Текст книги "Не твоя жертва (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

25 Искра

Арман стоял как вкопанный перед почерневшим остовом здания. От былого величия его клуба остались лишь обугленные балки, зияющие как ребра мертвого зверя, и едкий, сладковато-горький запах гари, въевшийся даже в одежду. Ярость, холодная и всепоглощающая, клокотала в нем, рвалась наружу рыком. Его когти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Это был не просто поджог. Это был выстрел в упор. В самое сердце его власти.

Крысы. Те самые, что до сих пор лишь шебуршались в темноте, осмелели. Сделали решительный шаг. И этот шаг был по его лицу. Злило не только предательство, но и слепота.

Кто? Кто эта паршивая тварь в волчьей шкуре, смеющая дышать одним воздухом с ним? Кто посмел?

Все сходилось в один тугой, удушающий узел. Словно сама Судьба, или те самые Волчьи Боги, на которых он давно махнул рукой, решили встряхнуть своего заплутавшего сына. Проверить на прочность. Утопить в ворохе проблем и посмотреть, выплывет ли он, Альфа Черных, или сгинет в трясине собственных ошибок и чужой ненависти. И все это в самое неподходящее время. Когда его мысли были там, в глуши, у избушки Марфы, с ней.

Егор вышел из-под обугленного входа, отряхивая сажу с рукава. Его обычно спокойное, собранное лицо было серым от усталости и копоти, глаза – потухшими. Он выглядел не Бетой могущественной стаи, а тенью, придавленной грузом катастрофы.

– Не понимаю, Арман, – голос Егора был хриплым, пропитанным дымом и бессилием. – Взрывы – изнутри. Точечно, по несущим конструкциям, по узлам коммуникаций. Серверная... чиста. Как будто призраки поработали. Ни следов, ни зацепок. Чисто.

Арман не отрывал взгляда от руин. Голос его прозвучал низко, как скрежет камней:

– Значит, из своих. Из тех, кто знал планировку как свои пять когтей. Кто имел доступ, – он медленно повернулся к Егору, и в его желтых глазах горел адский багровый огонь. – Выживших. Всех. На допрос. Сейчас. Пусть треснут стены, но я вырву имя этой твари.

Убытки... Они были колоссальны. Не только материальные – ремонт, компенсации семьям погибших и пострадавших работников, реабилитация. Главный удар был по авторитету. Этот клуб... Он был больше, чем здание. Больше, чем бизнес. Это был символ. Камень преткновения, кресло владельца, передававшееся от Альфы к Альфе испокон веков. Сколько раз его перестраивали, реставрировали – место оставалось священным. Сердцем клана. Поджечь его, значило плюнуть в лицо ему, Арману, как Альфе. Бросить вызов его силе, поставить под сомнение его право вести стаю. Трус, прячущийся во тьме, ударил в спину.

Арман опустил голову, машинально запустив руку в карман за пачкой сигарет. Пальцы нащупали гладкий картон, но вытащить ее не смогли.

Память ударила обжигающей волной: Лена, бледная, без сознания в его машине, запах ее крови, смешанный с едкой вонью аконитового дыма, что он выдохнул ей в лицо во время своей слепой ярости... Слова Марфы, леденящие душу: "щенки могли отравиться... твой дым... твой гнев их душит..."

Он сжал пустую руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Клятва, данная себе тогда в порыве леденящего страха и запоздалого раскаяния, сжимала горло.

Бросить. Ради нее. Ради них. Чтобы его яд больше никогда не коснулся их.

Лена...

Мысль о ней пронзила ярость, как луч света сквозь грозовую тучу. Его Пара. Его хрупкая, неистовая человеческая девочка, заточенная сейчас у Марфы. Он скучал по ней с мучительной, физической силой. Понимал, что она ненавидит его всем своим существом, презирает за содеянное, но поделать с этим невыносимым желанием видеть ее рядом ничего не мог. Ему хватило бы просто... видеть. Следить, как она ходит по комнате, с каким упрямым выражением лица пьет горькие отвары, как ее ресницы дрожат во сне. Всё что угодно. Лишь бы это была она. Его птичка.

Сильная птичка. Та, что, дрожа от страха до колен, все равно вставала перед ним, волком, с вызовом в глазах. Отстаивала свое право на ненависть, на детей, на жизнь. Он всегда презирал человеческих женщин, считая их слабыми, продажными, готовыми на все ради блеска и статуса. Гнилыми.

Но Лена... Лена ломала все его представления. Она была готова на все: на бегство, на борьбу, на унижение – только чтобы защитить себя и тех, кого носила под сердцем. Детей, зачатых не в любви, а в порыве его неконтролируемой звериной ярости. Нежданных. Нежеланных, наверное, поначалу. Но она сохранила их. Боролась за них с отчаянной силой материнского инстинкта, который оказался сильнее его волчьей хватки.

Он и не заметил, в какой момент она перестала быть для него просто "Парой" – безликим сосудом для его воли и потомства, выбранным зверем. В какой момент она стала Леной. Упрямой, ранимой, отчаянно смелой женщиной, присутствия которой он жаждал не только как Альфа своей самки, но и... просто как мужчина. Женщиной, которую он хотел видеть рядом, чей дух вызывал в нем не только ярость обладания, но и странное, глубинное уважение. Отрицать это сейчас было не просто глупо – невозможно.

И именно это осознание, эта новая, неистовая потребность видеть ее здесь, рядом, под его защитой, заставляло желание обладать ею пылать с новой силой. Оно поглощало его целиком, смешиваясь с яростью от предательства и страхом за будущее. Владеть не как вещью, а... как своей единственной. Без остатка. В этом хаосе она была единственной точкой, за которую он мог ухватиться, даже если эта точка горела от ненависти к нему. И он не собирался ее отпускать.

26 Молния

Марфа не ошиблась. Из сумрака леса, разрезая лунные тени, вышли трое. Они двигались в человеческом облике, но с такой плавной, хищной грацией, что по спине Лены пробежали ледяные мурашки. Каждый шаг был бесшумен, каждый жест – экономичен, как у зверя перед прыжком.

Оборотни. Чужие. Враждебные.

Лена мысленно поблагодарила странную силу своих нерожденных детей – ее зрение в темноте стало почти волчьим, позволяя разглядеть детали: двое помоложе, с горящими в полумраке желтыми глазами, нервно переминались с ноги на ногу, а третий, старший, шел впереди с мертвенной уверенностью хищника на вершине пищевой цепочки. Зрение не спасет, если решат напасть. Спасибо Марфе за бессмертник, его терпкая маска пока держалась.

Они остановились в двух шагах, их взгляды, тяжелые, оценивающие, скользили по Марфе, а затем прилипли к Лене. Холодок страха сжал ей горло. Марфа неожиданно сжала ее руку – не для успокоения, а как сигнал: Держись. Молчи.

– Марфа, – голос старшего оборотня, низкий и лишенный всякой теплоты, разорвал тишину. – Что за ветер занес вас в чащу в столь поздний час? И с... кем это? – его желтые глаза, как щели в маске бесстрастия, уставились на Лену.

– Приветствую, Марат, – ответила Марфа, ее голос звучал сухо и ровно, без тени страха. – Разве старые законы учат допрашивать знахарок об их делах? Твоим волчатам не мешало бы это выучить, – она кивнула на нервно ерзавших молодых.

Желваки заиграли на скулах Марата. Он не ответил, лишь перевел взгляд обратно на Лену, прищурившись. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Он смотрел сквозь нее, как на неодушевленный предмет, на помеху. Это унижение, смешанное со страхом, было почти физическим.

– Не знаю ее, – прорычал он наконец. – Откуда?

– Дочь старого друга, – отрезала Марфа. – Руки помощи не помешают старухе. Молода, сильна, – ее пальцы сжали запястье Лены почти болезненно.

– Наши девчонки тебе не угодили? – внезапно выкрикнул один из молодых, шагнув вперед. Его золотые глаза пылали необузданной злобой. – Зачем чужеродку тащить? Доверить ей наши тайны? Нашу силу?

– Замолчи, Тагир! – рык Марата, тихий, но насыщенный такой первобытной угрозой, что Лена инстинктивно отпрянула, был страшнее крика. – Не место щенку лаять, когда говорят старшие! – он не сводил глаз с Лены. – Но вопрос резонный, старуха. Почему чужая?

Неожиданно он шагнул. Один длинный, бесшумный шаг, и он оказался прямо перед Леной, заполняя собой все пространство, весь мир. Его тень накрыла ее. Запах, дикий, агрессивный, чуждый ударил в ноздри, смешиваясь с горьковатым ароматом бессмертника на ее коже. Лена отшатнулась, спина уперлась в ствол дерева. Словно скала, он навис над ней.

– Имя? – прошипел он, наклоняя голову так близко, что она почувствовала тепло его дыхания на щеке. Он втягивал воздух, явно пытаясь учуять ее сквозь маскировку травы. Его взгляд буравил ее, требовал ответа. Она не могла пошевелиться, не могла выдавить звук. Паника парализовала. Он давил на нее всей мощью своей Альфической сущности, чужой и враждебной.

– Говори! – его голос стал гулким рычанием. – Почему ты... не пахнешь? Вообще?!- в его глазах вспыхнуло недоверие, переходящее в ярость. – Кого ты привела в нашу землю, старая? Что за мертвеца притащила?

Страх сжал горло Лены ледяной рукой. Она задрожала, рука инстинктивно прижалась к шее, к месту, где под тонкой тканью рубахи таилась метка Армана. Вдруг под пальцами кожа заныла тупой, жгучей болью, как будто знак отозвался на чужую агрессию. Мысли метались в панике: Никто не поможет... Загнана в угол... Сейчас...

И тогда сквозь ледяной ужас, как вспышка молнии, пронзила мысль: Арман. Его имя. Его образ. Не просто монстр, похититель. Альфа. Ее Альфа. Тот, чья метка жгла ее кожу сейчас. Тот, кто пометил ее, заявил права. В дикой, первобытной логике инстинкта, загнанного в тупик, это знание стало единственной соломинкой спасения. Ее Альфа. Ее защита.

Это было не рассуждение. Это было животное, неоспоримое знание, вспыхнувшее в самой глубине ее существа, подстегнутое болью метки и всепоглощающим страхом.

– Эй! – Марат резко двинулся, его рука потянулась не к подбородку, а к ее плечу, чтобы дернуть, встряхнуть, заставить отреагировать.

Лена инстинктивно рванулась в сторону, отшатываясь от его прикосновения. Движение было резким, и прядь волос соскользнула с шеи. В бледном лунном свете на мгновение мелькнул участок кожи и причудливый, алый узор метки, расходящийся от места укуса, как языки застывшего пламени.

Рука Марата замерла в воздухе. Его глаза, секунду назад пылавшие злобой и любопытством, вдруг расширились. В них мелькнуло не разочарование, а шок, быстро сменившийся ледяным, животным страхом. Он резко отдернул руку, как от огня, и отступил на шаг, его уверенность дала трещину.

– Меченая... – выдохнул он, и в его голосе звучало не только разочарование, но и внезапная осторожность, граничащая с ужасом. Он узнал знак. Узнал чьим он был.

– Предупреждала, Марат, – голос Марфы прозвучал как удар хлыста. В нем не было торжества, только ледяное презрение. – Тронуть чужую пару – значит бросить вызов ее Альфе. Или ты забыл, чьи законы здесь правят? – она резко взяла Лену за руку. – Идем, дитятко.

Они почти побежали по тропинке обратно. Ноги Лены были ватными, она спотыкалась о корни, сердце колотилось где-то в горле. Только хлопнувшая за ними дверь избушки принесла иллюзию безопасности. Лена прислонилась к косяку, пытаясь отдышаться, все тело дрожало от пережитого ужаса и адреналина.

– Кто... кто это был? – выдохнула она, глотая воздух.

Марфа, снимая платок, бросила тяжелый взгляд на дверь.

– Марат. Сын одного из старейшин. И... – она сделала паузу, подбирая слова, – тот, кто метил на место Альфы. Кого Арман сломал и отбросил прочь на последнем Сходе Кланов, – она посмотрела прямо на Лену. – Ты поняла, почему он отступил? Не потому что "пару трогать нельзя". Потому что он узнал метку Армана. И испугался. Но это... – Марфа покачала головой. – Это делает тебя для него еще опаснее. Ты – Пара его врага. И ты, – ее взгляд стал пронзительным, – человек. Это смертный грех в глазах таких, как он. В глазах многих старейшин. Если бы он понял, что ты человек... беременность не спасла бы. Убили бы на месте. Законы стаи... они древние, Лена. Жестокие. И для них ты – чудовище. Осквернение самой сути оборотней.

– Но... но почему тогда он так... – Лена не могла подобрать слов, вспоминая тот взгляд, ту попытку схватить.

– Инстинкт, – Марфа вздохнула. – Для волка Пара – это все. Половина души. Он чует ее единожды и навсегда. И последует за ней хоть на край света. Она становится его законом, его воздухом, его божеством, – Старуха подошла к окну, выглядывая в темноту. – И неважно, кем она будет. Стариком, ребенком... человеком. Волку плевать. Его сущность порабощает разум. Сопротивляться этому... почти невозможно. Только смерть разрывает эту связь.

Лена медленно опустилась на лавку. Слова Марфы повисли в тишине избы, тяжелые и безжалостные. Она обхватила себя руками, машинально положив ладонь на еще плоский живот. Внезапно на нее накатила волна острого, пронзительного одиночества. Она была здесь, в чужом мире, под чужой меткой, с детьми, чье существование было грехом для многих. И единственный, кто мог быть ее щитом в этом враждебном мире... был тот, кого она боялась и ненавидела.

Арман... – имя пронеслось в голове не с прежним ужасом, а с новой, мучительной смесью страха, отчаяния и... странной, необъяснимой тоски по его присутствию. Той самой защите, которую его знак дал ей сегодня в лесу. Где же он? Когда он приедет? И что будет, когда он приедет? Вопросы висели в воздухе, не находя ответа, лишь усиливая гнетущее чувство изоляции и опасности, сжимавшие сердце.

27 Прыжок

Тяжелая, давящая тишина висела в кабинете, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в огромном каменном камине. Арман сидел напротив старейшины Хаши, поза внешне расслабленная, но каждый мускул под дорогой тканью рубашки был напряжен до предела. Воздух был пропитан запахом старого дерева, дорогого табака и чего-то неуловимого – власти и вековой мудрости, исходившей от самого места. Стены, увешанные шкурами легендарных зверей и потемневшими от времени картами владений клана, казалось, впитывали каждое слово. Этот дом был оплотом традиций, а Хаши – их живым воплощением.

Старый волк, советник еще предыдущего Альфы, а после его гибели – один из пяти неприкасаемых старейшин, наблюдал за Арманом с каменным лицом. Его глаза, глубоко посаженные и цвета потускневшего золота, были непроницаемы.

Арман приехал не за пустыми разговорами. Ему нужна была поддержка Хаши на предстоящем Совете Старейшин – голос, который мог склонить чашу весов. Двух других он уже "убедил" щедрыми откупами, территориями, обещаниями влияния. Но Хаши... Его нельзя было купить. Его лояльность клану и его законам была железной. До недавнего времени.

Теперь у Хаши была ахиллесова пята. Сокровенная, немыслимая тайна, которую Арман раскопал ценой немалых усилий своей сети. Женщина. Человеческая женщина, скрытая в глубине этого древнего дома. И главное – его Истинная Пара. Отмеченная его меткой. Для консерватора Хаши, всю жизнь презиравшего людей как низшую расу, это была не просто ирония судьбы. Это был взрыв изнутри.

– Альфа, – голос Хаши разорвал тишину, сухой, как пергамент, но несущий в себе скрытую силу. – Совет соберется через неделю. Твое присутствие в моем доме... преждевременно. Объяснись.

Арман медленно выдохнул струйку дыма от дорогой сигары – нарушение собственного запрета, стресс брал свое. Его желтые глаза встретились со взглядом старейшины. В них не было вызова, лишь холодная расчетливость.

– Время... да, оно еще не пришло для Совета, Хаши. Но для некоторых новостей – самое подходящее, – он сделал паузу, давая словам повиснуть. – Мои каналы информации… Они иногда приносят удивительные вещи. Как, например, слух... почти невероятный. О том, что наш уважаемый старейшина, столп традиций, нашел на склоне лет то, о чем многие волки лишь молча мечтают. Нашел свою Пару, – Арман внимательно следил за лицом Хаши. Тот не дрогнул, но в глубине его старых глаз мелькнуло что-то – мгновенная вспышка паники, тут же задавленная железной волей. Эта микрореакция была красноречивее крика. Арман знал. – Говорят, она... особенная. Находится под твоей защитой. Здесь, в этом доме. Воплощение твоего счастья и, – он чуть наклонился вперед, – твоей величайшей уязвимости, старейшина.

Хаши оставался неподвижным, но Арман чувствовал, как напряглись невидимые струны в воздухе, как сжалась атмосфера. Готовность к прыжку.

– Я не понимаю, о чем ты ведешь свои разговоры, щенок, – голос Хаши был ровным, но в нем появилась стальная жила. – Выдумки и сплетни – плохое основание для визита.

– Выдумки? – Арман притворно удивился, легкая усмешка тронула его губы. – Как жаль. Потому что если бы это были просто сплетни... Ну, знаешь, как это бывает. Найдутся горячие головы среди молодежи, фанатики чистоты крови. Услышат слух о человеке, спрятанном в доме старейшины... Да еще и носящем его метку... – Арман сделал театральную паузу, его взгляд стал ледяным. – Они сочтут это осквернением древних законов. И могут решить... очистить нашу землю от скверны. Независимо от того, под чьей крышей она скрывается. Или чьего щита она ждет, – он подчеркнул последние слова. Это был не крик, не прямая угроза. Это был тихий намек на кошмар, который Арман мог не предотвратить, если захочет. Намек на смертельную опасность для самого дорогого, что было у Хаши.

Раздался оглушительный треск. Подлокотники массивного кресла, в которые Хаши вцепился, не выдержали силы его хватки и разлетелись щепками. Старейшина вскипел, вскочив. Его облик дрогнул. На мгновение показалась звериная морда, искаженная яростью и первобытным страхом за свою самку. Комната наполнилась грозовым гулким рычанием, от которого задрожали стекла в витражах.

– Зарвавшийся щенок! – прорычал он, и каждый звук был как удар молота. – Что тебе нужно?! Цену назови! Земли? Власть? Золото?! Говори, прежде чем я вырву тебе язык и выкину тушу псам!

Арман не отпрянул. Он встретил взрыв ярости ледяным спокойствием Альфы, ощущая, как его собственный волк отвечает на вызов глухим урчанием в груди. Внутри него бушевал конфликт. Шантажировать Хаши, использовать его самую сокровенную боль... это было ниже его достоинства. Перед глазами встала Лена в лесу, дрожащая под взглядом Марата. Ее рука, прижимающая метку на шее... Пожар в клубе – вызов его власти... Стая, которая разорвет ее, если узнает правду. Ради них. Ради них он опустится до этого.

– Спокойно, старейшина, – его голос был низким, властным, гасящим бурю. – Мне не нужно твое золото. Не нужны твои земли. Мне нужен твой голос. На Совете. Ты отдашь его за мое предложение. Без колебаний. И тогда твоя тайна останется между нами. И твоя Пара будет в безопасности. Под моей защитой тоже, – он подчеркнул последнее, давая понять, что теперь их судьбы связаны.

Хаши тяжело дышал, грудь вздымалась. Ярость медленно сменялась леденящим осознанием безвыходности. Он был в капкане.

– Что... что ты задумал, безумец? – прошипел он, в его голосе звучало не только отчаяние, но и жгучее любопытство.

Какое предложение могло стоить такого риска?

Арман встал, подошел к окну, глядя на темнеющий сад – символ векового уклада дома Хаши. Потом обернулся. Его глаза горели решимостью, смешанной с безумием реформатора, готового сжечь мосты.

– Я задумал изменить сам фундамент, Хаши, – произнес он четко, каждое слово падало как камень. – На Совете я предложу отменить древний запрет. Разрешить брачные узы между оборотнем и его Истинной Парой. Без оглядки на ее вид. Будь она волчицей, человеком или кем угодно, – он видел, как лицо Хаши исказилось от шока, смешанного с немыслимой, запретной надеждой. – Если Пара найдена Волчьими Богами, то кто мы такие, чтобы отвергать их дар? Разве сам факт Метки – не высшее доказательство их воли? Пора признать это. Пора дать таким Парам и их детям законное место под солнцем. В нашей Стае. В нашем мире.

Он замолчал, давая старейшине осознать весь революционный, кощунственный и одновременно освобождающий смысл его слов. Это был вызов многовековым устоям. И ставка в этой игре была невероятно высока – будущее Лены, его детей и той женщины, что пряталась в спальне выше.

28 Жар

Жар. Нестерпимый, сладкий жар, разливающийся по жилам.

Арман лежал, его пальцы скользили по невероятно нежной коже под его ладонью. Бледная, почти светящаяся в полумраке, покрытая легкой испариной и тонкими мурашками под его прикосновением. Он вел руку вниз, по изгибу позвоночника, ощущая подушечками каждый позвонок, каждую впадинку, каждый выступ – копчик, тазовые кости, хрупкие лопатки. Его волк урчал глубоко внутри, довольный, опьяненный. Его Пара.Обнаженная. В его постели. В его власти. В его... защите?

Порыв был неудержимым. Он притянул ее хрупкое тело к себе, вжимаясь всем корпусом, погружая лицо в шею, туда, где под тонкой кожей пульсировала жизнь и где расцветала его алая метка – причудливый, живой узор. Он вдыхал. Глубоко, жадно, до головокружения. Ее запах: чистый, уникальный, непохожий ни на что, смешанный с потом и сладковатым ароматом возбуждения ударил в мозг, как самый изысканный, самый запретный наркотик. Его наркотик. Его грех, его искупление, его воздух.

Рука сама двинулась по ее боку, скользя по соблазнительному изгибу талии, поднимаясь к груди. Она была полной, тяжелой, идеально ложащейся в его ладонь. Он сжал, ощущая упругость, провел большим пальцем по набухшему, твердому соску, ощущая, как она вздрагивает и глухо стонет где-то в глубине горла. В его сознании вспыхнули картины прошлого насилия, мгновенно затопленные новой, всепоглощающей волной желания – желания не брать, а давать. Давать наслаждение. Быть нежным. Заслужить этот стон, эту податливость.

Она заворочалась, ее ягодицы инстинктивно прижались к его вздыбившемуся члену, жесткому и горячему даже сквозь ткань. Арман стиснул зубы, сдерживая рык. Запах ее возбуждения, густой и пьянящий, заполнил комнату, сводя с ума.

Раздвинуть эти стройные ноги. Войти. Заполнить. Объять.

Зверь рвался наружу, требовал своего. Но разум, цепляющийся за образ ее хрупкости, за воспоминание о прошлых синяках, за слова Марфы о рисках, удерживал его.

Не навреди. Будь нежным. Она твоя птичка. Хрупкая.

Он перевернул ее, все еще сонную, податливую. Ее губы были приоткрыты, влажные. Он накрыл их своими – не налетом, а медленным, исследующим поцелуем. Нежно раздвигая, пробуя. Сладкая. Соленая. Его. Лена ответила. Сначала неуверенно, потом с нарастающей жаждой. Ее тонкие руки обвили его шею, пальцы впились в мускулы плеч, притягивая ближе. Этот ответный огонь, эта доверчивая отдача, обрушили последние преграды в его разуме. Нежность смешалась с яростным обладанием. Он углубил поцелуй, его язык искал ее, покорял, в то время как руки скользили по ее разгоряченной коже, будоража, зажигая новые очаги пламени.

Арман приподнялся, опираясь на руки по бокам от ее головы. Навис над ней, пожирая взглядом: растрепанные волосы, запрокинутая голова, обнаженная шея с пылающей меткой, полуприкрытые глаза, затянутые дымкой желания, алые, запекшиеся от поцелуев губы. Его. Только его. Навсегда. Его девочка.

Лена протянула ладонь, робко коснулась его щеки. Этот нежный жест, эта доверчивая ласка, смахнувшая на мгновение тень страха с ее лица, пронзила его сильнее любого крика. Он поймал ее руку, прижал к своей щеке, чувствуя биение ее пульса на запястье. Потом повернул голову, поймал указательный палец губами, ощутил его тонкость и слегка прикусил. Ее глаза распахнулись широко, из груди вырвался короткий, разорванный стон – не боли, а неожиданного, острого возбуждения.

Не отпуская запястья, он начал покрывать поцелуями ее руку, поднимаясь вверх, к локтю, к плечу, к той самой, сводящей с ума точке на шее. Его метка. Его знак. Его клеймо и его обет. Он целовал ее шею с почти болезненной нежностью, впитывая запах ее кожи, смешанный с ароматом метки – их связи. Одновременно его ладонь сжимала грудь, лаская сосок, желая оставить на этой белизне не только метку, но и следы своей страсти, своей преданности.

Он спустился ниже, захватив упругий сосок губами. Ласкал языком, посасывал, ощущая, как ее тело выгибается навстречу, как стон вибрирует у нее в груди.

– Арман... – его имя на ее губах, выдохнутое с таким томлением, с такой отдачей, было лучшей музыкой, какую он слышал. Его имя.

Поцелуи продолжили путь вниз, по плоскому пока животу, к тому месту, где сосредоточился самый густой, самый пьянящий аромат ее желания. Лена смущенно прикрыла себя рукой, лицо залилось краской.

– Арман... не надо... туда... – ее шепот был полон стыда и... тайного любопытства.

Она была невинна в таких ласках. Он знал. Это знание разжигало его еще сильнее.

– Надо, птичка, – его голос был низким, хриплым от страсти. Он мягко, но неумолимо отвел ее руку. – Всегда надо, – и опустился между ее бедер.

Первое прикосновение языка к ее нежным, влажным, розовым складкам заставило ее вздрогнуть всем телом. Он слышал, как перехватило ее дыхание. Потом – тихий, протяжный стон:

– Ааа... Арман... да...

Она была как мокрый, блестящий, невероятно соблазнительный цветок, раскрывшийся для него. Ее сок, ее сущность – самый сильный в мире дурман. Его дурман. Он ласкал языком, медленно, тщательно, изучая каждую реакцию, каждое вздрагивание, каждый новый томный звук, вырывавшийся из ее груди. Она выгибалась, бедра непроизвольно двигались в такт его ласкам, желая больше, глубже. Он чувствовал, как ее тело напрягается, как она приближается к краю. Но он хотел другого. Хотел, чтобы она разбилась о пик с ним. Когда он внутри.

Он оторвался, поднявшись над ней. Ее глаза, затуманенные страстью, почти невидящие, были невыносимо прекрасны. Он раздвинул ее ноги шире, открывая взгляду всю ее сокровенную красоту: влажную, сияющую, зовущую. Его.

– Арман... – ее голос дрожал, в нем были мольба и нетерпение. – Пожалуйста... Я хочу... тебя... Сейчас... Пожалуйста...

Этот шепот, полный доверия и жажды, был последней каплей. Он взял свой член, напряженный до боли, обжигающе горячий, и приставил к ее входу, чувствуя, как ее горячая влага обволакивает головку. Толкнулся. Медленно. Непреодолимо.

Тесные, бархатистые, невероятно горячие стенки сомкнулись вокруг него, приняли его, обняли. Глухой, протяжный стон вырвался одновременно у них обоих. Она выгнулась, ее бедра приподнялись навстречу, пытаясь принять его глубже, полнее. Он вошел до конца, ощущая каждую складку, каждое биение ее тела вокруг себя. Начал двигаться медленно, размеренно, выверяя каждый толчок, каждый откат, погруженный в сенсорный рай. Она цеплялась за его плечи, ее горячее дыхание обжигало шею. Ее шепот, повторяющий его имя, смешивался со стоном. Мир сузился до одной точки – жара их соединенных тел, ритма их движений, нарастающего, неумолимого давления внизу живота. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него, как ее дыхание срывается. Она была на грани. Он – на острие. Он наклонился, впился в ее губы.Последний поцелуй перед падением. Он чувствовал, как все ее тело выгибается в его руках, как оно содрогается в немом крике наслаждения.

Резкий, назойливый, металлический визг ворвался в сладкую гармонию стона. Мир взорвался не оргазмом, а звонком.

Арман резко дернулся, глаза распахнулись. Темнота. Потолок его спальни. Холодная простыня под спиной вместо горячего тела. И всепроникающий, ледяной звон мобильного телефона на тумбочке.

Сон. Чертов, сладкий, мучительный сон.

Он сел, сердце колотилось как бешеное, по телу прокатилась волна фрустрации, такой острой, что он чуть не зарычал. Только теперь он осознал липкую влажность на животе, пропитавшую ткань белья. Физиологическая расплата за мираж. Он с отвращением тронул пятно. Не стыд гнал кровь к лицу, а адская ярость. Ярость на себя, на этот сон, на невозможность, на реальность, где Лена была заперта у Марфы, а он здесь – один, в пустой кровати и кончивший в штаны как подросток.

Лена...

Имя обожгло. Он снова закрыл глаза, пытаясь удержать призрачные ощущения: тепло ее кожи под пальцами, вкус ее губ, звук ее стона, ее шепот: "Арман... Пожалуйста..." Желание схватить ее, привезти сюда, сбросить с нее одежду и воплотить этот сон в реальность, ласкать до хриплых криков, было таким физическим, что боль свела живот.

Его член, полуприкрытый липким бельем, снова напрягся, предательски отзываясь на воспоминания. Арман стиснул зубы до хруста.

Проклятье!

Взгляд упал на телефон. Экран мигал – десяток пропущенных от Егора. И СМС, всплывающая поверх вызова:

Арман. СРОЧНО. Мы нашли кто это все провернул!

Ярость, кипевшая в нем, нашла новый выход. Новый фокус. Тварь. Та, что сожгла клуб. Та, что подрывала его власть, пока он тосковал по своей паре. Грязная, трусливая тварь, лишившая его даже иллюзии близости во сне.

Он схватил телефон, пальцы сжали корпус так, что пластик затрещал. Один звонок. Одного приказа будет достаточно. Он знал, что скажет Егору: Живым. Хочу рвать глотку сам.

Но прежде чем набрать номер, он еще раз с животной яростью сжал кулак, чувствуя под ногтями призрачное тепло ее кожи, которого так отчаянно не хватало.