Текст книги "Не твоя жертва (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

29 Вызов

Тяжелый, влажный воздух избы Марфы казался густым, как сироп. Лена металась на узкой кровати, простыня спуталась вокруг ног, тонкая рубаха прилипла к вспотевшей коже. Сон не приносил покоя. Лишь хаотичные яркие вспышки образов, окрашенных тревогой и чем-то... иным. Смутное, глубокое тепло разливалось по телу, концентрируясь внизу живота, превращаясь в навязчивый, пульсирующий жар. Она задыхалась, ловя ртом обжигающе-горячий воздух, не приносящий облегчения. Разум плыл в вязком тумане, тело выгибалось дугой само по себе, повинуясь странной властной истоме.

Что со мной? – мелькнула спутанная мысль сквозь жар. – Отравление? Лихорадка?

И тогда картина вспыхнула с пугающей четкостью. Не сон – наваждение. Он. Арман. Склонившийся между ее бедер в лунном свете, пробивавшемся сквозь щели ставней. Его глаза, обычно холодные и жестокие, сейчас горели другим огнем – мутным от похоти, почти животным. Его взгляд был прикован к ней, к ее обнаженной, трепещущей плоти. И его рука... Не когтистая лапа оборотня, а человеческая, сильная, скользила по внутренней поверхности ее бедра, вызывая мурашки и сжимающийся спазм где-то глубоко внутри. А потом... его рот. Горячее, влажное прикосновение языка там, где пульсировал этот нестерпимый жар. Бесстыдное, властное, дразнящее...

Лена вскрикнула во сне, но звук застрял в пересохшем горле. Ее собственная рука, будто движимая чуждой волей, потянулась вниз, повторив траекторию его прикосновения во сне. Пальцы дрожали, натыкаясь на влажную ткань рубахи, а затем на собственное горячее тело. Легкое, неуверенное движение, и мир взорвался.

Острая, сладкая волна удовольствия, незнакомая и всепоглощающая, смыла все. Тело выгнулось как натянутый лук, мускулы сжались в экстатическом спазме, сковывая дыхание. В ушах застучал бешеный пульс, смешавшийся с коротким, прерывистым стоном, вырвавшимся из ее губ. Волны наслаждения, теплые и расслабляющие, разлились по измученным нервам, унося напряжение, жар, тревогу. На миг наступила пустота, легкая и спокойная. На губах застыла слабая, почти невесомая улыбка облегчения.

А потом пришло осознание.

Холодный, липкий, мерзкий ком подкатил к горлу. Сознание пронзила ледяная игла.

Она... она только что...

Глаза распахнулись, уставившись в темноту низкого потолка, где висели пучки сухих трав, похожие на виселицы в лунном свете. Рука, еще секунду назад приносившая блаженство, теперь казалась чужой, оскверненной. Там, между ног, все еще ощущалось эхо сладких судорог, но теперь оно жгло стыдом. Жгло ненавистью к себе.

Она видела во сне секс. С ним. С Арманом. С тем, кто изнасиловал ее, сломал жизнь, уничтожил ее отряд, чуть не убил Дениса. И не просто видела. Ей... понравилось. Она кончила, фантазируя о своем насильнике.

Черт... Черт! ЧЕРТ! – мысленный вопль, полный ярости и отчаяния, разорвал тишину ее сознания.

Слезы, горячие и предательские, навернулись на глаза, застилая видение потрескавшихся балок. Она сжала веки изо всех сил, впиваясь ногтями в ладони до боли.

Нет. Нет, она не заплачет. Не даст этому... этому позору такую власть.

Она сглотнула ком, выровняла дыхание, пусть оно и осталось прерывистым.

Но стыд не уходил. Он заполнял все, как смрад. Это было хуже, чем страх в подвале, хуже, чем унижение в его особняке. Это было предательство собственного тела. Его метка на шее, казалось, пульсировала в такт ускоренному сердцебиению, напоминая о неразрывной порочной связи.

Марфа говорила, что связь работает в обе стороны. Что его ярость, его желание могли влиять на нее.

Мог ли этот... этот кошмар быть его воздействием? Или это просто она сама... сломалась? Поддалась какому-то извращенному инстинкту, спровоцированному беременностью и стрессом?

Лена резко села на кровати, сбросив спутанную простыню. Лунный свет падал на ее бледные, дрожащие руки. Воздух избы, пропитанный травами, вдруг показался удушающим. Ей нужно было двигаться. Вырваться из этих стен, из этой памяти, из этого тела, предавшего ее. Но куда? Лес за окном был полон чужих враждебных запахов и теней. А ее единственный ненавистный щит был где-то далеко, в мире пожаров, предательств и его собственной неистовой ярости.

Она обхватила живот руками, чувствуя под ладонями невидимое пока движение двух жизней. Жизней, зачатых в насилии, но ставших ее единственным светом. Жизней, которые связывали ее с ним еще крепче, чем та проклятая метка.

Волна тошноты – на этот раз чисто психологической – подкатила к горлу.

Арман... Где ты? – пронеслось в голове с новой извращенной силой.

Не как зов о помощи. А как крик ярости, адресованный ему, источнику всего этого ада. И в глубине этого крика была крошечная подавленная искра чего-то еще. Чего-то такого же опасного, как и этот сон. Ожидания? Той самой "защиты", о которой так леденяще-спокойно говорила Марфа?

Лена встала, подошла к маленькому запыленному окну. За стеклом царила глухая чернильная темень леса. Тишина. Но она знала – это обманчивая тишина. В ней таились глаза, уши, клыки. Чужие. И только его присутствие, ненавистное и необходимое, могло стать хоть какой-то гарантией в этом мире оборотней, где она, человек, носящая в себе волчат Альфы, была ходячим кощунством и мишенью.

Девушка прижала лоб к холодному стеклу, закрыв глаза. Стыд и ярость бушевали внутри, смешиваясь с леденящим страхом за будущее и неистребимой животной потребностью в безопасности. Безопасности, которую мог обеспечить только он. Этот парадокс разрывал ее на части. А эхо того сна, сладкое и мерзкое, все еще пульсировало в самой глубине, напоминая, что связь с Арманом – это не только цепи ненависти, но и какая-то темная, неконтролируемая сила, способная подчинить даже ее собственное тело.

30 Символ

Арман застыл. Не двигался. Не дышал. Казалось, время сжалось в плотный ледяной ком где-то под ребрами, пока он смотрел на помятую папку в руках своего личного детектива. Обычную, с выцветшей корочкой. Ту, что вытащили из крысиного тайника. Ничего особенного. Пока не заглянешь внутрь.

Не знал, сколько простоял так, прежде чем пальцы, скованные невидимыми тисками, разжались и перелистнули первую страницу. Строчки плыли, расплываясь в кровавой пелене накатывающей ярости. Имена. Адреса. Шифры. Фотографии, на которых он узнавал места, о которых никто посторонний знать не мог. Подписи. Информация, выверенная до запятой, до мельчайшей детали. Слишком точная. Слишком... личная. Словно кто-то копался у него в мозгу, выуживая самые охраняемые тайны.

– Скажи, – голос прозвучал хрипло, был чужим, выдавленным сквозь стиснутые зубы, – откуда это? – он не отрывал взгляда от страниц, где каждая строчка была как ножевой удар.

– Нашёл один из моих. В крысиной норе. В подвале, – Тагир стоял чуть поодаль, его поза была напряжена, будто ожидал взрыва. – Прятали. Сильно. Как самое дорогое.

– Подделка, – бросил Арман автоматически, отчаянно цепляясь за эту соломинку. Но соломинка была хлипкой, гнилой.

– Может, – согласился Тагир без тени уверенности. – А может... и нет.

Он посмотрел на Армана. Взгляд его, обычно насмешливый и острый, сейчас был тяжелым, с примесью чего-то похожего на жалость и тревогу. Он прекрасно знал, в чьей голове сейчас клубится ад, чьи имя и образ проступали за каждой строчкой этого проклятого отчета. Но промолчал. Просто кивнул, коротко, резко и отошел в тень, растворившись, словно и не было его.

Арман остался один. С папкой, жгущей руки. С волком, который рвался наружу, сотрясая клетку рёбер глухим, бешеным рыком. Возмущённый. Оскорблённый. Слепой от боли, которая была острее любой физической раны.

Она не могла.

Слова почти сорвались с губ, но язык прилип к пересохшему нёбу. Всплыл образ: её глаза, огромные, испуганные, полные слёз в кабинете, когда она над своим дружком рыдала. Как она цеплялась за него, дрожащая тень. Как смотрела потом у избы с немым вопросом и страхом. И тут же накладывался, как проклятая калька, холодный, расчётливый профиль из отчёта. Шпионка. Лиса в волчьем логове.

Он сам привёз её сюда. Сам спрятал за свою спину у Марфы. В сердце стаи. Сам приказал молчать, как могила. Чтобы уберечь. Чтобы никто не добрался. Чтобы сохранить её и щенков.

А теперь... Эта папка. Этот плевок в лицо. Этот смех сквозь зубы над его доверчивостью, над его... слабостью.

Если это правда... То она не просто лгала. Она играла. Посягнула на святое. На истинность. Строила из себя. Как она могла?

Суки. Эти мрази смогли разработать феромон истинности. Огромное преступление.

Такое в мире оборотней не прощают. За это их разорвут в клочья. За подделку метки. За ложь.

Она…

Верить в это отчаянно не хотелось.

Арман резко выпрямился. В груди вместо бешеной ярости поднялось нечто иное. Тёмное. Липкое. Гнусное. Сомнение. Оно разъедало всё как кислота, даже самые крепкие камни убеждений. Он швырнул папку на капот «Гелендвагена» с такой силой, что металл глухо ахнул. Глубоко, с хрипом вдохнул ночной воздух, пахнущий пылью и грозой.

Ехать сейчас – значило рискнуть сойти с ума. Узнать то, что может добить окончательно. Сломать последнюю опору.

Не ехать было невозможно. Яд сомнения разъедал бы его изнутри медленно и верно.

Выбора не было. Только дорога. Только ночь. Только изба в глуши и... ответ.

Он рванул дверцу, ввалился на сиденье. Захлопнул. Металл глухо стукнул, отсекая мир. Ключ в замке,проворот и рёв мотора слился с заглушённым звериным воем, вырвавшимся из его горла. Волк выл. Выл от боли и ярости.

***

Марат сидел в тени своего внедорожника, спрятанного в чаще, в полукилометре от избушки Марфы. Туман, ленивый и влажный, стелился по земле, окутывая корни деревьев, делая лес призрачным. Изба, старая, почерневшая, казалось, вросла в эту мглу, стала её частью.

– Все внутри, – доложил один из его людей, возникший у окна как тень. Лицо скрывал капюшон. – Сделано. Как ты велел.

– Следы? – голос Марата был ровным, холодным, как сталь.

– Следы борьбы. Её кровь на полу – её достаточно. Остатки зелья разлиты.

– Хорошо. Теперь – отход. Все. Чисто, – он бросил взгляд на тёмный силуэт избы. – Старуха?

– Дышит. Но... еле. Не жилец.

– Сжечь? – спросил другой голос из темноты.

– Нет, – отрезал Марат. – Пусть лежит. Пусть найдут. Пусть будет... мотив. Самосуд. Паника, – уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Всё как задумано. Альфа найдёт гнездо разорённым. И виновного ему подскажут.

Он наблюдал, как его люди растворяются в тумане и лесной чаще. Бесшумные тени. Ни капли сожаления на их лицах. Ни тени сомнения на его собственном. Это был не акт мести. Не личное удовольствие. Чистая стратегия. Ход в большой игре за контроль. За власть, которая должна была отныне принадлежать ему.

А девочка... Просто пешка. Жаль, конечно, что этот бездушный уёбок пару нашел. Хоть Марату это и было выгодно, но пара... Святое для волка. Но цель оправдывает средства.

***

Арман гнал по просёлочной дороге, превратившейся в туннель из мрака под светом фар. Сучья хлестали по стеклам, как когти невидимых тварей. Лужи вспыхивали кровавыми бликами. Тишина за бортом была гнетущей, зловещей, будто весь мир затаил дыхание перед катастрофой. Внутри всё гудело. Каждая клетка тела была натянута, как струна, готовая лопнуть. Кровь стучала в висках мертвенным маршем.

Он затормозил резко, за несколько десятков метров до знакомого поворота к избе. Не глушил мотор. Сидел. Смотрел в темноту, за руль вцепившись так, что костяшки побелели. Дом впереди был лишь тёмным пятном, но...

Он чуял.

Кровь. Перебитая горьким душком разлитых трав. И страх. Липкий, приторный страх, въевшийся в стены.

Папка лежала рядом на пассажирском сиденье. Проклятый свидетель. Он бросил на неё беглый взгляд, как на труп предателя. И снова сжал руль. Дерево скрипело под пальцами.

Он хотел верить в неё. Отчаянно. До последнего вздоха. До последней капли разума.

Но теперь... Теперь эта вера трещала по швам, осыпаясь пеплом.

Скрипнула дверь. Арман вышел. Ночь обдала его холодом, но он его не чувствовал. Шаг. Ещё шаг. По старой тропинке к почерневшему срубу.

Он поднял голову, инстинктивно втягивая воздух, пытаясь уловить её запах среди вони крови и страха.

И в этот миг на опушке леса, далеко за избой, мелькнул слабый, мигающий. как светлячок. огонёк. Фонарик? Сигарета? Кто-то уходил. Быстро. В глубь чащи.

Арман замер. Сердце ёкнуло, уходя в пятки.

Слишком поздно?

Он рванулся к избе. Дверь была приоткрыта. Чёрный провал. Тишина изнутри была... мёртвой. Густой. Нехорошей.

Арман переступил порог. Темнота и запах ударили в нос. Кровь. Травы. Что-то ещё... Слабое, прерывистое хрипение из угла.

Но Лены... Лены нигде не было. Только хаос. Разгром. И эта тишина, кричащая громче любого вопля.

31 Поиск

Тишина в избе была не пустотой. Она была раной: зияющей, кровавой, наполненной предсмертным хрипом, доносящимся из угла. Арман стоял на пороге, впитывая хаос: перевернутый стол, разбитые склянки, терпкий запах трав, смешанный с медной вонью крови и страхом. Старым женским страхом, въевшимся в стены.

Где она?

Мысль пронеслась раскаленным гвоздем. Он шагнул внутрь, сапоги хрустнули по осколкам стекла и засохшим стеблям. Взгляд, острый как бритва, даже в полумраке выхватил из теней фигуру на полу. Марфа. Неподвижная. Худая, как вязанка хвороста, брошенная в углу. Темное пятно расползалось под ее головой по серым половицам. Грудь едва заметно вздымалась. Хрип.

Жива.

Облегчение? Нет. Камень в желудке. Потому что рядом с ней не было другого тела. Не было ее. Ни следов борьбы. Ни клочка одежды. Ничего. Только этот разгром и старая знахарка на грани.

Арман подошел, опустился на корточки. Пальцы, холодные и твердые, нащупали слабый нитевидный пульс на тонкой, как пергамент, шее. Дыхание прерывистое, булькающее. Удар. Сильный. По груди. Расчетливый. Чтобы не убить сразу, а оставить умирающей? Или... чтобы замолчала навсегда, но не успела?

Она.

Картина сложилась в голове с леденящей, жестокой ясностью. Как в том проклятом отчете. Расчет. Хладнокровие. Лена. Она проснулась? Узнала что-то? Услышала? Марфа что-то знала? Что-то говорила? Или просто мешала? Мешала сбежать к своим? К тем, кто прислал ее, кто снабдил информацией, кто сжег его клуб? Папка лежала в машине, жгла память. Она не могла. Но факты кричали громче.

Всплыл образ: ее глаза, полные мнимых слез, когда она умоляла за этого... Дениса. Этого паршивого щенка из "Призраков", которого он по глупой, слабой жалости оставил жить в кабинете тогда. Надо было грохнуть. Вспороть брюхо. Убрать слабое звено. Но она просила. Так отчаянно, так искусно...

«Не забирай у меня детей! Позволь быть их матерью!»

Циничная ложь. Гениальная игра. Использовать детей. Использовать его инстинкт, его волка, ослепленного Парой. Использовать Марфу, которая лечила ее, выхаживала, кормила...

Ярость, черная и всепоглощающая, хлынула из глубины, сжигая последние остатки сомнения, последнюю тень той нелепой, сладкой иллюзии, что мелькала в кошмарном сне. Она превратилась в пепел. В прах. Осталось только ледяное, беспощадное знание: он был одурачен. Использован. Его волк выбрал змею.

Арман резко выпрямился. Телефон уже был в руке. Палец тыкал в экран с силой, грозящей раздавить стекло. Гудки. Один. Два.

– Босс? – голос Егора сонный, но мгновенно насторожившийся.

– Слушай, – голос Армана был низким, ровным, но в этой ровности звенела стальная струна, готовая лопнуть. – Изба Марфы. Разгром. Старуха еле дышит. Лены нет.

Пауза на том конце. Шок. Потом:

– Черт. Кто?..

– Она, – Арман перебил, и в этом слове была вся горечь разбитого мира. – Нашла выход. Слилась. Возможно, не одна, – он бросил взгляд на открытую дверь в черную пасть леса, куда скрылся тот огонек. – Слушай приказ. Тот парень, Денис. В больнице.

– Денис? Но он...

– Жив? Арман вгрызся в слово. – Значит, стереги. Круглые сутки. Три человека минимум. Не спускать глаз. Никого к нему. Ни врачей лишних, ни сестер. Особенно сестер, – в его голосе прозвучал ледяной намек. – Он теперь – наживка. Приманка. Понял?

– Понял, босс. Сделаем. Живым.

– Если она явится, – Арман сделал паузу, представляя ее, подкрадывающуюся к палате этого ничтожества, – брать живьем. Я с ней разберусь. Лично.

Он бросил трубку, даже не дожидаясь ответа. Глаза снова упали на Марфу. Хрип стал тише. Слабее. Жизнь утекала сквозь пальцы. Как и его доверие. Как и все, что он по глупости начал строить вокруг этой... суки.

Он не стал ждать своих. Каждая секунда была на счету. С резким движением, не чующим ни тяжести, ни хрупкости, он наклонился, подсунул руки под иссохшее тело Марфы. Кости хрустнули под его пальцами, слабое стенание вырвалось из перекошенного рта. Но он не обращал внимания. Только бы жива была. Только бы донес. Она знала. Она могла что-то сказать. Подтвердить его догадку. Или... посеять новое сомнение? Нет. Сомнений больше не было. Только факт предательства.

Он вынес ее на улицу. Ночь встретила ледяным дыханием. Он уложил старуху на заднее сиденье "Гелендвагена" с грубостью, продиктованной спешкой и яростью. Салон мгновенно наполнился запахами крови, трав и близкой смерти.

Сел за руль. Завел мотор. Взгляд на мгновение задержался на пассажирском сиденье. Там лежала та папка. Как плевок.

Он знал, откуда начать. Точнее, с кого. С этого жалкого щенка Дениса. Она приползет к нему. Обязательно приползет. Как преданная сучка к своему хозяину. Или как агент к источнику? Неважно. Он будет ждать. С терпением хищника у норы. А когда она появится...

Арман рванул с места, шины взвыли на размокшей земле. Машина рванула в ночь, увозя умирающую старуху и Альфу, в душе которого бушевал не огонь, а черная мертвящая стужа. Все, что осталось от Птички, – пепел и клятва мести. Он найдет ее. И сделает так, чтобы она пожалела, что вообще родилась на свет.

32 Решение

Сознание вернулось не светом, а болью. Острой, рвущей, сконцентрированной в правом предплечье. Лена ахнула, и тут же мир накрыл ее волной тошноты и ледяного, липкого ужаса. Она лежала. Не в постели Марфы. Не в тепле травяной избы.

Холод. Сырость. Прогорклый, затхлый запах плесени, земли и чего-то, давно сгнившего, вбивался в ноздри. Темнота была абсолютной, кроме слабого пыльного луча, пробивавшегося сверху – крошечное окошечко где-то под самым потолком. Решетка? Подвал.

Память ударила обломками.

Вспышка.

Дверь, выбитая с петель. Не люди – тени. Трое. Те самые. Марат. Его желтые глаза в полумраке, холодные, как лезвия. Тагир, оскалившийся. Третий – безликий, перекрывающий выход.

Звук.

Хриплый крик Марфы. Не страх – ярость. Старуха, метнувшаяся вперед с каким-то сосудом. Брызги жидкости, пахнущей жгучей смолой.

Боль.

Свой собственный вопль. Попытка броситься, заслонить Марфу. Бесполезно. Сильный толчок. Удар. Не кулаком. Чем-то. Когтистой лапой? По груди. Оглушающий удар. Отлет в сторону. Удар головой о косяк. Искры. Тьма.

Еще боль.

Острая, режущая в руке, когда она инстинктивно подставила ее, защищаясь от следующего удара. Хруст? Разрыв? Пульсация, совпадающая с бешеным стуком сердца.

Страх.

Не за себя. Глубже. Гораздо глубже.

Живот.

Двое маленьких жизней внутри. Пульсирующий, сжимающийся ужас, пробежавший по позвоночнику ледяной иглой.

"Нет! Нет! Только не их!"

Лена села резко, застонав. Кровать, вернее, продавленный тюфяк на каких-то ящиках, жалобно заскрипела. Правую руку пришлось придерживать левой. Предплечье распухло, горело огнем, каждое движение отзывалось тупой, рвущей болью. Вывих? Надрыв? Неважно. Она могла двигать пальцами – уже чудо. Главное, что там, внутри? Дети?

Она судорожно прижала ладонь к животу. Под тонкой хлопковой рубашкой, той самой, что дала Марфа,чувствовалась уже не просто мягкость, а явная упругая выпуклость. Небольшая, но твердая. Неоспоримая. Беременность от оборотня. Марфа предупреждала – будет быстрее. Двое – нагрузка вдвойне. Скоро скрыть будет невозможно. Эта мысль ударила новой волной паники.

Уроды. Твари. Поднять руку на старуху... И на...

Она огляделась, втягивая мерзлый сырой воздух. Глаза постепенно привыкали к мраку. Комната – каморка. Стены из грубого, местами осыпающегося камня. Пол – земляной, неровный. Потолок низкий, балки почерневшие. Дверь – массивная, явно запертая снаружи. Окно под потолком – крошечное, забранное ржавой решеткой – источник жалкого серого света. Ни лампочки. Ничего. Полная изоляция.

Что на мне?

Она провела ладонью по ногам. Тонкие штаны Марфы. И... все. Ни обуви. Ни носков. Голые ступни мерзли от сырой земли. Карманы? Пустые. Кроме... Она сунула пальцы левой руки в карман рубахи. Шуршание сухих стеблей. Цветы. Бессмертник. Те самые, что Марфа сунула ей в лесу.

"Натирайся! Быстро! Перебьет твой запах!"

Она машинально сжала их в кулаке, чувствуя горьковатый лекарственный аромат. Единственное оружие. Смехотворное. Бесполезное здесь.

Голод скрутил желудок спазмом. Сухость во рту стала невыносимой. И да... Туалет. Потребность нарастала, унизительная и неотложная.

Куда? В угол? На холодную землю?

Унижение добавлялось к страху и боли, доводя до грани.

Слезы подступили к глазам, горячие, предательские. Она втянула носом воздух, сжимая зубы.

Не плакать. Нельзя.

Но тело дрожало мелкой дрожью. От холода. От шока. От бессилия.

Гормоны? Наверное. Но это не отменяло жгучего желания просто опустить голову и завыть от отчаяния.

Где ты, чертов волк? – мысль пронеслась с горечью и злостью. – Обещал заботиться? Обещал защищать? Обещал домой увезти?

Ирония ситуации была горькой, как желчь. С тех пор, как он ворвался в ее жизнь, все покатилось под откос. В тартарары. Теперь она здесь. В подвале. Избитая. Беременная его детьми. И он... где? Гонится за призраками? Или уже решил, что она сбежала сама?

Она снова погладила живот, осторожно, боясь потревожить маленькие жизни внутри. Выпуклость казалась ей огромной мишенью в этой темноте.

Что дальше?

Вопрос висел в сыром воздухе, не находя ответа.

Бежать? Куда? Без сил, без обуви, с больной рукой, в незнакомом месте? Драться? С кем? С тремя оборотнями? Ждать? Ждать чего? Милости Марата? Или... что Арман все же найдет ее? Но найдет ли он ее?

Безысходность сжимала горло туже, чем удавка. Она прижалась лбом к коленям, обхватив их левой рукой, бережно прижимая правую к животу. В кармане шуршали сухие цветы, пахнущие последним напоминанием о свободе и о старухе, которая, возможно, уже мертва. Осталось только ждать. Ждать и бояться. В подвале из тьмы.