Текст книги "Не твоя жертва (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

54 Можно

Тяжелая дверь палаты захлопнулась за Бориславом Святозаровичем, оставив за собой гулкую наэлектризованную тишину.

– Лена... Он просто пошутил, – его голос звучал хрипло, непривычно тихо. Он боялся даже дышать громко, чтобы не спугнуть ее хрупкое равновесие.

Она не ответила. Просто медленно, как в трансе, повернулась к кровати, легла на бок, лицом к стене, и натянула одеяло до подбородка. Тело ее сжалось в комок. Через несколько минут дыхание стало глубже, ровнее, но неестественно тяжелым – сон захватил ее мгновенно, как защитная кома от невыносимой реальности.

Денис, все это время прижавшийся к стене, словно пытаясь стать ее частью, выдохнул.

– Я посижу в коридоре? – прошептал он, бросая жалкий взгляд на Армана. – На всякий случай. Если что... позовешь.

Арман лишь кивнул, не отрывая взгляда от сжавшейся фигуры Лены. Он опустился в кресло у окна, откинув голову на жесткую спинку. Адреналин от схватки с медведем и последующего шока от его дикого предложения медленно отступал, оставляя за собой пустоту и чудовищную усталость. Веки налились свинцом. Сознание поплыло.

Метка... Она нужна ей, как воздух. Как кровь. А я... Я не могу заставить ее. Не смею даже просить. После всего...

Мысли путались, сливаясь с накатывающими образами. Он видел ее не в больничной пижаме, а в том тонком платье из сна в избе Марфы. Видел, как оно сползает с ее плеч, обнажая кожу, горячую и бархатистую под его ладонями. Видел ее глаза не испуганные, а темные, глубокие, полные... нет, не страха – желания. Ее губы, приоткрытые в тихом стоне, когда его пальцы скользнули ниже, к тому месту, где пульсировала жаром, влагой ее суть. Он чувствовал ее вкус на своем языке, сладкий и соленый одновременно, опьяняющий. Слышал ее прерывистое дыхание, переходящее в крик, когда волна накрывала ее. А затем резкую, животную потребность вонзить в нее клыки, пометить, сделать своей окончательно и бесповоротно.

Арман резко дернулся всем телом, как от удара током, и открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Он сидел в кресле, в той же больничной палате. Но атмосфера была иной. Воздух стал густым, тягучим, пропитанным знакомым, сводящим с ума ароматом – чистым возбуждением, смешанным со страхом и стыдом. Сильным, почти осязаемым.

Он повернул голову. Лена сидела на кровати. Не лежала, а именно сидела, поджав колени. Больничная рубашка была расстегнута на одну пуговицу у горла, обнажая начало алой метки. Ее лицо пылало ярким румянцем, доходящим до корней волос и спускающимся на шею. Глаза, огромные и темные, были прикованы к нему. В них читалась буря: панический стыд, растерянность, и... немой вопрос. Немая мольба. Губы ее дрожали.

– Арман... – ее голос был хриплым шепотом, едва слышным. Она сглотнула, пытаясь собраться. – Я... Мне... – замолчала, не в силах подобрать слова. Ее рука непроизвольно легла низко на живот, потом скользнула чуть ниже, между бедер, и сжалась в кулак на тонкой ткани пижамных штанов. – Там... – она выдохнула, сжимая веки, не в силах выдержать его взгляд. – Мне так жарко... Там… пульсирует. Я не могу... Это невыносимо. С тех пор... как отец ушел. Как будто... горит.

Он понял. Слишком хорошо понял. Это был отзвук его сна? Эхо их неразрывной связи, обостренной стрессом и близостью? Или просто ее тело, измученное страхом и беременностью, взбунтовалось? Неважно. Важно было то, что он видел: ее муку. Ее невозможность справиться с этим одной. И немой крик о помощи в ее глазах.

Она просит. Не словами, но всем своим видом. Боги... – мысль пронеслась, горячая и опасная.

Он поднялся с кресла. Движение было плавным, контролируемым, но внутри все дрожало. Он подошел к кровати, остановившись в шаге от нее. Его тень накрыла девушку.

– Лена, – его собственный голос звучал чужим, натянутым от сдерживаемой силы. Он смотрел на ее опущенную голову, на трепещущие ресницы. – Хочешь... я помогу тебе? Снять... напряжение?

Она медленно подняла на него взгляд. В ее карих глазах не было былого льда или ненависти. Был страх – животный, первобытный страх перед ним, перед его силой, перед памятью о насилии. Но под ним – та же невыносимая потребность, что изводила ее изнутри. Она искала в его глазах ответ. Искала правду.

– Ты... – она сглотнула ком, голос сорвался. – Ты не сделаешь мне больно? Снова?

Вопрос ударил его сильнее кулака медведя. Он увидел в ее глазах не просто вопрос – всю ее травму, весь ее ужас, сконцентрированный в этой одной фразе. Снова. Это слово переломило что-то внутри.

Никогда. Никогда больше. Клянусь своей жизнью, жизнью наших детей, всем, что у меня есть.

– Никогда, – прошептал он. Голос был хриплым, но каждое слово падало ясно, как клятва, высеченная в камне. – Никогда, Птичка. Больше никогда.

Она смотрела ему в глаза, долго, пронзительно. Искала ложь. Но находила только ту самую стальную решимость и... боль. Боль за нее. Потом ее ресницы дрогнули. Она кивнула. Один раз. Коротко. Почти незаметно. Согласие.

Его рука, прежде чем он осознал движение, поднялась. Не чтобы схватить, а чтобы коснуться. Кончики пальцев легонько, с невероятной осторожностью, коснулись ее пылающей щеки. Кожа под пальцами горела. Арман не помнил, как оказался рядом. Как его колени уперлись в край матраса. Мир сузился до точки – до ее глаз, до ее губ, до этого кивка. Он наклонился. Медленно, давая ей время отпрянуть, крикнуть, ударить. Она не сделала ничего. Только смотрела.

Его губы коснулись ее губ. Легко, неуверенно, вопрошающе. Не поцелуй насильника, не поцелуй хозяина. Поцелуй просящего прощения. Поцелуй человека, стоящего на краю пропасти и видящего единственный мост – ее доверие.

Она не ответила сразу. Замерла. После ее губы дрогнули под его. Сдались. Отозвались. Сначала робко, неумело. Потом сильнее. Глубже. Выдох вырвался у нее, не стон, а скорее... облегчение. Ее руки поднялись, запутались в его волосах, притягивая ближе.

Арман почувствовал, как что-то внутри него с грохотом рушится. Стена. Ледяная стена, возведенная между ними. Ее ответный поцелуй, ее руки в его волосах – это было больше, чем согласие на близость. Это было начало капитуляции перед связью. Перед ним.

Она позволяет... Она хочет...

Он не сдерживался больше. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но все так же осторожным. Он чувствовал вкус ее слез – соленый. Ее желания – сладкий. Его руки скользнули с ее лица вниз к вороту рубашки. Пальцы нащупали ткань, дрожа от нетерпения и страха сделать что-то не так. Он потянул. Пуговицы расстегнулись одна за другой под его дрожащими пальцами, обнажая гладкую кожу груди, упругие, изменившиеся формы под тонкой тканью лифчика. Ее дыхание участилось, прерывистые вздохи смешивались с его хриплым рычанием где-то глубоко в груди. Он наклонился, целуя ее шею, обнаженное плечо, чувствуя, как под кожей пульсирует его метка, отзываясь на его прикосновения жаром.

Он забрался на кровать осторожно, стараясь не давить на нее весом, продолжая покрывать ее лицо, шею, плечи поцелуями. Его рука скользнула под расстегнутую рубашку, ладонь легла на ее живот, почувствовав под тканью твердую, теплую выпуклость – их детей. Волна нежности, острая и всепоглощающая, смешалась с желанием.

Мои. Все мое. Моя Пара. Мои щенки.

Лена выгнулась под его прикосновениями, тихий стон вырвался из ее груди. Не от боли. От нахлынувшего ощущения, от сдачи контроля, от странной пугающей безопасности в его объятиях. Ее руки скользнули по его спине, впиваясь в ткань рубашки, притягивая его еще ближе, растворяя последние сантиметры между ними. Воздух палаты гудел от их прерывистого дыхания, от запаха их желания, от немого обещания того, что должно было случиться дальше.

55 Всегда

Их дыхание сплелось в единый прерывистый ритм, наполняя тишину палаты шелестом и гулом крови в ушах. Арман чувствовал каждое биение ее сердца под своей ладонью, прижатой к ее животу – этот твердый, живой компас их будущего. Его губы скользили по ее шее вдоль пульсирующей алой метки, вызывая тихие, сдавленные стоны. Его пальцы, дрожащие от сдерживаемой силы и нежности, наконец нашли край лифчика. Не рванул, не сорвал. Словно распуская невидимые узлы, он расстегнул застежку. Ткань упала, обнажив тяжелую изменившуюся грудь, чувствительные, налитые соски. Его дыхание перехватило.

Боги, она прекрасна. Совершенна. И доверяет… Доверяет мне сейчас. Это чудо.

Он боялся дышать, боялся спугнуть хрупкость момента. Его губы опустились на один напряженный бугорок, ладонь согрела другую грудь. Лена ахнула, выгнувшись всем телом, ее пальцы впились в его плечи не от боли, а от нахлынувшей волны ощущений.

– Арман… – ее голос был хриплым шепотом, больше похожим на стон. – Так… Так хорошо… Не останавливайся…

Ее слова, ее просьба, подожгли в нем последние остатки сомнений. Его рука скользнула ниже по ее боку к бедру, к поясу пижамных штанов. Она встретила его движение, помогая стянуть ненужную ткань, сбрасывая ее с ног. Он последовал ее примеру, его собственная одежда казалась вдруг невыносимой преградой. Теперь их разделяли лишь сантиметры воздуха, раскаленного их телами и желанием.

Он опустился между ее бедер, его взгляд скользнул по ее телу: по изгибам, по животу к самому центру, где ее тело уже было готово принять его, влажное и пульсирующее.

Моя. Вся моя. Не по праву силы, а по воле.

Сердце сжалось от нежности, смешанной с всепоглощающей жаждой. Он наклонился не к ее губам, а ниже. Его поцелуй лег на внутреннюю поверхность бедра, нежный, вопрошающий. Она вздрогнула, но не отпрянула. Наоборот, ее бедра разомкнулись чуть шире, приглашая.

Доверие.

Его язык коснулся ее. Нежно, сначала едва касаясь, исследуя. Вкус ее: чистый, дикий, невыразимо сладкий ударил ему в голову, как наркотик. Он услышал ее сдавленный крик, почувствовал, как все ее тело напряглось в дуге наслаждения. Его руки легли на ее бедра, не сковывая, а лишь направляя, пока его рот и язык творили с ней нечто неописуемое. Он пил ее стоны, ее вздохи, чувствуя, как она тает под его ласками, как волны удовольствия накатывают все сильнее. Он знал ее тело инстинктивно, как свою территорию, ощущал каждую дрожь, каждое сокращение, ведя ее к краю.

– Не могу… Арман… Слишком… – она задыхалась, ее пальцы путались в его волосах, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть от невыносимой сладости.

Он поднялся, покрывая ее тело своим, ощущая всем весом ее теплоту, ее податливость. Их глаза встретились. В ее взгляде не было страха, только темная, бездонная глубина желания и немой вопрос. Он приподнял бедра, позиционируясь. Вход был влажным, готовым, но узким. Он вошел медленно, с бесконечной осторожностью миллиметр за миллиметром, давая ей привыкнуть, вглядываясь в ее лицо.

– Больно? – его голос был хриплым от напряжения.

Она покачала головой, губы ее дрожали.

– Нет… Просто… много. Полно. Так странно… хорошо… – она обвила его ногами, притягивая глубже. – Двигайся… Пожалуйста…

Это все, что ему было нужно. Он начал двигаться. Не резко, не грубо, а глубокими, размеренными толчками, входя в нее до конца, чувствуя, как ее тело обволакивает его, принимает, сжимается в ответ. Каждое движение было молитвой, каждое прикосновение – клятвой. Он целовал ее шею, мочки ушей, шептал что-то бессвязное на своем языке – слова нежности, обожания, благодарности. Она отвечала стонами, его именем, сжимая его сильнее ногами и руками. Мир сузился до точки их соединения, до жара их тел, до синхронного биения сердец.

Волна нарастала внутри них обоих, неудержимая, всесокрушающая. Арман чувствовал, как его тело напрягается до предела, как спазмы удовольствия начинают сотрясать его основу. Лена закинула голову назад, крича в подушку, ее тело выгнулось, сжимая его внутри с невероятной силой. Она была на краю.

И вдруг сквозь туман наслаждения ее глаза открылись. Темные, полные не только страсти, но и внезапной, ясной решимости. Ее руки впились в его спину.

– Куда?! – выдохнула она, голос прерывистый, но четкий. – Арман… куда поставить?! Сейчас… я чувствую… могу!

Метка! Сейчас! – мысль пронзила его, как молния.

Он не колебался ни секунды. Его губы прижались к ее уху, дыхание горячее и прерывистое.

– Шея… – прохрипел он. – Пожалуйста… Рядом с моей… на твоей… симметрично…

Пусть все видят. Пусть знают, чей я.

Ее ответом был тихий согласный стон. Она приподняла голову, ее губы нашли его шею, чуть ниже линии челюсти. Место, где пульсировала жила. Не колеблясь, не боясь, движимая инстинктом и нахлынувшей волной экстаза, она вонзила в его кожу зубы. Нежно, но достаточно глубоко, чтобы пробить кожу.

Боль была острой, сладкой, невероятно эротичной. Но это было ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Арман ощутил не просто укус. Он почувствовал, как ее воля, ее суть, ее принятие вливаются в него через эту точку, словно раскаленный металл. Это было не насилие, не обладание – это был дар. Признание.Соединение. Он зарычал, низко и глубоко, и его собственный оргазм накрыл его с такой силой, что мир померк. Он чувствовал, как ее тело бьется в конвульсиях под ним, слышал ее сдавленный крик, сливающийся с его рыком. Они падали вместе в бездну, сплетенные, единые, помеченные друг другом навсегда.

Они лежали, запыхавшиеся, в луже пота и дрожи. Арман не отпускал ее, тяжело дыша ей в волосы, чувствуя, как его сердце колотится о ее ребра. Его рука лежала на ее животе, и на этот раз не было страха, что она оттолкнет ее. Была только… принадлежность. Мир.

Лена первой пришла в себя. Она медленно подняла руку, коснулась его шеи там, где остались следы ее зубов. Кожа вокруг двух маленьких ранок уже не была просто красной. Под ней, как живой чернильный рисунок, проявлялся узор. Тонкие, изящные алые линии расходились от точек укуса, сплетаясь в тот самый причудливый цветок, точную копию того, что украшал ее собственную шею. Он был меньше, но не менее ярок, пульсируя слабым внутренним светом, отзываясь на ее прикосновение.

– Оно… – прошептала она, глаза округлились от изумления. – Точно такое же, как у меня. Цветок… – ее палец осторожно проследил контур только что родившейся метки. – Это… красиво.

Арман повернул голову, пытаясь увидеть, но мог только почувствовать – легкое жжение, пульсацию и невероятное чувство завершенности, покоя, которое разливалось из той точки по всему телу.

Она поставила метку. Добровольно. Своей волей. Я… ее. Окончательно. Бесповоротно.

Глубокое животное удовлетворение смешалось с нежностью, захлестнув его.

– Это ты, – прошептал он, целуя ее висок. – Твоя часть. Во мне. Всегда.

Он осторожно перевернулся на бок, не выпуская ее из объятий, и теперь его рука свободно легла на ее округлившийся живот. Никакого напряжения, никакого отторжения. Ее рука накрыла его сверху, их пальцы сплелись. Он чувствовал под ладонью не просто плоть – он чувствовал жизнь. Две крошечные жизни, теперь защищенные полнотой связью их родителей. И тепло. Тепло спокойствия, доверия, и той странной, хрупкой надежды, что, возможно, все будет хорошо.

– Спи, Птичка, – прошептал он ей в волосы, гладя рукой по животу большими успокаивающими кругами. – Я здесь. Мы вместе. Все будет хорошо.

Лена не ответила. Она лишь крепче прижалась к нему, ее дыхание уже выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Усталость, стресс и нахлынувшие эмоции взяли свое. Но перед тем, как сон окончательно забрал ее, губы тронула едва уловимая улыбка. Улыбка обретенного мира. Улыбка, в которой не было страха. Впервые за долгое время.

56 Шок

Первым ощущением было тепло. Твердое, надежное тепло вдоль всей спины. Рука, тяжелая и обладающая, лежала на животе, пальцы слегка сжимали округлость даже во сне. Лена погружалась в это чувство защищенности, как в теплую ванну, пока сознание не начало просачиваться сквозь сонную дымку. Затем она почувствовала взгляд. Не один. Два. Пристальные, неотрывные. Не враждебные, но... оценивающие. Наблюдающие.

Кто?..

Мысль пронеслась, заставив сердце екнуть. Она невольно замерла, не открывая глаз, пытаясь уловить звуки. Тишина. Густая, звенящая тишина палаты, нарушаемая только ее собственным дыханием и ровным дыханием Армана у нее за спиной. Но ощущение чужих глаз не исчезало. Оно висело в воздухе, как напряжение перед грозой.

Арман зашевелился первым. Его рука на ее животе непроизвольно сжалась сильнее, защищая, прежде чем он полностью проснулся. Его тело напряглось, мгновенно переходя от сна к боевой готовности. Он почувствовал присутствие. Чужое. Враждебное? Нет. Знакомое. Но нежеланное здесь и сейчас.

Он резко приподнялся на локте, поворачивая голову. И замер. На двух стульях, придвинутых к стене напротив кровати, сидели двое. Борислав Святозарович Богров, отец Лены, сидел прямо, как монолит, его руки сложены на коленях, лицо – каменная маска, но глаза были прикованы к ним, к кровати, с невозмутимым, почти клиническим интересом. Рядом, выглядевший смертельно усталым с воспаленными от недосыпа глазами и глубокими тенями на лице сидел Егор. Помощник Армана избегал прямого взгляда, уставившись в пол, но его поза кричала о дискомфорте.

Глаза Армана сузились до опасных щелочек. В них вспыхнул желтый огонек ярости и... глубочайшего смущения. Его Птичка была полуобнажена, ее спина, шея с его меткой, часть груди виднелись из-под сползшего одеяла.

Они видели. Сколько они тут сидят? Наблюдали?

– Долго сидите? – его голос прозвучал хрипло, но с ледяной, режущей тишину интонацией. – И почему не разбудили? Или вам представление понравилось?

Егор вздрогнул, поднял голову. Его взгляд метнулся к Арману, затем к Лене, которая, почувствовав движение и услышав голос, наконец открыла глаза. Увидев отца и Егора, она ахнула, инстинктивно рванула одеяло до подбородка, ее лицо залилось густым румянцем стыда.

Боже... Они... Сколько? Видели?

– Стучали, – ответил Егор быстро, голос его был хриплым от усталости, но ровным. – Дважды. Ответа не было. Тишина... показалась подозрительной. Решили войти. Убедиться, что... все в порядке, – он бросил быстрый, извиняющийся взгляд на Лену, затем снова уставился в пол.

Арман издал низкое, недовольное рычание, больше похожее на ворчание раздраженного зверя. Его взгляд, тяжелый и неодобрительный, скользнул по Егору, но задержался на Бориславе Святозаровиче. Старый медведь не отводил взгляда. Его глаза скользнули с лица Армана вниз к его шее, к свежей пульсирующей слабым алым светом метке – зеркальному отражению метки Лены. Он кивнул. Один раз. Коротко. Сухо. Никакой улыбки, никакого одобрения в человеческом смысле. Просто констатация факта: дело сделано. Обряд завершен. Связь полная. Его дочь в безопасности. По крайней мере, от этой угрозы.

Арман почувствовал странное облегчение под слоем ярости. Этот кивок значил больше, чем тысяча слов. Признание. От отца. Он перевел взгляд на Лену, все еще прячущуюся под одеялом, ее глаза были огромными, полными смущения и вопроса. Он хотел прикоснуться, успокоить, но сейчас это было невозможно. И еще он чувствовал, как прилив желания снова накатывает на него, глядя в ее испуганные, но такие родные глаза, на прядь волос, упавшую на щеку.

Позже. Сейчас не время.

– Выйдите, – сказал Арман резко, но уже без прежней ярости, обращаясь к обоим. – Дайте нам... одеться. Или вам интересно продолжить наблюдение?

Егор вскочил со стула, как ошпаренный, явно рад возможности сбежать. Борислав Святозарович поднялся медленно, величаво, его взгляд еще раз скользнул по метке на шее дочери, затем по лицу Армана. Он ничего не сказал. Просто развернулся и вышел за Егором, закрыв за собой дверь.

Воздух в палате как будто сжался, а потом разрядился. Лена выдохнула, опустив голову на подушку.

– Боже... – прошептала она. – Это было... ужасно неловко.

Арман потянулся к ней, отодвинул одеяло от ее лица, осторожно убрал прядь волос.

– Прости, – его голос был непривычно мягким. – Не ожидал такого визита, – он коснулся пальцами ее пылающей щеки. – Как ты? Голодна?

Вопрос был прозаичен, но именно он вернул их к реальности. Лена прислушалась к себе. И почувствовала... пустоту. Огромную, зияющую пустоту в животе, которая мгновенно затмила и стыд, и смущение.

– Да, – призналась она, удивленная силой этого ощущения. – Очень.

Арман усмехнулся, легкая улыбка тронула его обычно суровые губы.

– Тогда вставай, одевайся. Завтрак будет эпичным.

Он наклонился, поцеловал ее в лоб быстро, но тепло. Затем сполз с кровати, потягиваясь. Его движения были плавными, уверенными, полными новой странной легкости. Метка на его шее слабо пульсировала.

Они одевались быстро, молча, но атмосфера между ними была уже иной. Неловкость сменилась тихим, спокойным взаимопониманием. Когда Арман застегивал рубашку, скрывая свою метку, Лена поймала его взгляд и улыбнулась робко, но искренне. Он ответил ей кивком.

– Входите! – крикнул Арман, поправляя манжет.

Дверь открылась. Вошли Егор и Борислав Святозарович. Медведь занял свое прежнее место у стены, Егор стоял чуть впереди, явно нервничая.

– Егор, – Арман повернулся к помощнику, игнорируя на мгновение отца Лены. – Пошли одного из охранников в ближайший приличный ресторан. Пусть позвонит мне, когда будет выбирать. Лена голодна. Очень.

Егор кивнул, не задавая лишних вопросов, достал телефон и вышел в коридор, отдавая приказ. Через секунду за дверью послышались быстрые удаляющиеся шаги – охранник побежал выполнять поручение Альфы.

Арман перевел взгляд на Борислава Святозаровича, затем на вернувшегося Егора.

– Ну? – спросил он Егора, скрестив руки на груди. Лицо его стало серьезным, деловым. Веселье закончилось. – = Что стряслось, что вы пожаловали так рано и... так настойчиво? Вдвоем? – его взгляд скользнул к медведю.

Егор тяжело опустился на стул, вытер ладонью воспаленные глаза. Он выглядел измотанным до предела.

– Совет, Арман, – выдохнул он. – Решили провести завтра. Утром.

Арман нахмурился.

Завтра? Так скоро?

– Причина такой спешки? – спросил он, голос стал жестче.

– Марат, – ответил Егор коротко. – Подал официальное требование о срочном сборе Старейшин. Заявляет о невыполнении тобой прямых обязанностей Альфы. Грозится предоставить... доказательства. Весомые. Называет совет «Срочным Собранием для Рассмотрения Вопроса о Компетентности».

Арман хмыкнул коротко и без юмора. В его глазах вспыхнул знакомый холодный огонь.

Вот и началось. Крыса вылезла из норы.

– Предупредил всех наших? Хаши? Старейшин, кто за нас? – спросил он быстро.

– Все предупреждены. Хаши... – Егор помялся. – Пока молчит. Не отвечает на звонки. Но его люди на месте, готовы.

Арман кивнул, переваривая информацию. Молчание Хаши было тревожным звоночком. Старый лис что-то замышлял. Или ждал.

Лена, прислушивавшаяся к разговору, перевела взгляд с Армана на своего отца. Борислав Святозарович сидел все так же неподвижно, но его лицо было хмурым, озабоченным. Гораздо более хмурым, чем требовала ситуация с советом волков.

– Пап? – тихо спросила она. – Ты почему такой мрачный? Это же их волчьи дела...

Борислав Святозарович медленно повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым.

– Не только их, дочка, – проговорил он, его голос звучал глухо, как далекий гром. Он закинул ногу на ногу, приняв более расслабленную, но не менее внушительную позу. – Вчера, пока вы... отдыхали, – он слегка акцентировал слово, – в клане Бурых случился переворот.

Арман и Егор синхронно повернулись к нему. Лена замерла.

– Переворот? – переспросил Арман. – У медведей? Как? Старый Альфа... Шисей, кажется? Он не был старым. Держал клан крепко.

– Именно, – кивнул Борислав Святозарович. – Вот, что странно. Переворот был... стремительным. Чистым. Никто не ожидал. Никто не почуял подготовки. Как так получилось – загадка. Новый Альфа молод, горяч. И уже лезет со своими нововведениями, – в его голосе прозвучало откровенное неодобрение.

– Какими? – спросила Лена, предчувствуя недоброе.

– Пытается проталкивать заключение браков между видами, – = ответил отец, его взгляд скользнул по Лене и Арману. – То есть неважно: человек, волк, лиса, медведь... Мол, любая истинная пара ценна и должна иметь право на союз. Политика открытых границ, так сказать.

Арман нахмурился еще сильнее.

Межвидовые браки? Да еще под эгидой нового агрессивного Альфы медведей?

Это пахло не просто реформами. Это пахло глобальной смутой, перекраиванием вековых устоев. И очень удобным прикрытием для любых интриг.

– Удалось узнать что-нибудь о нападениях? – спросил он напряженно. – На моих людей? На Лену? На информатора в больнице? Медведь-урсус был.

Борислав Святозарович усмехнулся, и в его улыбке было что-то хищное, удовлетворенное.

– Естественно. Ты не задумывался, почему на вас больше не нападали? Ни медведи, ни кто-либо еще? – он сделал паузу для эффекта. – Все дело в том, что у старой гвардии сменился не только Альфа. Старый Альфа... Шисей... – голос его на миг дрогнул, выдав что-то похожее на горечь, – как бы ни было печально, он был моим другом. Но крыша у него поехала. Окончательно. Затеял мутные делишки с Маратом, с Давлатовым младшим, пока тот у власти был. Возможно, именно это и стало причиной, что его вызвали на бой. И проиграл, – он выдохнул. – Новый вожак... Он не терпит старых грязных схем. Навел порядок. Быстро. Жестко. Поэтому нападения прекратились. Источник подрезали.

Лена слушала, широко раскрыв глаза. Политика кланов, перевороты, заговоры... Это был чужой опасный мир, в который она была втянута. Но одно имя зацепило ее внимание.

– А, еще кое-что, Лена, – продолжил отец, его взгляд стал пристальным, изучающим. – Что ты знаешь про своего бывшего начальника? Про руководителя вашей группы?

Лена осеклась. Воспоминания о работе, о "Призраках", о провале казались сейчас чем-то из другой жизни.

– Денис говорил, что меня, скорее всего, уволили. Как и его. Больше ничего не знаю. Но Денис... он считал, что поведение капитана было подозрительным. Перед самым нашим... провалом, – она вспомнила разговор с Денисом в палате.

Борислав Святозарович потер подбородок, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на... Уважение?

– Да, – произнес он спокойно, почти раздумчиво. – Твой брат знает толк. Умный парнишка. Далёко пойдёт.

Воздух в палате вымер. Звенящая тишина упала, как гильотина. Даже Егор, погруженный в свои мысли, резко поднял голову. Арман замер, его взгляд острым лезвием перешел с медведя на побледневшую Лену.

Лена просто остолбенела. Она уставилась на отца, глаза ее стали огромными, темными озерами чистого, немого шока. Губы беззвучно шевелились, пытаясь сформировать слово, которое не могло прорваться.

– Мой... брат? – наконец выдохнула она, звук был едва слышным, полным неверия и надвигающейся бури. – Денис... мой брат?!

Все в палате застыли. Борислав Святозарович осознал свою оплошность лишь по реакции дочери. Его каменное лицо дрогнуло, в глазах мелькнула редкая растерянность, быстро сменяющаяся привычной сдержанностью. Он сболтнул. Сболтнул не свой секрет. Секрет, который только что рухнул в тишине больничной палаты, как граната без чеки.