Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

– Ой, да бери уж, – тяжело качнул головой Драперович, – только выпить принеси.

– Отлично, я пошёл в магазин, – загадочно улыбнулся Видлен, в его движениях появилась какая-то неторопливость, отражающая собственное величие.

– Колбасы с хлебом возьми, а то опять впустую, давиться твоей водкой, – заворчал Шансин.

– Не хлебом единым, как говорится, – Цитатник вздёрнул кулак вверх. – Рот фронт, мы не сдаёмся, а эти сволочи не пройдут!

– Хорошо, дело пошло, – Санька сунул руки в карманы штанов, стал раскачиваться на пятках стоптанных туфель. – А секретарём при нашем председателе я предлагаю Шансина Константина, по совместительству пусть ведает ревизионной комиссией. Он так много знает, пусть свой нос суёт в нужные для дела бумажки.

– Знаете что! – вскочил Шансин, но Драперович жалобно попросил его сильно не топать, отдаётся в голове.

– И потом, – добавил он, – почему бы не попробовать? Корову не проиграешь.

– Я больше боюсь за свою голову.

– Она всё равно у тебя не при делах, тебе сколько раз предлагали уехать из этой страны, чтобы ты нормально жил и по назначению пользовался ею. Так что, давай, попробуй на новой стезе, смотришь, сработает во благо родины, – подхватил Санька, хитро посмеиваясь.

– Ладно, – хмуро согласился Шансин, – шоу кри-возубых начинается, покупайте билеты, запасайтесь попкорном, семечками.

– Не оскверняй светлое, лучше подумай о новом гимне для нашей партии, – Тарабаркин смотрел поверх оконной рамы, видимо, уже пред ним предстали проспекты, увешанные лозунгами, с идущими женщинами.

– Это не ко мне, – отмахнулся Костя, – вот если развести партийных глистов, пожалуйста.

– Зачем? – брезгливо передёрнулся Драперович.

– Надо же как-то отличать своих от чужих, потом, может, нам ещё в подполье придётся уходить, а тут такая метка.

– Кончай свои биологические изыски, меня и так тошнит, – у художника зачесалось где-то чуть ниже спины.

– Партийные глисты – это свежо, необычно, хотя немного отталкивает, мы об этом потом поговорим, когда власть к рукам приберём, – деловито сказал Тарабаркин, не отрывая взгляда от окна. – Про гимн я тоже преждевременно заговорил, но вот лозунги нам нужны сейчас. Садись Костя, бери бумагу, начнём записывать. Пока что будем принимать любые, потом отбросим ненужное. Вот мне в голову пришёл первый лозунг, такой сильный, характерный, отражающий суть нашей партии. Послушайте, как вам? – Он вскинул руку в сторону стены и завопил: – Свободу возлияниям!

– Неплохо, – мрачно согласился Шансин. – Тогда надо взять и моё: право на долбопрудство!

– Всем по муссалам! – подхватил Драперович.

– Очумели, – растерялся Тарабаркин. – Вы что тут устроили цирк с кривлянием?

– Любая политическая борьба есть кривляние партий в русле пошлых обещаний, кои не выполняются, – рассмеялся Костя, – а мы любой из вышеупомянутых лозунгов можем легко выполнить.

– Правильно, – одобрил новый председатель партии, – мы должны отвечать за свои слова, а по мусса-лам – да завсегда.

– Кстати, – Тарабаркин подошёл вплотную к Драперовичу и, глядя ему в глаза, как железный Феликс, спросил: – Володя, какое у вас отчество?

– Ильич, а что?

– Вот это поворот, – присвистнул Шансин, поёжившись.

– Председатель партии «Распиндяи России» Владимир Ильич… Драперович. Ведь, правда, лихой поворот истории, – от восхищения у Тарабаркина свело дыхание.

– Первоначально в виде трагедии, а теперь в виде фарса.

– Всё в наших руках, мы должны избежать фарс, нам нужны реальные…

– Сегодня ты об этом уже говорил, верно, Владимир Ильич? – Костя склонил голову над хмурым художником. – Поэтому я предлагаю ещё один лозунг: каждому бобру по дереву, чебаку по червяку!

– Чиновников в общую очередь! – выкрикнул вернувшийся из магазина старик Видлен, потрясая продуктовой сумкой.

– Раз так, – возмутился Тарабаркин, – тогда как вам такой лозунг: чистую воду в бассейны, крепкую водку на прилавки!

– Верно! – подхватил Костя. – Прекратить эксплуатацию карасей!

– Причём немедленно! – живо согласился с ним новый министр печати.

– Таксистам – свежих путан! – новый председатель партии, кажется, вошёл во вкус. – А также: вы ответите за всё на свете, за газ и за воду тоже!

– Отлично! Смотрите, как идёт наша работа. В общем, я согласен отвечать за идеологическую составляющую партии, – Тарабаркин был доволен. – Поэтому: всех вперёд, многожелающих в зад!

– Многожёнство в партийные ряды, а жаждущих в очередь! – Драперовича трудно было сбить с верного пути.

– Что ж, – утомлённый Костя потёр переносицу, – если про ряды, то ловите: не испортим скромностью ровные ряды партии!

– Серьёзная заявка на всеобщее благосостояние, – по-отечески одобрил его Санька. – А созвучное с этим лозунгом должно звучать примерно так: мы достигнем всеобщего вопреки настоящему!

– Всех порвать, кому не хватит! – Драперович рванул край рубахи, оголив редкую растительность на груди, чем испугал Тарабаркина, поэтому он сказал ему примирительно, пытаясь усадить на кровать:

– Мощно, хотя нас могу понять превратно, оставим как запасной вариант, – потом он обратился к Цитаткнику, – Министр, налейте председателю, великий мозг начал перегреваться. А нам пора идти во власть, регистрировать партию. Так что не стоит откладывать, питие пора отставить, кроме председателя, разумеется, и на баррикады.

– Мне кажется, что регистрация дело геморройное, – сомнения стали проникать в душу Шансина, лозунговый запал поутих, уныние от выпитого брало своё.

– Верно, – твёрдо заявил идеолог партии, – для начала нам нужно провести учредительный съезд, что, по сути, мы уже сделали. Дальше – документальное оформление. Решаемо! Не забывайте, когда-то я владел банком. В этом далеко не забытом Богом месте у меня было отделение, поэтому остались ещё кое-какие связи, есть доверенные люди, главное, нужна идея, а она у нас есть. Так что со мной пойдут Шансин и Цитатник. Председателю тоже есть задание, нам нужно оформить красочные лозунги. Текстовки у тебя уже есть, приступай! Твоё творчество на благо партии и народа!

Они быстро оделись и ушли. Драперович немного посидел, рассматривая беспорядок на столе, потом устало поднялся, пошёл в подвал, где у него остался тент от автомобиля. Он решил, что если его разрезать, то на транспаранты пойдёт в самый раз, а также на различные плакаты.

Как ни странно, а Тарабаркин в самом деле быстро оформил подачу документов. Через знакомых получил временную регистрацию партии, узнал о конкурентах на предстоящих выборах. Неожиданно им оказался местный олигарх, владелец всей вино-водочной продукции, лесных заготовок и прочих производств.

– Надо же, – удивился Тарабаркин, – это же мой бывший охранник. Так вот куда уплывали денежки из банка. Этот ворюга был в сговоре с бухгалтером, того, правда, должны были посадить, однако он избежал наказания.

– Каким это образом? – заинтересовался Цитатник.

– Помер, – коротко бросил Санька.

– Печально, – протянул Видлен.

– Не знаю, не знаю, в некоторых случаях это лучший выход из мерзкого положения. Но всё в прошлом, нам надо смотреть вперёд. Да, название конкурирующей партии «Наш дом Алтай». Я бы не сказал, что слишком оригинально, а вот их лозунг мне нравится. «Мы гарантируем крышу каждому жителю Алтая!» Чувствуется размах, падают слова на наши неокрепшие души, а если всё сдобрить продуктовым пакетом, то выборы обеспечены. Васька Чирквякин не мог бы додуматься до такого, у него, наверное, есть свой идеолог, эдакий мыслитель местного разлива.

– Ты про кого говоришь? – не понял Шансин.

– Про бывшего охранника, теперь он глава партии.

– Нам не страшны препоны, мы их порвём во благо партии, которая должна быть в единении с народом! – воинственно заявил Видлен.

– Кажется, массы начали пробуждаться от векового сна. – Тарабаркин посмотрел на Цитатника, будто впервые его увидел. – Я никогда в вас не сомневался, а теперь вижу, что мои надежды оправдываются. Не зря мы решили отдать вам портфель министра.

– А водку твой охранник делает палёную, – поморщился Шансин. – Пенистая, дешёвая, стоимость двух бутылок тянет на пачку яблочного сока, неспроста.

– Всё верно, потому что партия его палёная, воровская, – непонятно чему обрадовался Тарабаркин, и тут он увидел деревянную трибуну на местной площади. Наверное, её использовали при проведении местных парадов, а может, как приступку для разгрузки автомобилей, трудно сказать, но на Саньку она произвела впечатление. Он забрался на неё и начал вещать о мировых проблемах.

Видлен с Костей слегка ошарашенно повертели головой, пытаясь понять, с какого перепугу их идеолога понесло. Вроде слушателей не было, не считая их двоих, но проходящий люд останавливался, с любопытством разглядывая странных незнакомцев, потом стали собираться и даже с интересом слушать. Вскоре подтянулись рабочие, служащие, прохожие, шумливой толпой остановились школьники. Мелкотня побежала дальше, а вот старшеклассники с удивлением слушали оратора. Не часто в этих местах появляются такие люди.

– Кто есть вы? – пламенно вопрошал Тарабаркин, протягивая по-ленински руку в сторону толпы. И сам же отвечал: – Вы есть народ, которому всё отведено, всё принадлежит, а пользуются этим лишние люди с непомерным, алчным аппетитом. Им мало, они готовы продать вас в рабство, обирая, обманывая, загоняя в тиски кредитов, повышенных платежей и неудержимой нищеты. Пора их остановить, вернуться к нашим корням, поэтому мы формируем партию свободоизлияния, партию простых людей, которым на этих кровососов наплевать. Помните, презрение есть наше оружие против любой несправедливой власти. Вступайте в ряды нашей партии «Распиндяи России». Взнос скромный, четыре портвейна или литр водки, закуска своя. И поверьте, никто не зажилит ваши кровные, мы их выставим на всеобщее обозрение и потребление, мы за равенство. Нам нечего прятать от вас, мы готовы всем делиться, а крохоборов к стенке!

– Верно, пора уже! – завопил рядом стоящий с Цитатником основательно выпивший мужик. – Я готов вступить в партию, записывайте меня.

– Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то вы мой товарищ, – Цитатник схватил его за руку и стал трясти.

– А ты кремень, – довольно хмыкнул бухарик, доставая из-под полы недопитую бутылку водки с уже известной этикеткой. – Давай дёрнем.

– Не мои слова, а великого Че, ну то есть Эрнесто Че Гевары.

– На Эрнесту не хватит, тут только по паре глотков на двоих.

– Не стоит беспокоиться, его уже убили, – благодушно сказал Видлен.

– Вот суки! – заскрежетал зубами бухарик. – Его-то за что?

– За справедливость.

– Падлы! – окончательно рассердился мужик, потом дёрнул за рукав Цитатника. – Пошли со мной, братишкам покажу.

И утащил Цитатника в проулок посёлка. А Тарабаркин уже закидывал толпу вновь рождёнными лозунгами и призывами: «Воров к ответу! Распиндяи России вперёд! Утопим в гальюнах нечисть Алтая! Нам нужно помнить о нашей истории, в том числе социалистической, нельзя всё огульно выбрасывать в помойное ведро, надо тщательно выбирать крупицы лучшего, заработанного нашими предками!». Одобрение его выступлением было всеобщим. Усталого Саньку, но довольного собой, Шансин с трудом уговорил спуститься с трибуны, где к нему сразу же потянулись люди с вопросами, одобрительно похлопывали по спине, некоторые жали руку. И как только Тарабаркин с Шансиным и новыми апологетами партии скрылись в конце улицы недалеко от дома Драперовича, на площадь выехала патрульная машина милиции. Из неё вывалилась пара осоловелых постовых, они посмотрели с недоумением на серую трибуну, пожали плечами, прошлись вдоль тротуара и уехали.

5

***После демонстрации Тарабаркину кто-то прикрутил саморезами к внутренней стороне затылка лампу с абажуром. Теперь она постоянно освещала его нутро, по ночам из ноздрей лился свет, глаза поблёскивали, а если он открывал рот, то становится похож на пещеру Али-Бабы. От шурупов сильно разболелась голова, мучился остатки ночи, а на утро пропала и лампа, и даже желание похмелиться, но боль осталась. Тарабаркин сел на кровати, посмотрел на многочисленное сидящее, лежащее, храпящее население комнаты. С трудом сообразил, что это новые члены партии, рухнул на кровать и забылся в тяжёлом сне, обнимая новое знамя свободы и сытой жизни.

Оказывается, они ночью успели придумать знамя в диагональную полоску, а местная швея быстро его сшила из обрезков меха, шёлка, сатина и прочего подручного материала. Знамя удалось и уже стало местной достопримечательностью, почитаемой всеми пьющими членами партии. А Тарабаркину во сне пришла мысль, что «надо издавать свою газету, свой печатный голос…». Мысль преобразилась в нечто эфемерное, зыбкое, мерцающее. Вдруг она лопнула, и он попал на рынок. Его окутало густым облаком разномастных запахов, замешанных на плотной разноголосице. Однако из этого пёстрого потока его чуткое ухо выхватило странный диалог двух мужиков в тулупах.

– Свежие строчки, берите свежие строчки, ещё не залёжанные на газетных мятых колонках, не пропылившиеся на пожелтевших страницах никому не нужных книг. Берите, только что испекли, только что слепили, не пожалеете! Наши писаки – лучшие писаки в стране, а журналисты – журналистее перелётных птиц, – кричал один, раскачиваясь с поддоном, заваленным чем-то непонятным.

– Эти откуда? – хмыкнул в бороду другой – сутулый, громадного роста, в жёлтом полушубке и сандалиях на босу ногу.

– С астраханских плавней, видите, слегка тиной отдают, не подумайте, это не плесень, это ихнее, доморощенное, мужицкое достоинство восстанавливает, стоит только произнести перед голой бабой… продам по рублю за десяток…

– С бабами у меня разговор короткий, для них не стоит лишних слов покупать, пустые траты.

– Так берёшь или будешь рассусоливать? Могу по копейке скинуть.

– Эк хватил, дороговато, да мне надоть с морозцем, с хрустом, а эти ж квёлые, видать заветрились…

– Окстись, всё сегодняшнее, а с морозцем, пожалте, вот вам архангельские, вот с Нарыма, а эти что ни на есть якутские, вот уж где мороз, так мороз, а хрусту – до самых звёзд…

– Хорошо, беру эти… в дупло заверни, выбирай крепышей, таких суровых, чтобы как выскочили, так до самых лопаток пробирали. Слово должно быть крепким, смолянистым, основательным…

Тарабаркин встрепыхнулся, сон слетел с него, как курица с насеста, но он вновь упал, на этот раз в пустую бездну, лишь обрывок фразы повис в темноте: «Не искушай себя политикой, ибо то есть лукавство и обман!»

А небо над ним было цвета мокрых камелий.

К полудню новые члены партии, а также отцы-основатели проснулись почти одновременно. Не успели протереть глаза, как к ним заявилось нечто растопыренное, в лохматой шапке.

– Я местный писатель, летописец, архивариус и, по совместительству, настройщик музыкальных инструментов. Вот принёс вам свой последний труд, можно сказать, труд жизни, корпел многие лета над ним.

– Какой он летописец, прихлебатель Васьки, – сердито оборвал его один из новых членов партии.

– Точно, – вставил другой, – это наш настройщик музыкальных инструментов. Для Васьки Чирквякина пишет поганые лозунги, и как его ещё к детям допускают. Пришёл вынюхивать, стукач проклятый.

– О, местная интеллигенция! – воскликнул Тарабаркин, хватая за полу шубейки вошедшего. – Безмерно радует и веселит душу. Вы ещё и настройщик музыкальных инструментов. Похвально.

– Собственно говоря, да, – засмущался писатель, – но в основном балалаек. Хотя больше я люблю писать книги, особенно по истории местного края. Так сказать Усуньчак, каков он есть. Хроники и реальность. Вот принёс вам показать новый труд. Одобрите?

– Как поэтично, сколько в этом смысла! Ведь если подумать правильно, то книги как инструмент настройщика, только одни настраивают музыкальный инструмент, другие – душу. Хотя есть книги, вводящие нас в состояние низости, тогда надо призывать авторов в рюмочную, где класть с полузасохшего бутерброда шпротину ему на переносицу, хлеб толкать в зубы, выпить стопку и пустой посудой припечатать рыбину, как сургучный штамп на посылке, отправляемой по неизвестному адресу в далёкие леса.

– Не стоит, – настройщик прижал свой опус к груди, – не беспокойтесь попусту, я лучше пойду, может…

– В следующий раз, без сомнения, тогда мы готовы будем вас принять и выслушать, – Санька поотчески приобнял его, потихоньку подтолкнул к двери, – только помните, мы всегда где-то рядом, мы придём к вам, когда вы уже устанете о нас думать. Так и скажите вашему хозяину, мы не устоим ни перед чем, всё возьмём, а с него натурой, как и с вас.

– Может не надо? – взмолился пришедший.

– К сожалению, это уже не вам решать, вы как только переступили порог этого жилища, запустили механизм мирового масштаба, теперь с вас спросится, ждите, – строгим голосом наставлял его Тарабаркин.

Тот заскулил и, торопливо спустившись с лестницы, выбежал на улицу. Не успели члены партии обсудить пришествие представителя конкурентов, как в комнату ввалился мужик и заявил, что Видлена с Пахомом взяли менты за неразрешённую агитацию.

– Вот и настал их час расплаты! – пропел Санька резвым утренним петухом. – Вперёд, мои верные соратники, не оставим в беде наших товарищей! Шансин, не забудь портфель с документами, а вы, – он обратился к мелкому белобрысому мужичку в стёганом пальто, – бегите к юристу, скажите, чтобы позвонил в отделение и доходчиво объяснил им, что они зря с нами связались.

Когда они вышли на улицу, то увидели как рабочие растягивали плакат, на котором яркой краской было написано: «Торговая фирма “Долголёт-100”, уникальные разработки фармацевтических препаратов для продления жизни. Гарантия сто процентов. Если после приёма наших препаратов вы проживёте меньше ста лет, фирма вернёт деньги».

Тарабаркин остановился и с восхищением произнёс:

– Смотрите, какие идеи плещутся в мозгах нашего народа, ведь никому не придёт в голову давать такие гарантии, а наши могут, без зазрения и стыда. Как только возьмём власть в свои руки, этих охламонов надо пристроить к чему-нибудь полезному.

– Если сейчас рядом с нами был бы Цитатник, то он предложил бы их на лесоповал, – заметил Костя.

– Нам не нужен радикализм, надо поступать конструктивно, творческую силу народа в каменные берега общей партийной линии, – твёрдо выдал Тарабаркин и двинулся в сторону милиции. За ним потянулись вновь принятые партийцы, с помятыми лицами истинных эпигонов вождя.

– Господи, ну почему все вожди так похожи друг на друга? – вздохнул Шансин и побрёл за всеми.

6

Сержант Иннокентий Горемыко, в просторечии Кеша, был романтичным человеком, склонным к воздушным мечтаниям, особенно когда перед ним была еда. В это утро, сменив дежурного по отделению, он отправился принять второй завтрак. Мероприятие необычной важности в размеренной жизни молодого милиционера с широкими щеками, небольшим животиком, круглым лицом с чудным носом картофелиной. Преддверие второго завтрака было самым щемящим временем дня, от него веяло чужим аристократизмом, размытым видениями некой потусторонней жизни с другого континента в ином обществе. Кеша смутно подозревал, что далёкое общество должно быть высшим, на этом его фантазия начинала буксовать, пытаясь опереться на обрывки зарубежных фильмов. Однако большее удовольствие он получал от второго завтрака только за небольшим столиком в конце узкого коридорчика перед решётками двух камер предварительного заключения. Тогда он мнил себя настоящим американским шерифом, поглощающим немереные тонны сосисок и пива, чувствуя спиной жадные взгляды временно задержанных, обостряющие собственное величие и аппетит. К сожалению, в последнее время таковые посетители были крайне редки, а без их вздохов, иногда комментариев, Иннокентию кусок не лез в горло – не второй завтрак, а жалкая сухомятка на привокзальном перроне.

В это утро, увидев в дежурном журнале, что ночью к ним поступили два субъекта, Горемыко возликовал. Шкала настроения прыгнула высоко вверх. Он с блаженством достал тонкие ломтики холодного мяса, зелень, несколько кусков сыра, банку со специями, майонез с кетчупом, а также приличных размеров батон, разложил всё это на столе и принялся собирать заветный бутерброд по имени Кинг. Потом из сумки вытащил затёртый, но надёжный термос с зерновым кофе и пошёл к заветному месту, где второй завтрак приобретёт крепкий жизненный смысл. За решёткой на двух скамьях лежали скрюченные фигуры неизвестных. Когда он шумно стал выставлять на стол свою снедь, задержанные зашевелились, поднялись. Одного Кеша сразу узнал, это был завсегдатай их заведения, скандалист, шумный алкоголик Пахом из посёлка Манькин-Аил, другой незнакомый – аккуратненький старичок. Пахом глянул мутным глазом на Кешу, бросил своё обычное «мироед пожаловал» и вновь завалился спать. А старичок подошёл к прутьям, поправил воротничок рубашки, кашлянул и представился:

– Видлен Афанасьевич, будущий министр печати, а ныне активный помощник баллотирующегося в депутаты товарища Драперовича.

Горемыко ошалело посмотрел на старичка, подумав, что давно к ним чокнутые не поступали, отодвинул стул и сел спиной к прутьям камеры.

– Вы, товарищ милиционер, зря меня игнорируете. Помните, внимание наших стражей – залог успеха общества, – Цитатник сглотнул слюну, увидев громадный бутерброд, а уж когда Кеша открыл термос с кофе, у Видлена замутилось в голове и его словесный ветер вырвался на просторы.

– Вы, наверное, забыли главный лозунг нашей милиции, которая нас бережёт, а именно: чутко относиться к жалобам и заявлениям трудящихся!

– Вот гнида, – беззлобно проговорил Кеша, поглядывая на вытекающий из бутерброда майонез.

– Участковый уполномоченный! Постоянно опирайся в своей работе на помощь общественности! – не унимался старик.

Горемыко поёжился, с сожалением положил булку на стол, налил кофе, это ещё больше возбудило задержанного.

– Отличник – опора начальника в решении служебно-оперативных задач! – голосом диктора уже вещал Видлен, но Горемыко так легко было не сломать, он даже не повёл ухом, а твёрдой рукой направил верхушку бутерброда в рот.

Тогда Цитатник решил обратиться к классическим лозунгам братского Китая – как известно, люди, проживающие на данной территории, знали толк в еде, её приготовлении, а также в утилизации:

– Помни, товарищ! Твой желудок – это небольшая фабрика по производству натурального удобрения!

После таких слов рука милиционера застыла с поднятой едой, он медленно повернулся, пытаясь вникнуть в смысл выброшенного лозунга. В Кешу забралось сомнение, а не издевается ли над ним этот сухой стручок?

– Нет на свете краше птицы, чем свиная колбаса! – Старик уже выдавал лозунги в стиле рэпа.

«Как же мне его заткнуть?» – уныло повисло кривым вопросом в организме Горемыко.

– Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние, это твой свинячий… э-э-э… священный долг! – Цитатник стал выдыхаться, сбиваться, что вселило надежду в милиционера, но Видлен просто так не сдавался. – Уголовный розыск – передний край преступности… э-э-э… борьбы с преступностью!

В это время бушующей стихией в отделение влетел Санька Тарабаркин и сотоварищи. Он не останавливаясь, стремительно ворвался в коридор, где Горемыко пытался откусить кусок вожделенного яства.

– Как я вижу, на лицо грубейшее нарушение Конституции! – заявил подошедший к милиционеру Тарабаркин, указав пальцем на термос. – Вы хоть осознаёте меру ответственности происшедшего?

Но Горемыко не мог оторвать взгляда от злосчастного бутерброда, его переклинило. Кеша лишь вздёргивал брови, словно пытался спугнуть это незапланированное нашествие говорунов, но всё было тщетно, Саньку уже несло.

– Вы хоть обратили внимание, что взяли не вора, не бродягу, а ветерана коммунистических маёвок, демонстраций, не говоря уже о субботниках. Я могу это рассматривать только как вопиющее попирание свободы слова. Хочу вас предупредить, что после выборов, которые я без сомнения выиграю, я как представитель новой партии, распущу к чёртовой матери всю вашу милицию. Вас выметут грязным веником на улицу! – Тарабаркин уже навис над милиционером, вырвал у него бутерброд и грозно потребовал: – Ключи!

– Сила милиции – в её связи с народом! – обрадовался Видлен.

– Да, – подхватил Драперович, – и эта связь будет многосторонней. Кого-то поимеют вышестоящие органы за превышение власти.

– Начнут с вас, – строго ткнул пальцем в китель сержанта Костя.

Видлен же выскочил радостным щенком из камеры и принялся без меры изливать свой восторг освобождения, обнимая всех под руку попавшихся. На последок даже успел ткнуться в китель милиционера и поблагодарить за службу.

На улице их ждала толпа сочувствующих. Новость, что новая партия идёт брать отделение милиции, облетела посёлок вмиг. Когда Тарабаркин с Видле-ном вышли на крыльцо, народ радостно зашумел. Пахома с Цитатником подняли на руки и понесли на площадь, где водрузили на трибуну в ожидании откровений. Пахом коротко матюгнулся, сгорбился и спешно слез вниз, где тут же затерялся среди своих корешей. Видлен же с горящими глазами припал к трибуне и начал вещать.

– Нас не сломить! Нас не купить! – толпа колыхнулась, выдавая одобрение говорившему. – Грядёт новый мир, новые порядки!

– О, опять вас понесло, – обратился Шансин к Тарабаркину. – Вы что, по одной бумажке выступаете?

– Нет, у нас разные платформы, – заверил его Санька.

– Они только примыкают друг к другу. Можно сказать, остановок не будет, одно переходит в другое, а результат всё равно будет один. – Недоверие не покидало Костю.

– Мне хочется, товарищи, вспомнить замечательные слова наших пламенных революционеров, – Видлен оседлал своего конька и, по всей видимости, не собирался с него слезать. – В первую очередь товарища Мартина Лациса, верного соратника и правой руки Феликса Эдмундовича Дзержинского.

– Вот и Эдмундовича вспомнили, – передёрнулся Шансин, делая ударение на «о».

– Товарищ Лацис говорил, – не унимался Цитатник, – «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и “гуманности”… Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная… Нам всё разрешено… Только полная смерть старого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, с которыми мы миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда».

– Правильно! – закричали в толпе.

– Надоели эти кровопийцы!

– Бандиты присосались к власти! Долой олигархов!

– Верно! – ещё больше воодушевился Видлен. – Я также хочу вспомнить слова нашего Ильича, когда он беседовал с буржуйским журналистом. Он говорил, что видит единственное решение в том, чтобы угроза массового террора способствовала распространению ужаса и вынудила их, то есть буржуазию и высшие классы, бежать.

– Гнать их в три шеи!

– К стенке паршивых гнид!

– Сейчас в самое время вспомнить Сталина, – Шансин совсем сник.

– Сталина на них нет! – словно кто-то услышал слова Кости, но на трибуну уже выскочил Тарабаркин. Он вытаращил глаза, дёрнул себя за бородку, отодвинув Цитатника, и стал зажигать народ:

– Наши товарищи пострадали от нынешнего режима, их заточили в темницу, но они себя показали достойными людьми. Мы можем ими гордиться.

Толпа разразилась аплодисментами. Цитатник, выглядывая из-за спины Тарабаркина, складывал руки в условном рукопожатии, а окружающие Пахома дружески толкали его под бока. Но Санька решил на этом не останавливаться.

– Наш народ прошёл славный путь свершений, гениальных достижений, но нас всех обманули, всё отняли. А теперь, спрашивается, кто это сделал, и ответ очевиден, ведь все руководители – это бывшие коммунистические и комсомольские функционеры. Даже наши обожравшиеся олигархи – многие из комсомольцев, об этом надо помнить, чтобы при создании новой партии, новой идеологии взять только лучшее, а вредное решительно ампутировать, как болезненный, негодный орган.

– Давайте всем мироедам яйца отрежем! – предложил конопатый здоровяк в шубе, стоявший в первом ряду.

– Можно, конечно, и отрезать, но как бы не ошибиться, – по-ленински сощурившись, посмотрел на него Тарабаркин.

– Ничего страшного, зовите меня, я, знаете, скольких бычков охолостил, а про свиней вообще молчу.

– Верно заметил товарищ, нам нужны решительные меры, но продуманные, как бы своих не порезать, не говоря уже про невинных.

– Потом разберёмся, – загоготал здоровяк.

– Тогда будет поздно, – остановил его Тарабаркин. – Я ещё раз вам говорю, нам не стоит повторять ошибки прошлой власти. Нам нужны новые пути, новые подходы. Поэтому я предлагаю всем вступать в ряды нашей партии свободных людей, партии «Распиндяи России». Отрицание их порядков, бесцензурное общение, вольность во взглядах приведёт нас к правильным поступкам и позволит скинуть ярмо захребетников.

Нам навязывают свои бредовые конструкции, накладывают их, впечатывают в живой народ через газеты, телевидение, радио. А потом по прошествии времени они будут сидеть на диванах с девицами, смотреть, как на улице хлещет кровища, и вновь будут рассуждать о том, что их мысль была верна, идея превосходна, кровожадный вождь был душкой, а вот быдло народ не понял их, не принял благих намерений, потому что не по плечу ему такая дармовая благость. Наши политики живут призрачными идеями, не понимая, что ими правят призраки, не осознавая, что призрак есть искушение, есть зло! И это зло тянет нас всех в бездну, зло, обряженное в цветастые одежды псевдоправды, то есть лжи, заманчиво гремит колокольцами, проникает в нас, отравляет души, утаскивая в бездну.

Тарабаркин говорил ещё с полчаса и всё об одном и том же, пока Пахом и сотоварищи не спросили его, куда сдавать партийные взносы, гремя солидными авоськами с вермутом и водкой. Решили пока собраться на квартире председателя партии Драперовича Владимира Ильича.

Жизнь многогранна в своих действиях, протекающих плотным потоком в коротком промежутке времени, но нам трудно воспринимать всё в целостной картине, и лишь через некоторое время мы узнаём о событиях, произошедших совсем рядом с вами. Так и в этот раз, в этой временной точке, в милицию приехал майор, начальник отделения, с местным бандитом Васькой Чирквякиным, главой партии «Наш дом Алтай». Они выслушали сбивчивый рассказ сержанта Горемыки, после чего Василий подвёл черту, обращаясь к майору:

– Ты понял? Когда они возьмут власть, они не только выкинут нас на помойку, но ещё и поимеют, – Чирквякин нервничал, скалился, сжимая кулаки.

– Как так? – не понял начальник отделения.

– В извращённой форме, – пояснил бандит, кандидат в депутаты. – Поэтому бери всех своих охламонов да отлавливай этих идиотов.

– А может что-нибудь посущественней?

– Да, ты прав, сами разберёмся, – Чирквякин потянул за погон начальника, зло выплёвывая ему в лицо слова со слюной, – не спите, потом по полной спрошу. Будешь уродом на вокзале в банку стучать, копейки собирать. Понял?!