укол предчувствия.

– Каким?

– Ты останешься со мной. Здесь. Навсегда.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

Остаться? С ним? С чудовищем, разрушившим ее жизнь?

Но выбора не было. Если она откажется, он не отпустит ребят. А у них семьи... дети... А у нее... под сердцем бились его дети. Их дети. Их он не отпустит никогда. Она была лишь сосудом. Родит, и он выбросит ее, как использованную вещь, лишив последнего – права быть матерью. Ужас этой мысли сжал горло.

Она сделала глубокий вдох, поднимая подбородок. Взгляд ее потемнел от решимости.

– Тогда... у меня тоже будет условие. Одно.

Он наклонил голову, в его багровых глазах мелькнул нездоровый интерес, смешанный с настороженностью.

– Какое?

Лена посмотрела ему прямо в глаза, в этот адский багровый огонь, и выдохнула то, что боялась даже думать:

– Не забирай у меня детей. Никогда. Позволь мне... быть их матерью.

23 Время

Слова Лены повисли в предрассветном воздухе, как удар кинжалом. Арман замер, будто его облили ледяной водой.

"Не забирай у меня детей".

Каждое слово жгло, оставляя в душе болезненную рану. Неужели она считала его настолько чудовищным? Монстром, способным разлучить мать и детенышей?

Он смотрел на нее, на ее вжавшуюся в землю позу, на пальцы, вцепившиеся в рубаху, и в его глазах смешались шок, боль и что-то еще... глубокая, щемящая жалость.

– Я... я никогда не заберу у тебя детей, – его голос прозвучал хрипло, сдавлено, словно ему перехватило горло. Он сделал шаг вперед, но Лена инстинктивно отпрянула, и он замер. – С чего ты это вообще взяла, Птичка? Откуда такие мысли?

Девушка опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд, полный непонятной для нее муки. Ее пальцы нервно теребили грубую ткань рубахи, скручивая ее в жгуты. Голос ее, когда она заговорила, был тихим и прерывистым, словно она выдавливала слова сквозь ком в горле:

– Я... я читала. Собирала информацию, когда поняла... что происходит, – она сделала глубокий, дрожащий вдох. – По статистике... дети оборотней... они почти всегда остаются с родителем-оборотнем. Или с матерью, если она... одна из вас. Человека... – она сглотнула. – Человека просто... отсекают. Не дают видеться. Говорят,что так бывает только с теми, кто... не истинная пара волка. Что это... ошибка природы. Исправимая.

Она рискнула поднять глаза. В них, сквозь завесу страха и недоверия, теплилась крошечная, хрупкая надежда. Как последний лучик солнца в грозовой туче. Она ждала его опровержения. Ждала, что он назовет это ложью.

Арман почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Не ярость. Не злость. А какая-то огромная, невыносимая нежность, смешанная с горечью вины. Она боялась. Боялась его до дрожи, до учащенного стука сердца, который он слышал своим острым слухом, как гулкий бой барабана в ее хрупкой груди. И при этом... при всем этом ужасе перед ним... она дрожала не за себя. Она дрожала за их детенышей. Готова была бороться за них. До конца. Эта мысль потрясла его сильнее любого удара.

– Что ты вообще знаешь об "истинной паре", Лена? – спросил он мягко, почти бережно, стараясь сгладить резкость слов интонацией.

Она пожала плечами, снова опустив взгляд на свои руки, терзающие ткань.

– Что можно знать? Это... феномен. О нем мало что известно. Все держится в строжайшем секрете вашими старейшинами, кланами...

Она замолчала. Ее знания были обрывками слухов, догадок, скудных данных из зашифрованных отчетов "Призраков".

Арман закрыл расстояние между ними за один шаг. Не для того, чтобы напугать. Чтобы быть ближе. Чтобы она слышала.

– Истинная пара волка, – начал он, и его голос звучал низко, как гул земли, но без привычной жесткости, – это не просто самка. Это единственная. Единственная за всю его долгую или короткую жизнь, – он увидел, как ее ресницы дрогнули. – После того, как связь закреплена обоими... после того, как она пометит его своей волей... никакая другая женщина, оборотень или человек, никогда не сможет претендовать на место рядом с ним. Оно навеки принадлежит ей. Только ей.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в ее сознание, развеять кошмарные картины, нарисованные страхом.

– Я никогда не отниму у тебя наших детей, – повторил он, и теперь в его голосе звучала железная, незыблемая клятва. – Наших щенков. Они – часть тебя. Как и часть меня. Мы... – он с трудом подобрал слово, непривычное, почти чужое. – Будем растить их вместе. Им нужна мать, Лена. Так же остро, как нужен отец. Ты – их мир. Я буду их защитой. Но мир – это ты.

Он видел, как ее плечи подрагивали. Видел, как учащенное, тревожное биение ее сердца, которое он буквально чувствовал кожей, начало замедляться. Ритм становился глубже, ровнее. Она несколько раз медленно моргнула, словно просыпаясь от тяжелого сна. Напряжение, сковывавшее ее тело, чуть ослабло, плечи опустились. Но в глубине ее глаз, даже когда в них потеплело, все еще оставалась осторожность. Тень пережитого ужаса. Убрать ее одним разговором было невозможно. Это знали и она, и он.

Девушка огляделась вокруг, ее взгляд скользнул по покосившемуся забору, по дышащему утренней прохладой лесу за деревней, по домику Марфы. Затем вернулся к нему.

– Я... могу уехать? Домой? – спросила она тихо, но в голосе не было прежней отчаянной мольбы. Был вопрос. Осторожный зондаж.

Арман отрицательно покачал головой, и увидел, как ее пальцы снова впились в ткань рубахи. Сжались.

– Почему? – в ее голосе снова зазвенела тревога.

– Твое здоровье, Птичка, – ответил он мягко, но твердо. – Оно сейчас... на грани. То, что ты чувствуешь себя лучше – это заслуга отваров Марфы. Ее трав. Твои силы истощены, тело ослаблено стрессом, кровопотерей... – Альфа не стал говорить о риске для детей. Она и так знала. – Тебе нужно время. Здесь. В покое. Под ее присмотром, – сделал шаг ближе, но не прикоснулся. – Я заберу тебя, как только Марфа скажет, что опасность миновала. Как только твоей жизни и жизни... щенков... ничего не будет угрожать. Обещаю.

Лена нахмурилась, борясь с внутренним протестом. Она хотела бежать. Подальше от него, от этого места, от всей этой кошмарной реальности. Но разум, холодный и логичный, подсказывал: он прав. Она чувствовала странную слабость в ногах, легкое головокружение. Кивнула. Коротко, почти неохотно, но согласие было дано.

– Я скоро приеду, – сказал он. – Не беспокойся ни о чем. Марфа позаботится.

Мужчина видел ее дискомфорт. Видел, как она переминалась с ноги на ногу, как ее взгляд метался, не зная, куда деться, как закончить эту странную, напряженную встречу. Он чувствовал ту же неловкость. Уйти просто так, оставив ее стоять здесь, смотрелось бы как бегство. Как признание поражения. А он не хотел уходить пораженным. Он хотел оставить... знак. Заявку на будущее.

Прежде чем она успела отпрянуть или понять его намерения, Арман наклонился. Быстро, почти порывисто. Его губы коснулись ее губ. Не властно, не жадно, как в их первую встречу. А мягко. Коротко. Как печать. Как обещание. Одновременно его руки обхватили ее плечи крепко, но без сжимающей силы, не пытаясь притянуть или удержать. Это было объятие-прикосновение. Объятие-подтверждение: Ты здесь. Я здесь. Мы – есть.

Он почувствовал, как она замерла, как у нее дыхание перехватило. Затем он опустил голову ниже, к ее виску, и глубоко, почти с благоговением, вдохнул аромат ее волос – смесь трав Марфы и ее собственный, чистый, едва уловимый запах, который сводил его с ума. Этот вдох был его тайной клятвой.

Не говоря больше ни слова, Арман развернулся и направился к машине. Его шаги были твердыми, но внутри все бушевало.

Лена стояла как вкопанная. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках. Губы горели. Не болью, а странным, навязчивым жаром от его прикосновения. Отпечаток его поцелуя, его запах, ощущение его рук на плечах – все смешалось в голове в оглушающий вихрь. Она машинально поднесла пальцы к губам.

Рев мотора вырвал ее из оцепенения. Черный внедорожник тронулся, подняв легкое облачко пыли, и покатил по проселочной дороге, скрываясь за поворотом, увозя с собой источник ее страха и... чего-то еще нового, необъяснимого.

Лена медленно развернулась и пошла обратно к избушке Марфы. Старые половицы скрипели под ее ногами. Предстояло провести здесь неизвестное количество времени…

Дни? Недели?

Еще и под присмотром странной старухи с ледяными глазами, в ожидании возвращения оборотня, который клялся не отнимать детей и называл ее своей "истинной парой". Мир перевернулся с ног на голову. И в этой новой, шаткой реальности, под жаром нежданного поцелуя на губах и с щемящей осторожностью в сердце, ей предстояло найти опору. Хотя бы на время. Сколько она тут пробудет? Кто бы знал...

24 Переход

Тяжелый металлический привкус отвара еще долго стоял во рту, заставляя Лену морщиться после каждого глотка. Она поставила пустую кружку на грубо сколоченный стол и с отвращением провела языком по небу, пытаясь согнать стойкую горечь.

– Обязательно каждый день пить эту гадость? – спросила она, бросая взгляд на Марфу, которая возилась с пучками сухих трав.

Старуха обернулась, ее ледяные глаза без тени снисхождения впились в Лену. Голос прозвучал сухо, как шелест осенней листвы:

– Хочешь выжить сама и выносить щенков здоровыми – пей. Воля Природы капризна, а твое тело – хрупкий сосуд для силы, которая в нем растет. Не навреди себе упрямством.

Лена вздохнула, смиряясь. Прошло больше недели с той странной, переворачивающей все встречи у машины. Слов Армана: "Наших щенков... Мы будем растить их вместе... Ты – их мир..." Они звучали в ее голове навязчивым эхом, сталкиваясь с воспоминаниями о его жестокости, о подвале, о Денисе, о том, как он ворвался в ее дом, о страхе, который был ее постоянным спутником. Эта дисгармония не давала покоя.

Неужели можно так измениться? – мысль крутилась снова и снова. – Или это лишь маска? Стратегия?

Ведь он получил то, что хотел: она согласилась остаться, ее отряд будет отпущен. Но в его глазах тогда... в том поцелуе... в этом странном, почти благоговейном вдохе ее запаха... не было прежней хищной спеси, властного обладания. Было что-то иное. Уязвимое? Искреннее? Страх потерять детей?

Волки дорожили потомством, да. А Марфа говорила, что по запаху их двое. Двойня у оборотней – редкость неслыханная. Может, это и объясняет такую внезапную "заботу"? Марфа поила ее отварами и пичкала калорийной едой, словно откармливала к празднику. Но отрицать улучшение было нельзя: слабость отступала, уступая место настороженной бодрости, апатию сменяла тягучая, изматывающая скука.

Марфа строго-настрого запретила нагрузки и выходы из дома днем.

"Лишние глаза не нужны", – бросала она, когда Лена робко поглядывала на дверь, мечтая хотя бы о пяти минутах на пороге под солнцем.

Деревня хоть и далеко, но чужие запахи, чужие взгляды могли принести беду. Пленница в четырех стенах, пропитанных запахом трав и старости – так проходили ее дни. Она ловила себя на том, что считает трещины на потолке, слушает скрип половиц, ждет... Чего? Его возвращения? Или конца этого месяца?

Вечером, когда тени уже сливались в сплошную синеву, Марфа вдруг резко оторвалась от сушки кореньев. Ее костлявые пальцы сжали край стола, взгляд, обычно такой пронзительный, стал рассеянным, устремленным куда-то вовнутрь или сквозь стены. Лена почувствовала легкий холодок у основания позвоночника – знакомое предупреждение, обострившееся с беременностью.

– Собирайся, – бросила старуха неожиданно, уже хватая с полки заплечную сумку из грубой кожи. – В лес. Сейчас.

Лена нахмурилась:

– Зачем? Ты же говорила...

– Говорила, говорила, – отмахнулась Марфа, ее голос звучал резко, с непривычной ноткой тревоги. Она метнула быстрый взгляд на Лену, оценивающий, будто проверяя что-то. – Забыла показать кое-что важное. Жизненно важное. И время... время поджимает. Идем.

Протест замер на губах Лены. Холодок у позвоночника усилился, превратившись в мелкую дрожь. Звериное чутье, дарованное жизнями внутри нее, кричало о скрытой угрозе в этом внезапном решении. Но спорить с Марфой было бесполезно.

Луна, холодная и безразличная, заливала лес серебристо-голубым светом, превращая знакомые очертания деревьев в фантасмагорические силуэты. Тени были густыми, чернильными. Марфа шла безошибочно, ее худая фигура скользила по едва заметной тропе с потрясающей для ее возраста легкостью. Лена следовала за ней, стараясь не отставать. Ее городское ночное видение, усиленное тренировками "Призрака", адаптировалось, но лесные запахи: влажная земля, хвоя, гнилушки, что-то звериное – обрушивались на нее лавиной, непривычной и немного ошеломляющей. Она ловила себя на том, что инстинктивно прислушивается к каждому шороху, каждому скрипу ветки, анализируя его источник – зверек или?..

Марфа вдруг резко остановилась, не возле какого-то растения, а посреди тропы. Она замерла, как изваяние, слегка наклонив голову. Не к земле, а в сторону... в сторону их оставленного дома. Ее спина напряглась.

– Лена, – ее шепот был резким, как удар ножом в тишине. Она не оборачивалась. – Видишь эти цветы? Желтые головки?

Лена машинально опустила взгляд. У самого края тропы, в лунном свете, росли невзрачные цветы с мелкими, ярко-желтыми соцветиями, похожими на затвердевшие солнышки.

– Бессмертник, – продолжила Марфа, наконец обернувшись. Ее лицо в лунном свете казалось вырезанным из старого дерева, глаза горели тревожным огнем. Она нагнулась, сорвала несколько стеблей и сунула их Лене в руки. Запах был сильным, пряным, лекарственным, с горьковатой ноткой. – Запомни его. Запомни крепко. Для тебя сейчас – яд. Ни есть, ни заваривать. Никогда. Но... – она шагнула ближе, ее пальцы сжали запястье Лены с неожиданной силой. – Его запах... он глушит. Перебивает запах беременной самки. Натирайся. Им. Сейчас же. Быстро! Пахучие точки – шея, запястья, – голос Марфы потерял всякую медлительность, в нем звучала холодная, безжалостная команда. – Запах цветов выветрится через час, но их маска... она продержится немного дольше. Этого может хватить.

Лену будто обдали ледяной водой. Холодок в спине превратился в ледяную иглу, вонзившуюся под сердце.

– Что? Зачем? – прошептала она, но пальцы уже лихорадочно мяли жесткие стебли, выжимая сок, ощущая липкую смолу. Страх, знакомый и острый, сжал горло.

Марфа не отвечала. Она стояла, отвернувшись от Лены, лицом в ту сторону, откуда они пришли. Ее поза была позой зверя настороже, уловившего первый, едва заметный звук опасности. Она втянула воздух носом, долго, шумно, всем существом вслушиваясь в ночь. Когда она наконец повернулась обратно, в ее ледяных глазах не осталось сомнений, только жесткая решимость и предупреждение:

– Потому что к нам идут. Оборотни. Чужие. Я их чувствую. Идут сюда. Спеши, девочка. У нас мало времени.