Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

3

Вскоре в машине все заснули под мерное урчание «Запорожца». Кузов автомобиля прилично проржавел, отчего из многочисленных дырок поддувало, печка в машине не справлялась, но закутанные в одеяла, которые лежали в салоне, надвинув шапки на глаза, друзья мирно дремали. Страдал лишь водитель, Георгий Илларионович, и не только оттого, что спящие невольно нагоняли на него сонливость, но и от холода, ему в бок постоянно дуло, и как только он ни пытался прикрыться, через несколько километров с него сползало старое одеяло, обнажая бок боевой шинели. В конце концов наш полковник не только промёрз, но и простыл. Непрерывный чих, кашель, сморкание перекрывали храп, сопение спящих.

К позднему вечеру когда подъехали к Усуньчаку полковник уже вёл машину как сомнамбула. Остановились на краю посёлка, он откинулся на спинку сиденья и сказал, что дальше ехать не может, а грудь раздирает от кашля и боли так, что пора его хоронить в сугробе.

– Не надейся на геройскую смерть, – заявил Тарабаркин, – у меня в этом селении есть некоторые знакомства, в том числе лечебной направленности, подкатывай вон к тому крайнему домишку, там живёт знатный знахарь мужицких простуд и прочих недугов.

Полковник хотел возразить, но кашель сломил его волю. Он подкатил к калитке, Санька выскочил, открыл ворота и велел въезжать. На крыльце тут же появилась женщина, прикрывая плечи платком. Она мягким, но сильным голосом спросила:

– Кого это мне принесло под самую ночь?

– Это я, Пелагеюшка, – крикнул Тарабаркин. – Не забыла своего сорванца?

– Ой, Шурик, ты ли это?! – хозяйка шустро спрыгнула с крыльца прямо в объятья Саньки. – Как же я могу тебя забыть, касатик ты наш.

– Ого, какие отношения! На самом высоком уровне, – удивился старик Цитатник.

– Я к тебе с просьбой, – Санька мягко отстранил женщину. – Наш друг, товарищ, соратник по борьбе с бездорожьем, Георгий Илларионович, получил серьёзные ранения в виде тяжёлой простуды. Нужна беззаветная помощь ласковой отзывчивой души.

– Шурик, когда я тебе отказывала? – широко улыбнулась Пелагея, поправляя пышный бюст. Её шуршащие юбки ввели старика Цитатника в состояние лёгкой прострации, он потянулся к большому дородному телу, закатив глаза.

– Так, Видлен Афанасьевич, – Тарабаркин твёрдой рукой отстранил Цитатника. – Вы здоровы, как племенной бычок, берегите силы, вам ещё общаться с Драперовичем, оттачивайте свои цитаты, готовьте лозунги. Я, дорогая Пелагея, хочу отдать в твои руки самого драгоценного члена нашего коллектива, вождя, настоящего полковника, – он быстро махнул Шансину, и тот стал помогать Илларионычу.

Краснощёкая Пелагея, как увидела большого мужчину, стала нервно прибирать свои кудряшки под цветастый платок, легко подскочила к Косте, подхватила с другой стороны полковника, заворковала, словно голубка на жёрдочке. Илларионович попытался освободиться, но лишь смог оттолкнуть Шансина. Пышнотелая блондиночка не выпускала такого видного мужчину из своих рук. На крыльце он смог её немного разглядеть. Круглое лицо, светящиеся глаза, зеленоватые, с коричневыми крапинками, царапучие, как кошачьи лапы, льняные волосы рассыпались по плечам, когда она зацепила платком за какой-то гвоздь в прихожей. И тело, мягкое, манящее, с запахом лаванды.

Илларионыч вдруг обмяк, полностью лёг на её руки, ласковые, но сильные, быстрые. Пелагее на вид было лет пятьдесят, и, как потом рассказал Санька, она уже лет десять во вдовах ходила. Бабка её, известная во всей округе травница, а злые языки поговаривали, что она ещё и ведунья, так вот бабка обучила её своему ремеслу, теперь Пелагея лечила травами хворых да хромых, но особенно любила врачевать мужиков.

– Имей в виду, – Тарабаркин ласково погладила её по круглому заду, – перед тобой стоит очень серьёзная задача, ответственная, можно сказать, правительственного значения. В кротчайшие сроки поставить на ноги нашего мыслителя, мы без его отеческой руки, как беззащитные овцы, каждый волчара может схавать. Понятно?!

– Ой, Шурик, ты же меня знаешь.

– Поэтому привёл к тебе полковника на излечение, только не переусердствуй, мужику уже под семьдесят.

– Самый смачный возраст, – облизнулась Пелагея.

– С Илларионычем разобрались, а случаем ты не знаешь художника Драперовича?

– Кто же не знает, этого малохольного мазилу.

– Как до него добраться?

– Погодь, – она выскочила на крыльцо, быстро перебежала двор, затем улицу и скрылась в соседнем доме. Через некоторое время она вытащила из дома сонного мужика, подвела к Тарабаркину.

– Вот, Шурик, помнишь Федьку, в прошлый раз ты его засранцем обозвал, и всё норовил зуб выдавить.

– Как же, помню.

– О, Санёк, – оживился мужик, встряхивая пепельным чубом.

– Короче, Федька, заводи свой пепелац, отвези людей по адресу.

– Понял.

Поплутав по паутине улиц в центре посёлка на старом грузовичке, основательно промёрзнув в кузове, наконец в одном из тупиков нашли дом, в котором должен обитать Драперович. Это был двухэтажный деревянный барак, наполненный густым, застоявшимся запахом старости, запахом спрессованных грехов прошлого, пропитавший каждый ржавый гвоздь в прогнивших досках. Сунулись в первую квартиру, в которой дверь была открыта, и наткнулись на сухого старика, тот сидел на краю кривоногой кровати у печки, переворачивая влажные подушки с застиранными мелкими васильками, похожими на голубиные следы на матовом снегу. Сразу стало понятно, что спрашивать его было бесполезно, и они уже было собрались двигаться дальше, как из-за шторки, отделявшей угол у окна, высунулось конопатое личико мальчишки. Он задорно оскалился, хитро сузил глаза, проговорил:

– Никак к художнику Володьке причалили? Так он живёт строго над нами, выше этажом.

Не успели они выйти из комнаты, как пацанёнок кинул им во след:

– Коли начнёте пить, принесите мне конфет и колбасы, а то я с этим дедом цельный день не жрамши, а вы сейчас начнёте топать ногами да глотки драть, как мартовские коты, мне с голодухи не уснуть. Понятно?

– Чего тут непонятного, – весело ответил ему Тарабаркин. – Информация исчерпывающая, пояснений не надо, вот как распакуемся, товар для откупа доставим.

– Мне откупа не надо, – нахмурился малец, – мне поесть принесите.

– Не беспокойтесь, молодой человек, – поднял руку Цитатник, – дядюшка Видлен проследит.

– Вот суматошные, да ещё имена придурошные, – донеслось уже из-за шторки.

На втором этаже стены, за которыми должен был обитать Драперович, были исписаны мелом, красками, обклеены газетами, а на потолке роковая голая женщина с тремя грудями была выписана мастерской рукой художника. Остальное, в том числе комментарии, явно было оставлено почитателями его таланта. За незапертой дверью была навалена куча разнообразной обуви, поверх которой лежал бюстгальтер невероятного размера.

– Верной дорогой идём, товарищи! – крикнул Тарабаркин, перепрыгивая через этот хлам.

Он сразу попал в большую комнату, вдоль стенок стояли три кровати, в центре на высоком стуле возвышался Драперович с кистью в зубах, другую он держал в руке и выводил детали женского лица на холсте. Рядом с ним на столе стоял стакан, к которому была прислонена мятая фотокарточка. Понятно, что сейчас он работал над халтурой. Художник Володя повернулся, увидел Тарабаркина, отпрянул и кистью почему-то перекрестил себя.

– Привет, бродяга! – заорал Санька. – Брось свою кисть, а то, когда будешь меня лобызать, можешь сотворить нежданчика в виде мирового шедевра изобразительного искусства, только моя физиономия не совсем подходящая замена холсту.

За Тарабаркиным появилась радостное лицо Цитатника, он искренне обрадовался художнику, проскочил под поднятой рукой Тарабаркина и обхватил голову Драперовича, прижав её к груди, чмокнув в маковку.

– Живой! Невредимый! – запричитал старик Вид-лен. – Как мы тебе рады!

Его с трудом оторвал от художника Шансин, приобнял, потом похлопал по спине, добавив:

– Привет, старик! Вот и добрались до тебя.

– Правда с небольшими потерями, Илларионович простыл, мы его оставили у Пелагеи.

Кисть вывалилась изо рта Драперовича, он присвистнул, икнул, глянул на них рассерженной вороной, холодно проговорив:

– По этому поводу надо выпить. Кто пойдёт со мной в магазин?

– С тобой мы можем пойти все и на всё! – из Вид-лена эта фраза выскочила как лозунг на маёвке.

– Учитывая гробовой, могильный приём, – Тарабаркин снял шубу, скинул на кровать шапку, – я остаюсь сторожить дом, а вы дуйте втроём. И не забудьте про юное дарование с нижнего этажа, вернее про его заказ.

– Можешь не беспокоиться, – благодушие старика Видлена расплёскивалось во все стороны. Он вновь ласково смотрел на Драперовича, но тот быстро вскочил, накинул пальтишко и потащил их на улицу.

Тарабаркин остался один, он решил осмотреть новое обиталище художника. Как это ни странно, но за следующим дверным проёмом он обнаружил кухню, а за ней ещё одну комнату, но чуть поменьше. С трудом нащупав выключатель, он включил свет и обомлел. Драперович не лукавил, он точно этот месяц непрерывно работал, вдоль стен комнаты были выставлены картины. Причём художник рисовал всё – от горных пейзажей с рекой Бией, до портретов. Последних было очень много, некоторые были просто превосходны, особенно небольшой портрет женщины, с истончёнными руками, всклоченными волосами, с безумно уставшими глазами.

У одной стенки он увидел большое полотно обнажённой пышной Пелагеи. Она вульгарно выгнула спину, отчего её голый дородный зад выдавался на первый план и был похож на пухлую подушку. На одной её половине художник тщательно изобразил ценник, на котором можно было прочитать что-то про магазин уценённых товаров, чуть ниже красовалась этикетка с бутылки водки местного разлива. Сама Пелагея алчно смотрела с холста, сдавливая правую грудь мясистыми пальцами.

Санька невольно сплюнул, повернулся и уже собрался уйти из комнаты, как его осенила одна мысль. Все картины были написаны в какой-то странной технике, вроде похожей на Драперовича, но было в них нечто таинственное. Он невольно придвинулся к одной из картин, долго рассматривал детали, пока не заметил, что она прокопчена. Так вот почему в комнате так сильно пахнет гарью, промелькнуло у него. В это время в соседней комнате зашумели, Тарабаркин двинулся на голоса.

Раскрасневшийся на морозе Драперович уже выкладывал на стол яства, покрикивая на Шансина и Цитатника, раздавая ценные указания.

– Слушай, гений, – обратился к Драперовичу Санька, – отчего у тебя в соседней комнате пахнет гарью и картины будто покрыты копотью от деревенских труб? Новый метод освоил, авангардное направление формируешь?

– Ой, не хами, – отмахнулся от него Драперович, – пожар был у меня, небольшой, задымилась постель. Старая моя беда, бычок уронил.

– А что, новое направление, мглистый стиль, картина создаётся с помощью задымления от старого матраса.

– Не лей мне гадость на душу, сам ещё не отошёл от случившегося, столько работы, и всё коту под хвост. Сейчас вот сижу халтуру делаю, надо денег собрать, ремонт комнаты оплатить.

– Кстати, коллеги, – Тарабаркин взял бутылку с водкой откупорил её и, разливая по стопкам, рассказал одну историю. – С нашим художником всегда происходят странные события, многие из них мистические, а некоторые мирового уровня. Выпьем, за его здоровье! – он чокнулся со всеми, опрокинул стопку. – Нашего Владимира Драперовича знают многие люди различных профессий. Как-то раз наш гений умудрился сдружиться с одним космонавтом, не буду называть его имя, он надеется ещё не раз слетать в космос. А наш самозабвенный Володя познакомился с ним на берегу Чёрного моря, а заодно и со специалистами из ЦУПа. Напоминаю неучам, что данная аббревиатура расшифровывается как Центр управления полётами, понятно какими. И вот нашего космонавта отправляют на орбиту в многомесячное путешествие среди звёзд. Тяжёлая работа, надо вам сказать, нервы на пределе, и он слёзно просит рассказать ему что-нибудь ободряющее, весёлое. А перед этим одному спецу из вышеназванного Центра позвонил Драперович вот с каким вопросом: мол, в прошлую ночь, приняв излишнюю дозу бодрящего напитка, он уснул с сигаретой во рту, как обычно не раздеваясь. На последнем обстоятельстве хочу заострить ваше внимание. Утром он нашёл эту же сигарету, почти выкуренную, в трусах, в которых было дырок, что в твоём дуршлаге. Вроде ординарная ситуация, хорошо хоть не погорел, однако, самое пикантное, – брюки были абсолютно целыми, ни дырочки, ни вырванного лоскутка, но трусы с прилегающей растительностью с известного причинного места пострадали. Высоколобый спец не смог найти объяснения столь неожиданному явлению, рассказал эту историю космонавту, болтающемуся в космосе. А вы ведь понимаете, что все переговоры с нашими космонавтами прослушиваются и тщательно записываются иностранными разведками. Представляете, каково им было? Ведь невероятно трудно понять смысл сказанного. Невольно приходит на ум выступление нашего полоумного генерального Никиты на трибуне ООН, когда тот стучал каблуком и кричал, что мы ещё покажем вам кузькину мать. Тогда не один год враги работали, чтобы понять, что за военную систему придумали эти сумасшедшие русские. И тут история повторяется. Они ведь пару институтов открыли, чтобы разобраться в хитроумной системе ПВО имени Драперовича, а то что это должно быть ПВО космического уровня никто из них не сомневался. А Драперовича штаны во все стороны равны! – молодым козлом он пропел последние слова.

– Вот откуда такое трепло рождается? – передёрнулся художник.

 
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда.
Как жёлтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
 

Шансин прочитал стихи Ахматовой, поднял стопку:

– За творческие личности, способные украсить наши безрадостные и даже где-то серые будни.

– Не успели приехать, а уже надоели своей пошлой банальностью, – передёрнулся Драперович.

– Почему банальностью? – шумно возмутился Тарабаркин. – Мой восторг твоим творчеством кристально чист. Помню, у тебя была картина, групповой, так сказать портрет оголённых натурщиц, мне она очень нравилась, особенно название.

– Название так себе, – художник зарделся от похвалы, – ну «Милые потаскушки», что тут особенного?

– Не уничижай себя, современный постмодернизм должен иметь своих кумиров, тем более у тебя её сразу же купили. В какой галерее она висит?

– В местной бане, – мрачно отмахнулся от него Драперович.

– Опять-таки принялся принижать себя и своё творчество? Что за пессимизм, баня по уровню посещений, а также по степени просвещения, приравнивается к любому музею, можешь спросить любого министра культуры или образования. Не стоит так недооценивать наши государственные институты. – Тарабаркин говорил настолько серьёзно, что вызвал смятение не только в душе художника, но и Цитатника.

– Кстати, – Санька выловил крупного груздя из банки, кинул его на тарелку, плюхнул сверху ложку сметаны и спросил, – там у тебя есть очень интересный портрет женщины с сиренью. Очередная милая потаскушка?

Драперович побледнел, взял вилку. Шансин быстро перехватил его руку и заорал на Тарабаркина:

– Заткнись, балабол! Цитатник, налей воды!

Старик от испуга вместо воды плеснул в стакан водки, протянул художнику.

– Если ты ещё хоть раз… – прошипел Драперович, но увидел стакан, опрокинул, бросил вилку на пол, рухнул на кровать и уткнулся носом в подушку.

– Эх, ты! – Видлен с укоризной посмотрел на Тарабаркина.

– Прости, – поперхнулся Санька, сел рядом с художником, положил ему руку на спину, – я ведь не со зла, а портрет мне очень понравился. Я, может, так хотел высказать свой восторг. Я, может…

– Помолчи, – оборвал его Шансин.

4

Боже! Как мне хочется работать на благо России!

Светлый князь Олег Константинович

После Нового года в опохмелившейся стране настал очередной период гона политических деятелей, то есть выборы. В преддверии заветного дня политические страсти в стране накалились до предела и стали подниматься в небеса, выше Луны, преобразуясь в космические потоки, отражающиеся от некого вселенского зеркала и ниспадающие на Землю, вселяя в людей безумство, хрустящую лёгкость вафельных костей, безрассудство и чесоточную любовь к лозунгам, общественным выступлениям, маршам за толерантность и прочим гадостям.

Один из лучей пробился через мглистое небо Алтая, упал на сугроб в центре Усуньчака, отскочил футбольным мячиком от бесстыжего в своей белизне снега и влетел в форточку, под которой стоял Тарабаркин, безучастно смоливший цигарку, стараясь не впасть в меланхолию.

Первоначально у Саньки щёлкнуло колхозным рубильником в районе затылка, потом на всю мощь прожекторов включилось озарение. Он стал отливать зеленовато-жёлтым, как болотная гнилушка на старом пне. Драперович от увиденного с испугом приложил к щеке донышко пустой бутылки, а Шансин дрожащими пальцами включил дополнительный свет в комнате. Осветились дальние углы, Тарабаркин пристально стал вглядываться в них, словно увидел нечто пугающее, свечение его тела медленно угасло, но оставались ещё отблески в глазах. И тут его лицо просветлело, он вскинул голову, радостно заявив:

– Пора приступать к борьбе за справедливость и всеобщее счастье!

– О! – взвыл Костя. – Я больше пить не могу, а в магазин пусть идёт Володька.

Драперович, не убирая пустую бутылку от лица, зло скосился на Шансина и, утробно прорычав неудобоваримое, закрыл глаза.

– Будем организовывать новую политическую партию, – не обращая на них внимания, торжественно объявил Тарабаркин.

Драперович оторвался от холодного стекла и нехотя собрался идти в магазин, но Саньку уже понесло в потоке мыслей, обломков слов, брызжущей слюны. От возбуждения он рванул на себя дверку гудящей печки, достал оттуда голой рукой горящий уголёк, прикурил и, не замечая дымящихся подпаленных пальцев, кинул уголёк обратно в топку. Комната наполнилась запахом палёной кошачьей шерсти, острым привкусом неминуемой опасности. Косте даже показалось, что запах был дьявольским, из преисподней. Тарабаркина понесло с такой скоростью, что за ним уже было не угнаться. От его бурного потока слов Драперович зарылся в подушки и неожиданно для себя уснул, а Санька, как колхозная молотилка, выдавал на гора зёрна политической праведности, способной увести континенты, разрушить цивилизации, затмить вселенные.

– Пора заняться реальными делами, пора раздвинуть масштаб нашего мышления. У нас на сегодняшний момент правят посредственности, не видящие дальше своего золотого унитаза, получившие громадную власть, подкреплённую чудовищными ресурсами. Они начинают шалеть от вседозволенности, а безумная пропасть безграмотности пожирает их мелкие благие намерения, они утешают себя дорогими игрушками, не понимая предназначения государства, а оно заключается в одном – служить простому человеку. Поэтому наипервейшая задача для нашей страны, вернее, проживающего тут народа, это определиться с национальной идеей. В поисках последней мы блуждаем не один век, по перепутьям и весям. Умудрились потерять уйму народа, спалить бездну средств из казны, заодно присовокупив к потерям собственные медяки, каждый раз оставаясь с горбушкой хлеба да в драных портках, но гордые собственными победами, которые присвоили себе чужие, ухмыляющиеся личности. Всякий раз находятся у нас ушлые мордовороты, жирно наживающиеся на народных поисках, умыкающие немереные богатства непонятно куда. Нам нужна ясная как день идея, простая, как оглобля. Нужны кристально чистые люди, несущие в массы эту идею, дабы в ближайшие годы своротить горы и погрузиться в блаженное расточительство сытой неспешной жизни. Нам нужны непогрешимые личности, готовые воткнуть эту оглоблю в ненасытное горло чиновников и олигархов, чтобы они, как куски мяса на шампуре, вертелись куда укажут, чтобы наконец перестали помыкать народом. И заметьте, при этом нужна определённая степень свободы, лёгкость в восприятии нового, бесшабашность, порождающая дерзость, направляющая нас к звёздам.

– Как-то сильно отдаёт демагогией. По-моему, мы уже это не раз проходили, но каждый раз оказывались в глубокой жо… – не успел Шансин закончить свою мысль, как Тарабаркин возмущённо его оборвал:

– Мнение гнилой интеллигенции нас не сильно волнует, вы ещё в девятнадцатом веке доигрались с революционерами, бросающими налево и направо бомбочки. А потом организовывали выступления в поддержку борцов с самодержавием, коих отправляли отдыхать на царскую каторгу.

Тут встрепенулся старик Цитатник, похожий на петуха с насеста.

– Как вы смеете порочить наше славное прошлое?! – хрипло крикнул он.

– Смею и могу, – категорично перебил его Санька, – располагая на это абсолютным правом обманутого вкладчика, растерявшего не только родительский капитал, но и кучу родственников, сгнивших на уже революционерских рудниках, коммунистических лесоповалах и оросивших собственной кровью не одну стенку. Могу, как человек, которому внушали страх с малых годов, который осязал эту громадную машину красного государства по ломке человеков. Извините, товарищ Видлен Афанасьевич, к вам не приходили интересующиеся? Забыли, где и при каких обстоятельствах сами родились? Вы запамятовали, что ваша семья была в числе первых поселенцев на неподнятой целине? Это когда было? Нет, это не при Брежневе, да не жмурьтесь, вы не кот на печке, а было это в тридцать втором, тогда уже встал вопрос об освоении новых земель. И что ваши партийные начальники надумали под руководством вождя всех народов товарища Сталина? Ах, опять упустили из виду! Напомню, они из средней полосы России выслали свыше пятидесяти тысяч крестьянских семей. Вывезли как уголовников, хоть они и безвинны, в вагонах для перевозки скота, да и были они для нашего тогдашнего правительства скотом. А это почитай свыше четырехсот тысяч человек. Первое переселение на целину, причём русских, потом будут другие народы, это была грандиозная репетиция. Нет, их не судили, на них не заводили обвинительные документы, поэтому они не вошли в уголовную хронику советского государства. А сколько умерло в первый же год твоих братьев и сестер? Младшему, кажется, было всего лишь три года. Вот какая радость ему привалила, от голода и холода, на руках обезумевшей матери, спасибо партии родной за счастливое детство! Вы уже родились, когда ваши родители хоть немного освоились на новом месте. Но их страх перед жерновами этой машины был настолько велик, что они вам привили дикую страсть к классикам марксизма, ленинизма и сталинизма. Они вам внушали, что их никогда не судили, они никогда не были даже свидетелями, потому что свидетелей потом убирали.

– Я… мне… у меня… да было, но это давно, и это ни о чём не говорит, – Цитатник сник, опустил голову, сжал руки. Его пробивала мелкая дрожь. Потом он поднял голову и выкрикнул: – Великий Сталин войну выиграл!

– Не надо путать народ с псевдоэлитами любой окраски – борясь с сухостоем, можно вырвать живые побеги. Наш народ великий, вынес на своих плечах столько страданий, создал столько, что весь мир содрогнулся, а ведь сделал бы ещё больше, если бы в него не вливали вёдрами страх, не косили бы талантливых, умных, и… в общем, советую мне не перечить, не уподобляйтесь нынешней молодёжи, эдаким диванным экспертам, которые сейчас возносят великого кормчего. Не забывайте свою историю, потому что те, кто её не помнят, повторяют старые ошибки. И не воспринимайте её однобоко, вредно, спать будете плохо. Не забывайте, что возрождение кровавого кумира происходит на фоне деятельности нашей либеральной общественности, которая подпитывается вражьими голосами и, как ни странно, нашим же действующим правительством. Им нужны такие деятели, чтобы дискредитировать любые демократические порывы в стране, они кивают на этих маргиналов и спрашивают: мол, вы этого хотите, получить новых комиссаров, только поющих под дудку из-за бугра? Деятельность правительства создала ситуацию, когда очень большая часть населения живёт в нищете, другая без будущего, про незначительную жиреющую я не говорю. Поэтому многим хочется твёрдой руки, а кто у нас был кремень? Но основное уже забыли, в первую очередь не помнят цену, которую пришлось отдать народу. Невольно хочется привести слова Николая Устрякова, был такой оппонент Сталина, помните, как он говорил про вашего вождя и про вашу партию? Конечно, нет, вы даже имени такого не знаете, а он ведь в точку попал, за что в своё время был объявлен японским шпионом. Так вот, в целом он писал, что у партии к концу двадцатых годов не осталось ни одного идеолога, ни одного теоретика, ни одного публициста. Ни одного! Поразительно ловкими манёврами ваш вождь, то есть к тому времени оформившийся партийный диктатор, завершил процесс формальной дереволюционизации, всеобщей мамелюкизации правящего строя. Прощай, допотопный… сиречь подлинный революционизм! Да здравствует усердие вместо сердца и цитата вместо головы! Каково?! А ведь наше нынешнее правительство именно такое и есть! Все близстоящие смотрят в рот руководителю, яростно выражая свою приверженность, усердие, с головой набитой лозунгами, лживыми сентенциями, готовыми по мановению верховного бежать сломя голову, при этом не забывая про свой карман. Результат налицо, возник клан неприкасаемых, для которых закон не писан, а конституцию, как кусок туалетной бумаги, можно помять в мгновение ока под радостный крик, что давно пора, застоялась. И вновь идёт процесс перманентной дереволюционизации, замена демократии на автократию, под мудрым взглядом с экрана и организованные крики – всё во благо стабильности, пусть нищенской, но всё же. А главное – стабильность верхушки. Но тот же Устряков, как истинный патриот, всегда говорил, что надо обязательно работать на Отечество – строить, лечить, учить… Потому что власть меняется, а Россия остаётся. Вот так! Об этом наш народ не только помнил и помнит, а внутренне осознаёт, поэтому, какой бы человек ни был партийной принадлежности, он всегда стоял за свою Родину, чем и пользовались верховные большевики, – как мудрый учитель, Тарабаркин смягчился, увидев волнение старика. – Один из чудесных поэтов сказал, что «наши красные матросы, создавая царствие небесное на земле, увлеклись, своевременно не почувствовали, что тешат сатану». И не стоит всуе произносить его имя. Вы не думайте, я не осуждаю простых коммунистов, они ведь положили свои жизни на благо Отечества, но они также обмануты. Меня всегда удивляла желание наших людей иметь крепкую руку. Я не удивлюсь, если у нас с лёгкостью фокусников переиначат конституцию и утвердят вечного президента, не заметив, как мы вновь окажемся в яме культа одной личности. И неважно, какого цвета будет режим – красный, зелёный… Хотя чаще они все серого цвета, самого чудесного, его легко выдать за любой. Например, внушить, что серый цвет может быть разных оттенков, объявить всенародный референдум, а потом утвердить. Вы лучше выслушайте меня до конца, потом уж возражайте и цитируйте. Я предлагаю создать партию свободных людей, которым не чуждо, способным с лихой бесшабашностью идти на слом старых устоев, могущих крушить привычное, создавать новое.

– Как я понимаю, ты метишь на место нового идеолога эпохи? – спросил Костя. – Ладно, с этим я могу согласиться, твоя кандидатура не столь уж и плоха на фоне наших одиозных личностей прошлых эпох, не говоря про нынешних, но товарищ новый вождь, объясните мне, что такое люди, которым не чуждо.

– Всё! – Тарабаркин задрал нос, поглядывая на Шансина с превосходством нового оракула.

– Повторюсь, мы уже проходили подобное, а которым не чуждо созвучно с булгаковским Шариковым.

– Не перечь, не придирайся к мелочам, нам необходимо для начала продумать структуру партии. Начать надо с названия.

– Постой, – замахал руками Шансин, – а что делать с идеей? Ты её так и не озвучил.

– Для этого и создаётся партия, чтобы в бурных дебатах рождалась истина, а в горниле бытового шума она закалялась. Все остальные партии пытались сразу оформить свои взгляды, что приводило их к волюнтаризму, деспотизму, демонизму…

– И онанизму, – неожиданно проснулся Драперович, скинул с себя подушку, поднялся, свесил ноги с кровати, очумело рассматривая вновь рождённого вождя.

– Замечание верное, но это относится уже к стадии старения партии, а сейчас мы молоды, готовы к подвигам, готовы сеять вечное, доброе…

– Выпить у нас ничего не осталось? – художник нещадно тёр свою впалую грудь.

– Дельное предложение! – воскликнул Тарабаркин. – Предлагаю ввести партийные взносы, литр водки с носу или четыре бутылки портвейна.

– Можно вермута, – добавил Драперович.

– Не возражаю, – по-барски согласился Санька. – Также я предлагаю сделать председателем нашей партии всем известного художника.

– В Усуньчаке один художник, остальные жопорукие неучи, – ревниво заметил Драперович.

– Тебе и быть председателем!

– Генеральным секретарём!

– Президентом!

– До президента надо ещё дойти, – Тарабаркин принялся мерить шагами комнату, новые горизонты предстали перед ним во всей наготе, отчего он сильно возбудился и жмурился, как кот на солнышко.

– А какое название партии? – с интересом спросил Видлен, он тоже оживился, ему нравились речи Тарабаркина, он уже потянулся за ним.

– Партия свободных людей! – бросил Тарабаркин.

– Избито, – усмехнулся Шансин, – коряво, заштамповано, чистый канцеляризм с прыщавым юношеским запалом.

– Тогда вольных людей, – Санька стал немного паниковать.

– Ага, вольных каменщиков, – сарказм Шансина убивал предложения Тарабаркина, как дихлофос надоедливых мух.

– Вольные, свободные, – заворчал Драперович, – по мне, все они разгильдяи.

– Гениально! – заорал Тарабаркин. – Броско, точно, прямо в десятку! Разгильдяи России! Ведь это политическое будущее нашей многострадальной родины, притихшего народа, измученного очередями, демагогией партийных мракобесов…

– Плоско, – Костя был неумолим, а Тарабаркин нервно реагировал на каждое его замечание. Он после каждого слова Шансина, метался по комнате, как загнанный в клетку зверь.

– Правильное замечание, товарищ! – неожиданно возбудился Цитатник. – Предлагаю «Распиндяи России»!

– Видлен Афанасьевич, вы превзошли себя, снимаю шляпу и прочие вещи, дабы выразить своё восхищение. Думаю, нашему председателю стоит предложить вам какой-нибудь министерский портфель в будущем правительстве.

– Я согласен на министерство пропаганды, – загордился Цитатник.

– Отдаёт геббельсовщиной, уймитесь, великий старец, доведёте нас до Нюрнберга, – строгость Кости была неумолима.

– С этими господами нам не по пути, я с вами согласен, тогда пусть будет министерство печати, – таким счастливым никто не видел старика Видлена.