Текст книги "Не твоя жертва (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

20 Надлом

Картина ударила Лену с невероятной силой. Денис лежал на холодном каменном полу кабинета, неподвижный. Темная, почти черная в полумраке, лужа крови растекалась из-под него, медленно впитываясь в дорогой персидский ковер, оставляя жуткое, маслянистое пятно. Нога Армана, обутая в дорогой ботинок, все еще давила на его голову с чудовищной силой, прижимая лицо к кровавой трясине. Взгляд Альфы, безумный, налитый кровью и первобытной яростью, метнулся со своей жертвы на вошедшую девушку.

Он утробно зарычал, издав звук, напоминающий скрежет камней. Ноздри его дико раздулись, втягивая воздух, словновыискивая что-то в ее запахе. Затем губы растянулись в оскале, обнажая длинные, острые клыки, блестящие в тусклом свете.

– Шлюха, – прошипел он, слово прозвучало как плевок.

Но Лена словно оглохла. Весь ее мир сузился до фигуры на полу. Ноги подкосились, стали ватными, невероятно тяжелыми. Она не шла, а почти плыла сквозь воздух, завороженная, не отрывая расширенных от ужаса глаз от Дениса. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Это замедленное движение, эта ее сосредоточенность на другом мужчине, взбесили Армана еще больше. Ярость вскипела в нем новой волной.

– Дэн... – проговорила хриплым шепотом, полным невыносимой боли. – Ты слышишь меня? Ответь... скажи хоть что-нибудь...

Он не шевелился. Не дышал? Она рухнула на колени рядом с ним, игнорируя липкую кровь, тут же пропитавшую ткань термобелья. Ее руки дрожали, когда она осторожно, боясь причинить боль, попыталась приподнять его голову. Лицо... оно было не просто избитым. Это было месиво из синяков, ссадин, запекшейся и свежей крови. Хуже, чем в подвале. Намного хуже. Ее начало трясти крупной, неконтролируемой дрожью. Она схватила его безжизненную руку, сжимая ее, как якорь спасения.

Арман наблюдал со стороны, скрестив руки на груди. Его желтые глаза холодно скользили по мечущейся фигурке девушки, по ее трясущимся плечам. Он слышал слабый, едва уловимый стук сердца Дениса – живого, но на грани. И бешеный, отчаянный галоп ее собственного сердца. Люди... их хрупкие моторчики жизни поражали. Как они не разрывались от таких скоростей? Сейчас в нем не было ни капли жалости к ней. От парня действительно не пахло его парой... Но от нее... От нее несло чужими запахами. Запахами других оборотней. Разными. Словно ее только что обтерли ими с ног до головы. Эти навязчивые, чужие следы перебивали его собственный, единственно верный запах. Хотя его метка горела на ее шее! Его клыки оставили этот знак! Его!

– Какая же ты грязная шлюха... – сказал низким, опасным голосом, как шипение змеи. – С кем ты кувыркалась, пока я сходил с ума, ища тебя?

Он наблюдал, как она, рыдая, отчаянно зажимала ладонью рваную рану на боку Дениса – след от его когтей. Как ее тонкие, изящные пальцы, всегда казавшиеся ему такими хрупкими, теперь были по локоть в липкой, темной крови, стекающей ручейками по предплечьям.

– З-зачем?! – вырвалось у нее, она сорвалась на истерический визг. – Зачем ты это сделал?!

Дрожь превратилась в конвульсивные подергивания. Слезы текли ручьем, смешиваясь с кровью на руках. Словно плотину прорвало – накопившийся ужас, боль, унижение выплеснулись наружу. Истерика захлестнула ее.

– Я думал, ты просто ебёшься с ним, – Арман медленно достал пачку сигарет из кармана брюк, его пальцы заметно дрожали, так же как у нее. Он с трудом закурил, глубоко вдохнув едкий дым. – Но всё гораздо банальнее, да? Тебе просто нравятся оборотни? Так вкатил секс со мной, что решила опробовать всех подряд? Как уличная сучка?

Дым струился из его ноздрей, как дымок гнева.

– Я ни с кем не спала! – закричала она, отчаянно защищаясь. – Ты больной! Чёртов психопат! Сумасшедший!

Дым горечью осел у него на языке. Он сделал шаг к ней, склонился над сидящей на корточках фигуркой, залитой кровью другого мужчины, и выдохнул ей прямо в лицо клубы дыма:

– Ненавижу шлюх вроде тебя. Святую из себя строила... шугалась... – голос его был полон презрения и какой-то почти животной обиды.

Лена резко вдохнула серый яд, закашлялась. И вдруг... ее тело содрогнулось. Не от кашля. Рука инстинктивно впилась в низ живота, пальцы вцепились в ткань. Ее затрясло с новой, леденящей силой.

Арман, наблюдавший за ней с холодным презрением, увидел, как ее глаза внезапно остекленели. Зрачки расширились, потеряв фокус. Она перестала кашлять, перестала рыдать. Ее тело неестественно замерло на мгновение, а затем начало медленно, словно подкошенное, заваливаться на бок, прямо в лужу крови Дениса.

– Эй!

Сигарета полетела в угол. Арман бросился вперед, подхватив ее за плечи, не давая упасть. Он приподнял ее лицо. Кожа стремительно теряла остатки цвета, становясь мертвенно-бледной, почти прозрачной. Восковой. Внутри него что-то дрогнуло, разверзлось. Знакомая паника, но... иная. Не та безумная тревога поисков, а что-то глубже, примитивнее. Это метался его волк, бился о ребра изнутри, завывая тревогу, которую разум еще не успел осознать.

Опасность. Смертельная опасность. Для нее. Для...

Страх. Чистый, неконтролируемый страх за нее.

Подхватив ее на руки, под колени и спину, он почувствовал сквозь ткань водолазки... влагу. Теплую, липкую. Не кровь Дениса. Другую. Мужчина инстинктивно опустил взгляд. На его предплечье, там, где он держал ее под коленями, алело яркое, красное пятно. Оно быстро расползалось по рукаву его рубашки.

Ее кровь.

Он не помнил, как вынес ее из кабинета. Не помнил, как пронес через весь особняк, не обращая внимания на выбежавших от неожиданности людей. Не помнил, как уложил в машину. Сейчас ему было плевать на чужие запахи на ней, плевать на ее чувства к этому парню, плевать на все на свете, кроме одного – остановить эту кровь. Спасти ее.

Врача ждать было некогда. Обычный врач не поймет. У него был только один шанс. Волчья шаманка. Старая Марфа. Та, что жила на отшибе их клановой деревни, в стороне от любопытных глаз. Деревня, где он вырос, где каждый камень помнил его след. Но появиться там с окровавленной человеческой девушкой на руках,значило засветиться, бросить вызов собственной же анонимности, подвергнуть опасности. Разум кричал об этом. Но его волк, загнанный в угол страхом, только выл: Спасай! Спасай свою пару!

Никогда еще он не гнал машину так бешено. Двигатель ревел протестом, резина визжала на поворотах. Он выжимал из железного коня все, на что тот был способен, мчась по ночным дорогам, как демон. Но даже эта скорость казалась черепашьей, когда в салоне становилось все гуще от сладковато-металлического запаха ее крови, смешанного с ее собственным, чистым, но таким слабеющим ароматом. Каждый красный свет был пыткой, каждая неровность дороги – ударом по нервам. Время текло кровавой смолой.

Машина, завывая тормозами, остановилась у покосившейся избушки на краю деревни, почти сливающейся с лесом. Арман вырвал ключ зажигания и выпрыгнул. Подхватив легкое, слишком легкое теперь тело Лены, он рванул к старой, потрескавшейся дубовой двери. Сквозь маленькие, мутные, кое-где заклеенные старыми газетами стекла окон струился тусклый желтоватый свет.

Дома. Слава всем темным богам...

Он занес ногу, чтобы выбить дверь одним ударом, но та скрипнула и распахнулась сама, прежде чем он успел что-либо сделать. На пороге стояла дряхлая, сгорбленная фигура. Старая Марфа. Ее лицо было изборождено глубокими морщинами, как карта забытых времен, но глаза... Глаза были черными, пронзительными, как у молодой совы, и светились странным, неземным знанием. Они впились в него, затем скользнули к бледному лицу девушки на его руках.

– Заноси, – бросила сухим и жестким тоном, как осенняя ветка. – Кровать в горнице. Быстро.

Он пронесся мимо нее, не замечая убогой обстановки, запахов сухих трав и земли. В маленькой, чистой комнатке с единственной узкой кроватью он бережно, почти с благоговением, уложил Лену на грубое, но чистое лоскутное одеяло. Бледность ее лица в тусклом свете керосиновой лампы казалась зловещей.

– Что с ней? – вырвалось у него, голос хриплый от напряжения. – Почему кровь? Откуда?

– Выметайся, Альфа, – ее тон не оставлял сомнений.

Это был не просьба, а приказ. Арман вздрогнул, ошеломленный. Никто! Никто в его жизни не говорил с ним так. Никогда. Он знал Марфу с детства, она пела ему колыбельные, лечила его ссадины. Но этот холод, это неуважение к его статусу, к его власти...

– Да как ты смеешь?! – зарычал он, делая шаг к ней, ярость вспыхнула в ответ на страх. – Я задал вопрос! Отвечай!

Старуха повернулась к нему. Ее черные глаза сверкнули. В них не было страха. Была лишь древняя, глубокая усталость и непреклонность.

– Если ты не выйдешь за порог этой горницы сию же секунду, – произнесла она четко, разделяя каждое слово, – я не прикоснусь к ней. Клянусь костями предков. Выбирай.

Угроза повисла в воздухе. Арман замер. Его желтые глаза бешено метались между лицом шаманки и бледным, как полотно, лицом Лены. Он видел едва заметное движение ее ресниц, слышал слабый стон. Время остановилось. Он был Альфой. Он мог сломать эту старуху пополам. Но он не мог заставить ее лечить. Волк внутри выл от бессилия.

– Если она умрет... – проговорил он низким голосом, как скрежет гробовой доски, – я спалю эту избу. И тебя в ней. Заживо. Костлявая карга.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, и вышел, хлопнув дверью так, что стены избушки задрожали. Стоя на пороге, он услышал за дверью звук: острый, металлический. Звук ножа, разрезающего ткань. Работа началась.

Эта ночь стала для него бесконечным адом ожидания. Он метался по крошечному двору, как зверь в клетке. Десятки раз порывался ворваться внутрь, отшвырнуть старуху и самому... самому что? Он не знал. Его останавливал лишь ее ледяной приказ и собственный парализующий страх сделать что-то не так. Сигареты кончились быстро. Он курил одну за другой, пока не осталось ни одной, а во рту не стало горько и сухо. Нервы были натянуты, как тетива боевого лука, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Егор звонил несколько раз. Настойчиво. Его можно было понять: он нашел в кабинете Армана полуживого, истекающего кровью пленника. Хорошо, что не добил сразу.

Скрепя сердце, сквозь стиснутые зубы, Арман отдал приказ по громкой связи:

– Залатать. Держать живого.

Убить можно всегда. Сейчас... сейчас было не до него.

Рассвет застал его стоящим у покосившегося плетня. Первые холодные лучи солнца осветили сонную деревеньку – несколько изб, дымок из труб, знакомые с детства тропинки. Он вдруг вспомнил, как бегал здесь щенком, в облике волчонка, по этим лесам и полям. Тогда все было проще. Чище. Не было этой давящей, удушающей ответственности, что свалилась на его плечи вместе с креслом главы клана. Он жаждал этой власти. Грезил о ней. А добившись... обнаружил, что она выжгла в нем что-то важное. Все его юношеские стремления, идеалы, светлые, пусть и наивные идеи о справедливости и силе клана рассыпались прахом перед реальностью грязи, предательств и бесконечной борьбы. Он очерствел. Ожесточился. Стал жестоким до садизма. Стал играть в Бога, разбрасываясь чужими жизнями, ломая судьбы, не задумываясь о цене.

Была бы у него душа...

От воспоминаний о том, скольких он уничтожил, скольким сломал жизнь, он бы сошел с ума. Арман горько усмехнулся в предрассветной тишине. Но души, кажется, у него не осталось. Лишь жалкий, иссохший огрызок, неспособный ни на что, кроме ярости и обладания. И как в эту пустоту вместилась эта хрупкая, упрямая человеческая девчонка? Как она умудрилась пробудить в нем этот дикий, всепоглощающий страх? Этот инстинкт, который был сильнее разума?

Дверь избушки с протяжным скрипом открылась. Марфа стояла на пороге. Лицо ее было усталым, осунувшимся, но в черных глазах горел холодный, недобрый огонь. Она смотрела на своего Альфу не с почтением, а с нескрываемым презрением и горечью.

– Темные и светлые боги были милостивы к тебе, Арман, – начала она, и голос ее звучал как погребальный звон. – Несмотря на твои грехи, они даровали тебе в пару женщину стальной воли. И даровали двойноеблагословение – двух волчат под ее сердцем, – она сделала паузу, давая словам врезаться в него, как нож. – А ты... ты не оценил их дар. Ты растоптал его. Своими подозрениями. Своей яростью. Своей меткой, что душит ее и детей, как удавка, потому что ты не умеешь любить, только владеть!

– От нее пахнет другими волками! – вырвалось у Армана, последний бастион его ярости и ревности. Но голос дрогнул.

– Твои волчата, глупец! – Марфа почти закричала, тряся перед ним костлявым пальцем. – Они защищают свою мать! Их сила, их инстинкт! Они пытаются скрыть ее от угрозы – от твоей же слепой ярости! Раз ты не можешь дать ей защиты, они дают ее сами! А твоя метка... она болит, Арман. Она жжет ее изнутри, потому что ты душишь связь своей злобой! Ты душишь их всех!

– Волчата?.. – Арман замер. Словно гром грянул среди ясного неба. Его разум, еще секунду назад кипящий оправданиями, вдруг опустел. Огромная, непостижимая тяжесть обрушилась на него. Глаза, налитые безумием в прошлое мгновение, расширились от шока, от ужасающего, ослепительного прозрения. – Д... ва?.. – прошептал он и сорвался.

Вселенная сузилась до одного невероятного, оглушающего слова.

Волчата.

21 Обреченность

Слова шаманки повисли в предрассветном воздухе, тяжелые и неумолимые, как надгробный камень. Арман стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью дороги. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир сужается до леденящего ужаса прозрения.

– Что... что значит "душу ее своей меткой"? – прозвучало хрипло, неестественно высоко, выдавая нервную дрожь, которую он тщетно пытался подавить.

Казалось, сама земля замерла, слушая этот разговор.

Старая Марфа повернула к нему свое морщинистое лицо. В ее глазах, казалось, отражались тени веков и знание, от которого стыла кровь.

– То и значит, Альфа, – прошептала она, и ее голос был похож на шелест сухих листьев. – Ты видел, как разрослась ее метка? Как алый паук сплел свою сеть, переполз с загривка на шею, опутал ее хрупкую шею? Это не рост связи. Это твоя ярость, твоя неконтролируемая собственническая страсть, что выжигает ее изнутри. Твоя метка не оберегает – она душит. Как змея жертву.

Арман резко вдохнул, вспоминая причудливый, почти живой узор на бледной коже Лены. Он думал, это признак силы... Признак его силы над ней.

– Метка и должна расти! – выпалил он, цепляясь за обрывки знаний. – Чем больше метка, тем крепче связь! Ты сама мне говорила это, когда я был щенком!

Марфа медленно покачала головой. Горечь и жалость смешались в ее взгляде.

– Покажи мне свою метку, волчонок, – потребовала она вдруг, ее бледные, будто выцветшие на солнце глаза прищурились, впиваясь в него с пронзительной силой. – Или... у тебя ее нет?

Арман замер. Внутри все сжалось в ледяной ком. Он отвел взгляд, стиснув челюсти так, что кости хрустнули.

– На мне... нет метки, – выдавил он сквозь зубы.

Признание жгло, как раскаленный уголь. Он, Альфа, не помечен своей парой. Это был позор, о котором никто не смел говорить вслух.

Старуха закрыла глаза, будто от боли. Долгий, скорбный выдох вырвался из ее груди.

– Я так и думала, – прошептала она, и в ее голосе звучала тяжесть неизбежного. Она опустилась на ступеньку крыльца своей ветхой избушки, ее костлявые руки дрожали. – Скажи мне, Вожак... – начала она тихо, но каждое слово падало, как камень. – Как так вышло, что твою пару, носительницу твоих будущих щенков, вынуждены защищать сами же нерожденные детеныши? Ты, как вижу, жив, здоров, стоишь здесь. Неужто Черный Клан пал столь низко, что Альфа неспособен защитить свою самку, и это вынуждены делать ее еще не увидевшие свет щенки? Где же ты был, когда ей грозила опасность? От кого они ее прятали?

Ее старый, но острый взгляд метнулся в сторону особняка, где лежал Денис, потом вернулся к Арману, полный немого укора.

– Это наши дети!

Арман почувствовал, как гнев и стыд поднимаются комом в горле. Он понимал, что она давит на больное, выворачивает наружу его самые темные страхи и провалы. Но хуже всего было то, что она была права. Абсолютно права. Она лишь озвучивала ту правду, от которой он бежал.

– Я... – он сглотнул. – Я понимаю.

Он знал, что она не ведает всей истории. Не знает, как Лена получила его метку – в пылу неконтролируемой ярости его волка, в акте обладания. Не знает, как произошло зачатие – не в любви или даже страсти, а в животном порыве, о котором он потом сожалел и которым почти гордился одновременно. Осознание всей картины – его неконтролируемость, его последующее преследование, его сегодняшняя ярость, приведшая к кровотечению, – накатывало волной такого омерзительного самоотвращения, что его чуть не вырвало прямо здесь, на пороге. Он был чудовищем.

– Пока она по своей воле не пометит тебя, – голос Марфы вернул его в настоящее ледяной струей, – это еедети, – ее стеклянные глаза, лишенные обычного блеска, но полные невероятной проницательности, впились в его душу. – Человеческая женщина может подарить оборотню свою метку, свою печать связи, только в один, единственный период. В период беременности. Только тогда ее хрупкий человеческий организм, подчиняясь древней магии волчат внутри нее, становится... близок к нашему. Принимает нашу силу, чтобы выносить ее, – она сделала паузу, дав словам проникнуть в самое нутро. – Но как только она родит... если Волчий Бог дарует ей сил пережить это... ее дар угаснет. Она снова станет просто человеком. Хрупким, смертным. И метку свою подарить уже не сможет. Никогда. Связь оборвется окончательно.

– А следующая беременность? – вырвалось у Армана, он цеплялся за соломинку. Но тут же он понял всю глупость надежды. – Она... она не подпустит меня к себе теперь. Никогда. Не после... – он махнул рукой в сторону кабинета, где остался Денис, в сторону всего, что он натворил, – всего этого. Даже то, что я приказал спасти ее друга... это ничего не изменит. Она ненавидит меня.

Марфа взглянула на него с бездонной печалью.

– Она сильная духом, твоя пара. Сильнее многих волчиц, что я знала, – голос ее дрогнул. – Но я не уверена,что ее тело выдержит даже эти роды. Человеческие женщины... – она замолчала, собираясь с духом. – Восемь из десяти умирают, пытаясь дать жизнь нашим щенкам. Такова ли воля природы. Волки редко метят человеческих самок, их инстинкт чует слабость. А если и метят, то редко поддерживают связь, не питают щенков в утробе своей силой, своей волей. Вот они и мрут, бедняжки. Их тела разрываются изнутри силой, которую не могут сдержать.

– Но на ней стоит моя метка! – отчаяние зазвучало в голосе Армана. Он знал статистику, слышал страшные истории. Но до этого момента они были просто историями. Теперь это касалось его Лены. Его волчат. – Разве это не должно помочь? Разве моя сила не защищает ее?

Шаманка покачала головой, и в ее жесте была бесконечная усталость.

– Так-то оно так, Альфа. Твоя метка – источник силы. Но... – она пристально посмотрела на него, – то, что твои щенки уже сейчас, так рано, проявили свою силу, показали свой запах, пытаясь скрыть мать... это страшный знак. Он говорит о том, что в момент наивысшей опасности для нее тебя не было рядом. Или, – ее голос стал тише, страшнее, – ты сам был для нее той самой опасностью. Это... это худшее из возможного. Для нее. Для них.

Ледяная рука сжала сердце Армана. Он вспомнил свою ярость в кабинете, свой взгляд, полный ненависти, свой коготь, рванувший Дениса. Вспомнил, как Лена схватилась за живот, когда он САМ выдохнул ей в лицо дым сигарет с аконитом. ОН САМ чуть не убил своих щенков. Опасность была в нем. Его волчата защищали мать... от него самого.

– И... что мне делать? – голос его был шепотом потерянного ребенка.

Вся его мощь, его статус, его ярость испарились, оставив лишь ледяную пустоту и страх.

Марфа поднялась со ступеньки, опираясь на посох. Ее фигура в предрассветных сумерках казалась древним духом леса.

– Она должна довериться тебе, – произнесла она с неумолимой твердостью. – Довериться по-настоящему. До самой глубины своей израненной души. И по своей воле... пометить тебя. Отдать тебе свою печать. Только тогда связь станет двусторонней. Только тогда твоя сила потечет к ней и к щенкам не как удушающая петля, а как живительный поток. Возможно, – она подчеркнула слово, не обещая чуда, – тогда у нее будет шанс. Шанс выжить. Шанс родить их.

Довериться...

Слово обожгло Армана, как раскаленное железо. Как? Как после всего? После насилия? После похищения? После избиения ее друга у нее на глазах? После того, как он чуть не убил ее своим гневом? Он ее почти не знал! Они были чужими, связанными лишь дикой страстью его волка и невероятной силой его метки.

В душе, под грудой стыда, страха и самоотвращения, тлел крошечный, слабый огонек. Огонек надежды. Безумной, почти смешной надежды.

Лучше поздно, чем никогда? – пронеслось в голове банальностью, которая сейчас казалась единственным спасительным маяком.

Он должен попробовать. Он обязан попробовать. Ради нее. Ради них. Даже если шансов нет. Даже если это последнее, что он сделает в жизни. Он должен заслужить ее доверие. Или умереть, пытаясь.