Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Звёзды на погонах Тарабаркину напоминали этикетку с армянского коньяка, который любил его тесть, правда, цвет фона был другой. Когда была дана команда раствориться, Тарабаркин с пластиковым пакетом в зубах, где лежал фальшивый паспорт и талоны на обед в столовую, нырнул в холодную воду, замахал руками, задёргал ногами, боясь лишнего хлебануть, и вынырнул посреди холодной столичной реки.

Сверху басовито кто-то сказал на чистом русском:

– Дывись, Мыкола, ще один придурок! – Тарабаркин увидел конопатого детину с палкой в руках, к которой была привязана леска с ярким поплавком.

– Эх, говорил тебе, не наливай по полной, – вздохнул рядом стоящий коротышка с такой же палкой, перевязанный женской шалью, – теперь черти маячат перед глазами, забыл, что я ещё из запоя не вышел. Точно знаю, что видения могут материализоваться. Вот попомни, огребёмся мы с этими утопленниками.

– Який же вин потопельник? – хохотнул детина, протягивая удочку Тарабаркину. – Живой, спритний. Чипляйся, вража морда.

Когда Саньку вытянули на бетонированный берег, коротышка сокрушаясь, протянул ему стакан с мутной водкой.

– Пей, американская падла, а то ещё простудишься, – сказал он, пряча одну руку подмышкой. Синюшные пальцы на стакане были украшены округлыми грязными ногтями.

– С чего ты решил, что я американец? – стуча зубами, спросил Тарабаркин почему-то с жутким английским акцентом.

– Так у тебя на тельнике этикетка с нью-йоркского магазина. Оторвал бы ради приличия, а то лох-лохом.

– «Лох» – кто это? – подумал Санька, просыпаясь, и увидел перед собой конопатую рожу с маленькими поросячьими глазками, цепкими, как уличный репей.

Сверху кто-то просипел:

– Так это наш лох?

– Нет, – скупо ответила рожа, – не наш, хоть и лох.

– Тогда валим отседова, – показался владелец сиплого голоса, странный жлобина без шеи, бритая голова утоплена в плечи, с короткими порванными ушами.

«Как у боевого бультерьера», – подумал Тарабаркин, когда они ушли.

В углу рядом с дверью тряслась проводница. Она прикрывалась связкой ключей, без рубашки, в белёсом бюстгальтере, и дрожащими синюшными губами громко шептала. В глазах стоял такой страх, что у Саньки по спине побежали мурашки.

– Шёл бы ты к себе, а то невзначай зарежут, а по пути меня прихватят. Молода я ещё, чтобы помирать с придурками, пожить хотца, – всхлипывала она.

– Так живи, мать, я тебе не помеха, – Тарабаркин с трудом поднялся с полки.

В это время к ним заглянула вторая проводница.

– О, малахольный кавалер проснулся, через десять минут ваша станция, пора шмотки собирать, – В руках у неё было мокрое полотенце, которым она вытирала лицо, а заодно ручки в купе.

Тарабаркин молча качнул головой, наконец поднялся, чмокнул её в сырую щеку и потащился в купе. По пути он сунул руку в карман, нащупал там пластиковый пакет с паспортом на имя Усольцева Даниила Петровича, но с фотографией Александра Тарабаркина в тельняшке.

– Вот блин, сон в руку, – рассматривая паспорт, проговорил Санька. – Хм, надо же было этим идиотам заплывать в Москва-реку, тоже мне диверсанты хреновы.

В купе он попытался поднять Шансина, но тот мычал, брыкался, зарываясь в подушки. Тогда Тарабаркин тряханул это барахтающееся тело и гаркнул в ухо:

– Вставай, тень отца Гамлета, мы прибыли к славному Новгороду, который есть Нижний.

На лице Кости проступило некое подобие мыслительной деятельности, глаза забегали, но потом остановились. Он поднялся, сел, раскачиваясь, охая, растирая лицо, принялся одеваться.

2

Коридор вагона был застелен застиранной дорожкой сомнительного цвета. От него тянуло кислой пылью, сажей. Под громыхание вагонной сцепки из купе стали выходить редкие пассажиры, помятые, недовольно сосредоточенные, заспанные, толкающие впереди себя громоздкие чемоданы. Неожиданно из третьего купе вывалился сутулый высокий парень, словно жердина на стоге, с чрезвычайно худыми руками, с истонченными длинными пальцами. Округлое лицо с крупным горбатым носом, пухлые губы и глаза, тёмные, испуганные. Он подошёл к Тарабаркину, одёрнул куцую курточку, расправил плечи, отчего выпрямился, стал ещё выше и костлявее, быстро облизал губы и заявил словно на посвящении в пионеры:

– Александр, я согласен.

– На что согласен? – покачивая непослушной головой, Шансин сонно спросил Тарабаркина.

– Я готов на всё! – юноша вибрировал как рояльная струна.

– Верное решение, юноша! – сощурился на него Санька, театрально выкидывая слова, как площадные лозунги. – Вы никогда не пожалеете о своём решении, мало того, будете с трепетной благодарностью вспоминать эту минуту, самую счастливую в вашей жизни! Можно смело сказать – сейчас у вас переломный момент, вы встали у порога новых возможностей!

– Что я сейчас должен делать, нужно ли подписывать бумаги?

– Вашего устного согласия уже достаточно. Имейте в виду, – Тарабаркин многозначительно постучал себя по груди, – мы без аппаратуры не ходим. Всё уже зафиксировано. Мало того, ваше согласие уже передано по прямой связи в центр. Осталось лишь ждать, думаю, недолго, скоро на вас выйдут нужные люди.

– Я тяжело переношу неопределённость, – разволновался юноша, переминаясь с ноги на ногу, – у меня может начаться приступ астмы.

– Вы уже вышли на другую дорогу, незачем тревожиться, всё свершилось. В настоящий момент для вас главное – выиграть олимпиаду в Москве. Пусть это будет первым вашим заданием, пора делать свою жизнь, пора строить реальную карьеру.

– Слушаюсь! – парень побледнел, взял под козырёк, а когда мимо него проходил Шансин, то долговязый шепнул ему, что безумно счастлив встретиться с таким светилом и надеется на дальнейшую совместную работу. Костя от таких слов остолбенел, но Тарабаркин его вытолкал из вагона, а пройдя немного по перрону, спросил:

– Ты, правда, ничего не помнишь?

– А что я должен помнить? Вокруг нас была такая карусель, что у меня даже косоглазие начало развиваться.

– Так мы же его в Моссад завербовали. Знаешь такую разведку?

– Израильская… – Костя вновь остановился, уронил чемодан, ему захотелось то ли пить, то ли писать.

– Верно, она самая, – на Тарабаркина вновь нахлынуло бурливое настроение. – Ах, да, как ты мог запомнить, если участвовал в вербовке пассивно.

– Как участвовал? – У Кости зарябило в глазах.

– Ты его поправлял, будучи в невменяемом состоянии. Наш юноша из тюменского мединститута едет на общесоюзную олимпиаду аспирантов. Сам из семьи потомственных врачей. Кстати, его прадедушка отмазывал революционеров от службы в армии, выдавая медицинские справки о непригодности. Думаю, поступал так не из идейных соображений, а за приличную мзду, за что потом был репрессирован. Но это второстепенные детали, процесс вербовки начался после того, как наше дарование слегка перепило и стало выдавать перлы из биохимии, а ты его поправлял, хоть и был в состоянии покойника с незначительными признаками жизни.

– Тогда как я мог его поправлять?

– Не знаю, но получалось эффектно. Мне особенно понравилось твоё ворчание по поводу простых гландинов. Не знаю что это такое – наверное, особый сорт глистов, коих ты обожаешь.

– Простогландины, балбес.

– Вот-вот, ты ему что-то в таком же тоне выдал, причём не переворачиваясь, лёжа на животе, уткнувшись в подушку, а твои слова выходили из нутра тела, как лава из солидного вулкана, отчего приобретали невероятную весомость в глазах юноши. Мне оставалось только подхватить твою речь, приперчить твоей значимостью в мировой науке, а заодно в политике, потом добавить как бы невзначай, что твоя миссия, как резидента израильской разведки – вербовка талантливой молодёжи. Мол, ты велел мне с ним, то бишь с аспирантом из мединститута, поговорить. Как видишь, результат положительный, вербовка прошла удачно.

– Доведёшь ты меня до казённого дома с вывеской «КГБ», – Шансин в сердцах пнул пивную банку.

– С этим пока повременим, – рассмеялся Тарабаркин. – Для начала поработаем с их конкурентами.

Серая глыба вокзала была слабо освещена, отчего казалась порождением жуткого монстра, хлопая дверьми пожирающего неровный поток приезжих, но тут же отрыгивающей другой, встречный – отъезжающих, стремящихся занять тёплое место в душном вагоне остановившихся поездов. На привокзальной площади, изрядно засыпанной мусором смешанным с грязным снегом, повисла серая скука и топталась жадная стая таксистов. Они старались жаться к киоскам, торгующими свинячьей газетной продукцией, водкой, пивом, скудной стряпнёй, от запаха которой Шансина замутило. К ним, по крысиному сгорбившись, плотной кучкой, устремились таксисты, одетые в флисовые штаны, в широких меховых кепках и синтетических спортивных куртках.

«Странная у них униформа?» – подумал Костя.

Глядя на суровые лица водителей, он не мог понять, кто они, сутенёры, бандиты, карманники, или всё-таки таксисты. Хотя в настоящее время нередко попадались экземпляры, совмещавшие в одном лице всё перечисленное.

– Нам надо в Экспоцентр, – заявил Тарабаркин, чем вызвал скупое смущение среди водительской братии. Они стали наперебой интересоваться, где это.

– Вы меня спрашиваете?! – взвизгнул Санька. – Кто должен знать свой город аки «Отче наш»?!

– Не пыли, пальцы не гни, – ответил один из них, с выбитыми передними зубами. Говорил он почти так же, как Тарабаркин, с лёгкой шепелявостью. Но если у Саньки это выглядело достаточно добродушно, то у верзилы каждая фраза была как заржавелая рельса, того и гляди по башке прилетит. – Говори конкретно, куда везти, – продолжал детина. – Или отправим в секс-прогулку.

Тогда Санька вытащил из-за пазухи мятый буклет с рекламой выставки, сунул таксисту в руки.

– Читай, если не разучился.

– Смотрю, ты у нас больно грамотный, – таксист нехотя взял буклет, подержал его в руке, словно взвешивая, развернул, пытаясь прочитать, потом подошёл к столбу с фонарём.

Вокруг него плотным кольцом столпились остальные. Наконец они разобрали, где находится Экспо-центр, и один из них, мелкий, шустрый согласился довезти, но назвал космическую цену.

Костя уже собирался послать этого фрукта по грибы в лес, как Тарабаркин согласился, и они полезли в жёлтую «Волгу» с проваленными седушками, пропахшими старой селёдкой, замешанной на дешёвой китайской отдушке. До центра доехали без приключений, но слишком рано, пришлось заглянуть в захудалую кафешку. За пластиковым столом на шатких стульях они поглощали дешёвый кофе и холодные чебуреки, пахнущие одеждой старьёвщика.

– Знаешь Тарабаркин, – морщась, сказал Костя, после того как откусил от этого кулинарного чуда кусок, – мне данное блюдо напомнило вывеску магазинов в одном мелком казахстанском городишке. Тогда я сразу не разобрал, что к чему, поэтому изрядно изумился. На одной из вывесок было написано мясо на второй секонд-хенд, созданы были эти произведения одной рукой на одном полотнище, поэтому читались как одно-единое. Я от нетерпения и с замиранием сердца решил узнать, совпадает ли моё представление о мясе секонд-хенд с тем, чем они торгуют.

– Ну и как, совпало? – Тарабаркин внимательно слушал Костю.

– Почти, – Костя брезгливо кинул кусок чебурека на кусок газеты, заменявшего тарелки.

– Не понял, поясни.

– Там было два магазина в тесной комнате, с одной стороны продавали ношеную одежду, с другой – мясо. Одно было старое, другое мерзкое, а запахи так перемешались, что приобретая мясо, покупатель заодно получал букет запахов от одежды, пропитанной сотнями хозяев.

– Причём тут чебуреки? – Санька откусил приличный кусок, шумно отпил кофе из пластикового стаканчика.

– Притом, что, мне кажется, они уже побывали в желудке и наверняка не в одном.

– Какие гадости в тебе рождаются с похмелья, – передёрнулся Тарабаркин, – злой ты, а ещё носишь гордое имя российского учёного.

– Звание учёного у нас в стране затёрли до омерзения. Сейчас оно звучит, как клеймо изгоя.

– Не буду с тобой спорить. Кажется выставку открыли, пошли, страдалец.

На выставке они нашли организаторов, зарегистрировались, стали просить помочь с гостиницей. И, как на грех, оказалось, что в городе сплошь проходят мероприятия по разным причинам и без, поэтому с жильём проблемы. С большим трудом их определили в «Дом колхозника». Звучало романтично, хоть и несколько неопределённо. Потоптавшись по выставке, они поняли, что приехали зря, таких продавцов с товаром было до самой маковки, а вот с покупателями – проблемы, ни одного. Костя сразу сник, пояснив Тарабаркину, что тот вложил свои средства не в тот товар.

– Нужно было купить вагон водки, на сдачу сексапильных девушек для раздачи тестеров, – сокрушался он, на что Санька лишь усмехался, снисходительно поучая:

– Пристроим, не впервой, сейчас едем в гостиницу, завтра отбудем из славного Новгорода. Хотя можно денёк-другой задержаться, мне городишко нравится.

– Ничего себе городишко, миллионник, почти Новосибирск. Но меня одолевают тревожные предчувствия. Добром это не кончится. Может, сегодня же вечером уедем?

– Не дури, нам пора к колхозникам, посмотрим на их быт, приобщимся к земле, к тёплым коровкам, ласковым дояркам.

– Чует моё сердце, умрёшь ты не своей смертью, а при заплыве среди чужих подушек.

– Заманчивый вариант, согласен, но только проследи, чтобы на моём могильном камне было выбито: «Погиб смертью храбрых».

– Ага, и допишу, что захлебнулся дешёвыми духами в крепких объятиях.

3

На разбитом жигулёнке-копейке, пойманном на улице, они живо доехали до гостиницы. Перед ними было полубревенчатое здание, то есть снизу сложенное из кирпичей, а верхние пару этажей из брёвен. Деревянное короткое крыльцо, на пружинах крепилась перекошенная дверь. Она была массивной, как основы социализма, скрипучая, постоянно заедающая.

– Знаешь, Костя, – обратился к Шансину Тарабаркин, с интересом разглядывая здание, – мне кажется, что созидатели пропили кирпичи, когда строили эту богадельню.

– Всё может быть, скорее всего, здесь проступает твёрдая воровская рука снабженцев или руководства стройки. Наверное, они объяснили проверяющим, что дом для служителей серпа, должен обязательно иметь деревянные конструкции.

– Стало быть, жить нам в доме архитектурного направления арт-кантри, – Тарабаркин дёрнул дверь, и они оказались в тесном холле, где за высокой стойкой под настольной лампой разработки Родченко сидела уставшая злая женщина. Она тупо перекладывала бумажки из одной стопки в другую, шевелила губами, то ли считая листы, то ли проклиная работу. Услышав подошедших, она, даже не подняв головы, бросила короткую реплику:

– Мест нет, водки нет, есть только девки.

– А с девками дают номера? – радостно скалясь, облокотился на стойку Тарабаркин, выставляя свою куцую бородку вперёд и снимая шапку.

– Можно, только дорого.

– Мы согласны, цены нас не пугают, не такое видели, – Санька вытащил бумажку с направлением от администрации выставки, подал несговорчивой администраторши.

– Хм, так у вас распределение? – нахмурилась она, пододвинула к себе громадную книгу, начала в ней рыться. – Есть только шестиместные номера, но и там свободные места надо ещё поискать.

– Берём весь номер, – Тарабаркин уронил крупную купюру на стол перед женщиной, та молниеносно её смела. Косте почудилось, что у этой женщины вместо руки змея, похоже, кобра, такой выверенный точный бросок, и жертва, то есть купюра, схвачена.

– Надеюсь, хватит? – Тарабаркин кинул ещё одну купюру, отчего лицо женщины просветлело, перед ней озарился как минимум залитый солнцем путь к коммунизму. – Только к нам никого не подселять.

– Хорошие вы люди, – с чувством сказала она, – откуда будете?

– Из Сибири.

– Понятно, чалдоны стало быть, сразу видно не на жиденькой водице замешаны в отличие от столичных, – она была намного моложе, чем первоначально показалось. Каштановые густые волосы, мягкие черты лица, светлые глаза, отливающие то синим, то зелёным. От такого вида у Тарабаркина усы полезли вверх, поэтому Костя потянул его за рукав.

– Саша, сначала надо устроиться, а потом можно погружаться во всякие романтические глупости.

– Видите, какой у меня строгий соглядатай. И почему я его держу в партнёрах по бизнесу? Не пойму.

– Во как! – удивился Шансин.

Теперь оказывается они бизнесмены, но не успел он ничего возразить, как Тарабаркин легко двинулся в сторону номера, на прощание выразительно посмотрев на администраторшу и до неприличия вздёрнув брови. От чего она покраснела, широко улыбнулась, откинувшись на спинку кресла.

Второй этаж, где находился их номер, оказался длинным широким коридором с провалившимся местами полом, видимо не выдержавшим тяжёлой поступи суровых колхозников. У Кости сразу возникло устойчивое подозрение, что стены гостиницы красили ещё в первые годы после революции, краска давно стёрлась, оголяя причудливый древесный узор.

Когда они пытались засунуть ключ в разбитую замочную скважину, то из соседнего номера вышли две девушки в узких трусиках и ажурных меховых тапочках. Они шли спокойно, по-деловому обсуждая какие-то бытовые мелочи. От такой картины Костя с Санькой замерли, словно суслики у дороги, с интересом разглядывая полуголых. У одной грудь была небольшая, но округлая, богато засыпанная родинками, у другой немного бесформенная, но с дерзко вздёрнутыми большими сосками. Девушки даже не посмотрели на опешивших мужчин, а, продолжая беспечно беседовать, прошли в конец коридора, где свернули за угол.

– Неожиданный поворот истории, – чуть не захлебнулся словами Тарабаркин. – Костя, ущипни меня, может, мне это снится?

– Нет, – Шансин пришёл в себя и ткнул Саньку чемоданом, – давай скреби копытами, а то будем стоять на пороге до второго пришествия.

– Ты уверен, оно будет? – Тарабаркин попытался повернуть ключ. – Тогда я готов у дверей устроить пост наблюдения.

– Незачем, – Костя снова толкнул его чемоданом, – достаточно одной зелёной купюры и тебе приведут с десяток таких объектов для наблюдения. При дополнительной оплате даже бинокль подгонят.

– Мне тут определённо нравится, – бодро заявил Санька, наконец с трудом провернув ключ.

Войдя в обшарпанный шестиместный номер, Шансин загрустил, но Тарабаркину понравился простор, свежий воздух, постоянно проникающий через неплотно прикрытые окна.

– Расслабься, наслаждайся романтикой прошлого.

– Поясни.

– Мне номер напоминает общагу в колхозном амбаре, помнишь, где мы жили во время первой практики?

– Помню, – Костя мрачно бросил чемодан, устало сел на кровать.

– Приобщение к молодости всегда бодрит, а вот от тебя несёт стариковской прелостью, скукой и тоской.

– Согласен, теперь давай поспим чуток, потом ты отведёшь меня в ресторан, где я с наслаждением набью своё брюхо местными деликатесами. Надеюсь, мы сможем найти ресторан, не похожий на это чудо под гордым именем гостиница?

– Можешь не сомневаться, все лучшие заведения будут у твоих ног.

– Мы уже попали в лучшее заведение, – Костя уныло посмотрел на стены номера, побеленные непонятно в каком году. – Главное, богатый выбор, шесть коек, выбирай по вкусу, со скрипом, с проваленной сеткой, фигурной спинкой.

Он поочередно садился то на одну, то на другую, но Тарабаркин был весел, неутомим, а в предвкушении ресторана несколько возбуждён.

– Хватит трындеть, бросай шмотки, ложись спать. Я сейчас закажу себе прекрасный сон про деликатесы ресторана-премиум.

– И приснится тебе перловка, сваренная на воде, без соли, перца, но с толстой поварихой, курящей беломорину, грубо раскидывающей отвратительную мешанину по алюминиевым чашкам.

– Я слишком впечатлителен, ты сбиваешь меня с нужного направления, не жлобствуй, пожалей друга, лучше расскажи о гуриях, кои должны прийти ублажить мою плоть.

– Тебе это не грозит.

– Почему?

– По кочану, спи! – Костя разделся, забрался под колючее одеяло, пробурчав, что он вряд ли уснёт, но быстро засопел.

А Тарабаркин ещё долго вертелся, прогоняя яркий образ поварихи, предсказанной Шансиным.

– Вот, пёс смердячий, – тихо костерил Тарабаркин друга, – ведь в самом деле может присниться эта корова с беломором.

С этой мыслью он погрузился в мягкий сон. Повариха в самом деле где-то мелькнула, в нижнем белье с красными оборками, но лишь на мгновение. Её унесло железнодорожным потоком поездов под вокзальное объявление о следующей остановке. Но потом к Саньке пришла уличная проститутка из славного города Гонконга. Она долго жаловалась Тарабаркину, что косорылый Ху, её сутенёр, отбирает все деньги, а колготы купил на два размера меньше, теперь у неё сдавливает не только ноги с промежностью, но и душу. «Как в таких условиях работать?!» – плакалась она ему в жилетку, размазывая дешёвую косметику по лицу, но через мгновение он понял, что летит в бездну на каком-то космическом корабле с толпой безумцев. Вокруг кипела яростная паника, люди, не зная, что делать, кидались друг на друга, обвиняя во всех бедах, жестоко дрались. Ему стало жарко, он почувствовал такое одиночество, словно вокруг не было ни одной души, и вдруг кто-то обречённо сказал:

– Мы опустились ниже ада, пора посылать за помощью к нашему будущему поколению.

– Почему к будущему, а где же настоящее? – чётко услышал он свой голос с железными нотками возмущения.

– Настоящее мы уже пролетели, у нас его нет. Прошлое элементарно просрали, надежда только на следующее поколение.

– На их месте, – Санька вновь услышал свой голос, – я бы нам не помогал.

– Тогда мы пропали, – спокойно ответили ему. От этого голоса веяло уверенностью и безнадёжностью.

Толпа на миг замерла, но через секунду колыхнулась и вновь зашумела, закипели страсти, воздух наполнился выкриками, которые тут же преображались в видимые образы.

– Коммунисты, вперёд! – и вот молодые парни в кожанках с маузерами в руках проскакали на взмыленных лошадях, беззвучно открывая рты.

– Даёшь сверхурочный прокат! – На них хлынул поток раскалённого металла, но не обжигая, а обтекая и даже обдавая холодком.

Кто-то взвыл:

– Я не хочу умирать, я так мало прожил! – вокруг закружились цветущие яблони, среди которых маячило белое платье девушки с неясным лицом.

– Господи, не оставь нас! Господи, прости нам наши грехи! – с этими словами Тарабаркин проснулся.

Он лежал в кровати с железными набалдашниками на спинке, и подушка под его головой почему-то ему казалась чугунной, холодной и сырой. Он осторожно повертел головой, ощущение не прошло, тогда Санька поднялся и увидел Костю, побритого, приглаженного, возившегося с галстуком у зеркала.

– Тарабаркин, тебя не добудишься, – не отрываясь от своего занятия, заметил он. – Похоже накрыло приличной волной кошмара. Ты метался, кричал, стонал, пришлось на подушку воды налить, в надежде, что проснёшься, но ты её долго мусолил. Видимо, крепко забрало, а когда посмотрел на его бледное лицо, то с участием спросил: – Надеюсь, толстая повариха тебя не заграбастала? Больно тускло выглядишь.

– Лучше бы эта страхолюдия пришла, чем такие сны. Представляешь, приснилось мне, что я с толпой негодяев попал куда-то ниже ада.

– Тарабаркин, ты меня удивляешь своей феноменальной начитанностью.

– От этого греха я отучился ещё в десятом классе, не наговаривай.

– Тогда откуда у тебя такой сон, это ведь из нашего поэта Юрия Кузнецова, а в прошлый раз тебе привиделось из Германа Гессе.

– Не знаю таковых.

– Пора тебя в институты отдавать, на опыты.

– Почему?

– У тебя ментальная связь с творческими личностями эпохи, да такая сильная.

– Не знаю, что это такое, – с трудом приподнялся Тарабаркин, повернулся, посмотрел на мокрую подушку, пощупал её, – опасно лить воду, обмочиться можно.

– Пионерские байки, пора отвыкать, – улыбнулся Костя. – Давай вставай, нас ждут залётные гуси, затерянные в пахучей зелени, а также море вина с несравненными гуриями. Ты обещал.

– Сорок штук на каждого, – Санька сел в кровати, посмотрел на брошенные брюки, потряс головой. – Тяжела шапка кошмара.

– Для излечения духовной пустоты, а также изгнания кошмаров, есть проверенное средство, хоть и народное, но больно действенное.

– Ты про водочку?

– Про неё родимую. Как говорил поэт: «Пошёл и напился с тоски… Так русская мысль начинается».

– Вот-вот, пора приступать к мыслительному процессу, – пришёл в себя Тарабаркин, вскочил, порылся в чемодане, достал свежие носки, рубашку и кинулся в общественный туалет, громко вышагивая по коридору. Через пару минут Тарабаркин вернулся посвежевший, с бодрым взглядом, готовый к взятию не одного ресторана.

– Вперёд, мой верный друг! Нас ждут приключения, и пусть после нас останутся руины кабаков, но мы должны взять своё.

Костя не рискнул ему возражать, хотя последние слова его сильно напрягли.

«Ох, накликаем на свою голову беды, а может, не только на голову», – обречённо подумал он.

Они вышли на улицу, промозглая погода не располагала к прогулкам, но Тарабаркин настоял, чтобы чуть проветриться, оглядеться, определить устойчивые цели. После десяти минут молчаливого вышагивания по улицам, они попали на широкую площадь, за которой виднелась крепостная стена из красного кирпича.

– Люблю древности, особенно бастионы, – Тарабаркин кинулся через всю площадь, не обращая внимания на сигналы проезжающих автомобилей.

Костя не рискнул бежать за ним, два сумасшедших на площади, это уже слишком. Догнал он Тарабаркина у самой башни, где вывески об историческом памятнике перемежались с зазывающими рекламными плакатами. На одном красочно расписывались прелести ресторана, расположившегося на двух этажах исторического здания.

– Не зря бежал как гончая, – Тарабаркин ткнул пальцем в сторону рекламы, – мы попали в местную обитель чревоугодников.

Они выбрали третий этаж, где у одной стены расположился бар, в центре стояли столики, как и вдоль полукруглой стены. Над каждым столиком висел своеобразный козырёк, имитирующий крышу острога.

– Мне тут определённо нравится, – Тарабаркин сел на скамейку у стены и блаженно откинулся, прикрыв глаза.

Костя расположился на стилизованном стуле, грубом, сколоченном из древесных тяжёлых обрубков. Официант появился мгновенно, будто материализовался из густых сумерек зала.

– Что будете заказывать? Водку, селёдку, хлеб, огурцы? – снисходительно спросил он.

– Нам всё, что заслуживает уважения и внимания, – Санька по-барски глянул на него, одним пальцем приоткрыл меню. – Мы народ простой, из Сибири, если что, в лоб без разговоров въедем и тебе даже хозяева не помогут. Вывод напрашивается один: будь внимателен, подобострастен и тебе воздастся. Для людей, нас ублажающих, мы денег не пожалеем, мы не крохоборы.

Тарабаркин вытащил пачку крупных купюр, помахал ими в воздухе, что произвело на официанта неизгладимое впечатление. Он сглотнул слюну, непонятно откуда у него в руках оказались блокнот и полотенце.

– Для начала, я бы вам рекомендовал по расстегайчику, потом осетринки, чуть позже можно сделать дикой кабанятинки в брусничке.

– Кабанчика растили на ферме за городом?

– Помилуй Бог! – официант переломился, его брови взлетели, выражая чистосердечное возмущение. – У нас ресторан старых правил. Мы печёмся о своём имени. У нас останавливаются очень солидные люди нашего города, не говоря про гостей.

Костя невольно проследил за рукой официанта и увидел в центре группу молодых людей, сидящих за сдвинутыми столами. Они неспешно вели беседу, пили какие-то напитки, похожие на сок. Но главное, все были накачанные, в спортивных футболках, бритые. Это очень напрягло Шансина, поэтому, когда официант отошёл, он шепнул Тарабаркину, чтобы тот не сильно распоясывался.

– Похоже, тут собралась местная братва, могут ноги повыдёргивать.

– Не дури, – с превосходством барина произнёс Санька, – я сейчас разрулю.

– Может, не надо? – взмолился Костя, но Тарабаркин опрокинул первую стопки холодной водки, поднялся и пошёл к группе молодых людей.

– Господа, – вальяжно обратился к ним Санька, – я прибыл сюда с одной целью, покорить ваш городишко. Скоро он будет мой, по сему предлагаю вам оторваться за мой счёт. Можете заказывать всё, что душа пожелает, думаю для начала по холодненькой. Гарсон, – Тарабаркин крикнул бармену, – принеси господам по рюмке и мне подай.

– Не стоит беспокоиться, – заверил его крепкий малый, постарше сидящих, – мы спортсмены, питаемся соком и морковкой. За предложение особое спасибо, но мы откажемся.

– Как знаете, но Санька Сибирский никогда от своих слов не отказывается, вскорости вы убедитесь в этом, – Тарабаркин опрокинул стопку водки, поднесённую барменом.

Качки нервно переглядывались, но старший покачал головой, сурово поглядывая на особо ретивых. Неожиданно для них Санька ударил стопку о пол, та разлетелась на мелкие осколки.

– Гуляй рванина, мы из Сибири! – гаркнул Тарабаркин, развернулся и пошёл к своему столу.

После двух бутылок водки, Костю захлестнуло настроение друга, он также скакал по ресторану, блажил о взятии города. Подходил к каждому столику, бодая нависшие козырьки, отчего расцарапал голову. Пик наглости Шансина достиг, когда он увёл двух девушек от стола качков. Они были возмущены, но старший, сжимая кулаки, зверем смотрел на каждого, кто хоть как-то пытался проявить самостоятельность.

При разговоре с девушками, выяснилось, что они первокурсницы из местного университета, с биологического факультета. Последнее обстоятельство привело в неописуемое возбуждение Шансина, но когда Тарабаркин заявил, что перед ними великий ум, который изобрёл чудодейственное средство для спасения человечества, одна из них поинтересовалась: от чего?

– От одной из самых опаснейших болезней века, – не моргнув заявил Тарабаркин, – от желудочных энцефалитных клещей.

– Желудочных? – переспросил Костя.

– Да, и не скромничайте, за это открытие нобелевку, конечно, не дадут, но почётного профессора в Сорбонне – обязательно. Мне сегодня из Парижу уже звонили.

– И чем же вы лечите? – спросила чернявая.

– Пиретрумом, – Шансин подхватил линию Тарабаркина, – вернее, не чистым, его отборной модификацией. Надеюсь, вам в вашем заведении объясняли сложность метода отборной модификации, в основе которой лежит теория хиральности мира.

– Вот я о чём и толкую, – Тарабаркин схватил за щёки Костю и полез целоваться, но тот увернулся. – И заметьте, красавицы, не в меру скромен. Хоть его мозг рождает такие идеи, а я их реализую, что деньги к нам текут нескончаемой рекой. В прошлый раз этот мерин отказался от мерина, то бишь «мерседеса» последней марки, ему видите ли не понравился цвет.

– Да, – пьяно качнул головой Костя, – не люблю чёрный, мне нужен лазурный.

– Вот, – развёл руками Тарабаркин, – а мне расхлёбывать. Пришлось заказать.

Дальше всё пошло как на карусели – музыка, дорогие сигареты, коих принесли им ворох для пробы, нескончаемые блюда. Потом второй этаж ресторана, где Тарабаркин кричал на омоновцев, что он из Сибири, а завтра их ждёт губернатор, которому он приведёт известное светило науки.