Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

2

В очередной год мерзостного запустения всей страны Тарабаркин начал работать у бывшего компаньона, выполняя самую тяжёлую работу по организации перевозок и приёму товаров, а попросту работал завхозом. В эти лихие девяностые на такой работе можно было не то чтобы сгореть, а попросту потерять жизнь. При строгом контроле за движением товара надо было иметь около себя как минимум двоих охранников, а то бравые грузчики могли, не долго думая, ограбить вагон, а лишних свидетелей отправить в канализационный люк для углублённой беседы с крысами. Поэтому после тяжёлой ночи, суматошного утра и, вдобавок, крикливого обеда, он наконец добрался до дома и сразу же завалился спать. От переутомления долго не мог уснуть, постоянно ворочался, стонал, давило грудь, хотелось курить или повеситься. Он крепился, настойчиво натягивая на себя одеяло, твёрдо решив, что не встанет. А когда стал засыпать, к нему явилась громадная кобра, коричневая, грубого покроя, как его драповое пальто, да ещё с мелкой ворсистостью. Змея нахально забралась на книжный шкаф, пофыркала, словно дворовый пёс в луже, подняла голову, раскачиваясь, зевая и поигрывая шустрым раздвоенным язычком. Санька глянул на это безобразие и решил, что не будет больше на неё смотреть, натянул одеяло на голову.

«Главное, чтобы ни одна часть моего тела не высовывалась», – лихорадочно подумал он. Кобра услышала его мысли и громко рассмеялась, гортанно, прикудахтывая соседкой по лестничной площадке, грудастой поварихой из офицерской столовой. Потом змея ухнула совой, сухо раскашлялась, и Тарабаркин провалился в канализационный колодец, бездонный с больничным привкусом. Перед глазами замелькали цветные камешки, вкрапленные в стенки, в воздухе запахло пылью, песочно скрипело и пощёлкивало, как в трансформаторной будке. Пока он не понял, что это и есть будка, а он не падает, а летает среди агрегатов, обожаемых электриками. И вот тогда сверху полетели тяжёлые слова, от них его придавило к бетонному шершавому полу, слова дребезжали над головой, предвещая нечто важное. «Нарекаю тебя Повелителем “Д”, наделяю немереной силой управлять владеющими полосатыми палками. Да будет так!»

Тарабаркина закрутило на месте, он даже успел подумать, что теперь пижаму точно придётся менять, но тут его сдавило, и он оказался в грязной бочке из-под мазута. Откуда-то полетели куриные перья, пух, а когда он услышал петушиный крик, то оказался на улице города, отфыркиваясь от пуха и перьев. Вокруг сновали такие же обезумевшие, фыркающие люди, облепленные перьями, взлохмаченные, они толкались, широко раскрывали рты, пытаясь кричать. Рядом высился неработающий светофор, за ним на перекрёстке сгрудились машины, каждая пыталась проехать, отчего возник громадный затор.

– Что за бардак?! – с возмущением забеспокоился Тарабаркин. – Где эти долбаные гаишники?

– Сейчас обед, строго по предписанию и распорядку внутреннего сгорания, – оповестил его голос сверху.

– Какой обед?! – взревел Санька. – Подать сюда этого паршивца постового!

И моментально на перекрёстке появился сотрудник милиции. В одной руке он держал куриную ножку, в другой стопку с вишнёвой наливкой, а на лице было написано похотливое вожделение толстомясой буфетчицы из соседней кулинарии. Милиционер растерялся, вжал голову в плечи, робко осмотрелся, опрокинул стопку, откусил от ножки и ей же принялся спешно наводить порядок на перекрёстке, торопливо затолкав стопку в бездонные карманы галифе. Через минут пять машины разъехались, пешеходы взбодрились и весёлой массой двинулись по полосатым переходам.

Довольный Тарабаркин облегчённо вздохнул, сказав вслух:

– Теперь не грех и накатить, – моментально у него в руке оказался стакан с холодной водкой, а в другой румяное яблоко.

– Хм, – подумал Санька, – неплохо для начала, тогда и постовому полагается.

У милиционера также появился стакан, он благодарно поклонился Саньке, без единого слова выпил водку, лихо запрокинув голову, крякнул, откусил от ножки курицы, которой регулировал движение, и восторженно заблажил на всю улицу, что, мол, Тарабаркин друг милиционеров и полиционеров, что он не просто добрый человек, а человечище, глыба всемирного коммунизма, монстр социализма, акула империализма и если бы не он, то всё давно пропало бы, провалившись в тартарары, то есть он истинный Карл Маркс. Но тут Санька услышал крик Драперовича, отчего проснулся – крик был не во сне, а наяву. Драперович метался по комнате и кричал, что сейчас менты загребут Георгия Илларионовича и Цитатника, тогда им конец, в обезьяннике они их порвут на ошмётки, покалечат, а если не заберут, то пристрелят.

– С какого перепугу ментам стрелять в двух стариков? – не мог понять Тарабаркин.

– С того самого, что там идёт настоящая война, думаю скоро прибудет ОМОН, вот тогда начнётся.

– Что начнётся? Зачем начнётся? – отдувался Санька от ночных хлопот.

– Слушай, быстро одевайся, и побежали их спасать, по пути расскажу, – Драперович нервно собирал его вещи, кидал в лицо, потом подбежал к окну и открыл, из соседнего двора слышался сухой перестук автоматной очереди, иногда прерываемой короткими хлопками ружейных выстрелов.

– Вот, вот, – бледный художник тыкал пальцем в сторону улицы. – Хоть и не видно, но наши оборону держат. Опоздаем, быть беде.

На Тарабаркина как ушат воды опрокинули, он быстро оделся, и они побежали к соседнему дому, где жил Георгий Илларионович. По пути Драперович сбивчиво начал рассказывать о происшедшем. После уточняющих вопросов из этого панического потока Санька смог восстановить картину сегодняшнего вечера.

Во дворе собрались старики провести очередной раунд по шахматам. Рядом за столом расселись местные подростки и принялись играть в карты. Цитатник попытался их пристыдить, мол, какого рожна они при малых детях занимаются азартными играми, каков пример подрастающему поколению. Подростки посмеивались, но игру не прекращали, а Георгий Илларионович попросил Видлена оставить молодёжь в покое, самому же не заниматься ханжеством, порекомендовав вспомнить собственную молодость.

Не успел Цитатник подобрать аргументы и обоснования, опираясь на классиков современности, как подъехал ментовский воронок, из которого вывалились два помятых сержанта с распухшими физиономиями, в грязных серых кителях, с автоматами-коротышами. Они деловито открыли заднюю дверь воронка, подошли к подросткам и, размахивая резиновыми палками, предложили им «удобную плацкарту», а если они откажутся добровольно сесть в транспортное средство, то они примут надлежащие меры.

За подростков вступился Георгий Илларионович, его поддержали играющие старики, пытаясь убедить стражей российского порядка, что ребята местные, тихие, приличные. Но менты грубо послали всех прогуляться в пеший секс-маршрут, отчего бывший полковник взорвался, как сто пятьдесят двухмиллиметровый снаряд гаубицы.

Георгий Илларионович истошно орал, что он сам член вооружённых сил, и пока они, то есть менты, были сосунками, он жопой грел танки на границах родины, а его отец, гвардейский комиссар торпедного катера, трижды тонул, за что получил героя Союза и кучу медалей.

Самый молодой мент, сыто отрыгивая, сказал Илларионовичу, что тот не член, а многочлен, и неожиданно вспомнил, где он видел его, а заодно и его отца. Вот тогда наш полковник схватил этого правительственного отморозка за грудки и стал трясти, как престарелую грушу.

Подростки кинулись врассыпную.

Второй мент открыл стрельбу в воздух, мальчишки попадали на землю. И тут началось. Полковник бросил стража порядка и побежал к себе в квартиру, оттуда он притащил охотничье ружьё, патронташ, и предупредил этих охламонов, уже тащивших пацанов в машину, что если они их не отпустят, то он откроет огонь на поражение.

Менты не послушали его, а зря. Полковник словами никогда не разбрасывался, поэтому сразу же всадил одному из них, самому молодому, упитанному, заряд мелкой дроби, что для рябчика, в отвисшую задницу, повредив девственность лоснящихся штанов. Мент взвыл белугой, упал, второй рухнул рядом и пустил автоматную очередь, как босяк струю в лужу. И вот теперь полковник лежит у подъезда за скамейками, смачно матерится, припевая боевую песню, и стреляет. Цитатник подтаскивает патроны, которые старики собирают по окрестным квартирам, менты поливают их очередями, сейчас у них кончились патроны, ждут подмогу. Драперовича, как свидетеля всех событий, они отправили к Тарабаркину.

Когда Тарабаркин с художником подошли к месту сражения, Санька предложил пройти через окно подъезда, что выходит на другую сторону дома.

– А то моя милиция не убережёт нас, пальнёт с перепугу, – он кряхтя вытаскивал обломки стекла из окна, стоя на спине Драперовича. – А теперь, – обратился он к художнику, забравшись в подъезд, – беги, звони Володьке, моему однокласснику, он сейчас в дурдоме за главврача, пусть бригаду высылает за двумя буйно помешанными.

– Обалдел? Ты своими руками наших друзей угробить хочешь? – поперхнулся словами Драперович.

– Спасти, идиот! Оттуда ни один ментяра их не вытащит, а по ходу времени я обеспечу им защиту, главное, чтобы к омоновцам не попали, те за своих шкуру снимают.

– Понял, побежал!

Тарабаркин подошёл к подъездной двери, потихоньку её приоткрыл и увидел ползущего Цитатника. На спине у него болтался старый патронташ, наполовину набитый патронами.

– Видлен Афанасьевич, где Георгий Илларионович? – зашептал Санька, но старик его не услышал, он в возбуждении сеял цитатами, как крестьянин семенами по первой пахоте, самозабвенно, страстно, переполненный волнением и значимостью.

– «Я всегда буду мечтать, и не перестану, пока не остановит пуля!» Слава великому Че! – выкрикивал Цитатник. – Георгий Илларионович, это последние, больше нет.

– Ну что ж, постреляем, а потом… нас голыми руками не возьмут! Эх, война началась, я мальчишкой был, всё хотел в фашистов пальнуть, сбылась мечта. Пусть мы и проиграем эту войну, мы останемся людьми в этой стране со сраным Борькиным правительством! – лицо полковника было засыпано мелкой бетонной пылью, видимо пули выбили её из бордюра.

– Правильно, но пусть эти жулики помнят, что «Разбитые армии хорошо учатся», – подхватил старик Видлен, потом высунулся и крикнул, – Ленина надо читать, отморозки!

– Да им хотя бы «Мурзилку», неучи, – усмехнулся полковник и увидел Саньку, выползающего из-за двери. – Вот наша подмога, наша кавалерия с артиллерией, – обрадовался он.

– Теперь они у нас попляшут, – сурово прошептал Цитатник. – «Месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным», и не согласиться с товарищем Сталиным я не могу.

– Какая подмога?! – зашипел Тарабаркин. – Валить надо отсюда.

– Отступать? Никогда! – категорично ответил ему Георгий Илларионович.

– Паникёрство во время военных действий опасно и должно пресекаться! И помните, что сказал великий Ленин: «Нас помнят, пока мы мешаем другим…»

– А ты, драный Цитатник, заткнулся бы, – рыкнул Тарабаркин, хотел что-то ещё сказать, но из-за угла прокричали в мегафон:

– Всем сложить оружие, выходить по одиночке с поднятыми руками. При сопротивлении будете уничтожены. Даём пять минут, время пошло, потом приступим к штурму, тогда не надейтесь на пощаду!

– Дошло, идиоты? Вас размажут по этим стенам, как дешёвое повидло. Скоро подъедет машина из дурдома, я договорился с главврачом, там вас спрячут, – шипел сквозь усы Тарабаркин.

– В сумасшедший дом?! – возмутился полковник. – Ты сам умом тронулся.

– Нет, это вы его подрастеряли. Где военная смекалка? Как вас учили маскироваться и отходить? Забыл? А ещё полковника получил! Ты должен думать о будущих битвах, о солдатах, а у тебя единственный подчинённый, и ты его жизнью рискуешь, – принялся совестить Георгия Илларионовича Санька, правда, мало надеясь на успешный результат, но на его удивление, полковник легко согласился, когда услышал про маскировку и жизни солдат.

– Наверное, ты прав, сейчас отступаем.

– В дурку? А как принципы? – захлюпал покрасневшим носом Цитатник.

– Если надо, в гальюн залезешь, принципы в другом, следуй за Санькой, а я пальну последним, не оставлять же вражинам патрон и не в себя же его пускать, – он развернулся и выстрелил в сторону говорившего.

Оттуда понеслись маты, потом короткие приказы, готовились начать штурм. В подъезде их уже ждал Драперович, он махал руками, брызгал слюной и почему-то припрыгивал, видимо от перевозбуждения.

– Быстрее, машина подошла, вон архаровцы в белом вас ждут, в окно живо.

Как только полковник с Цитатником выпрыгнули, на них напялили смирительные рубахи, завязали и засунули спеленатые тела в автомобиль медслужбы. Не успел полковник вволю выругаться (он почему-то подумал, что их предали), как машина включила сирену и с воем скрылась за углом. А вдоль дома уже гусеницей-вереницей семенили омоновцы.

– Ух ты! – восхитился художник. – Смотри как они слились, вот это сексуальность во плоти, Шагал с Пикассо могут отдыхать. Я обязательно набросаю такую картинку – так сказать, групповое наслаждение под окнами.

– Ты лучше подумал бы, как нам свалить отсюда. – Санька озирался как затравленный зверь.

– А мы-то причём? – спокойно пожал плечами Драперович.

– При всём при том, что они сначала оторвут яйца, а потом будут думать за что. Это ж наши спецы, не Голливуд, – Тарабаркин вертел головой, отчего был похож на филина из популярной передачи про природу. – Давай, дуй к соседке Илларионовича, тётке Марье, пусть она тебя припрячет. Прихвати это пужало, – он показал на лежащее у его ног ружьё, – а я пока подумаю, как выбраться. Да, если меня возьмут, звони моему адвокату Борьке, юристу нашей конторы.

Драперовичу не пришлось повторять дважды. Он сорвался и кинулся бежать вверх по лестнице. На третьем этаже он позвонил и на вопрос громко зашептал, что он кровный друг Игоря Илларионовича. Ему открыли дверь, наверху всё затихло. Тарабаркин вдруг ощутил лёгкость, спокойствие, достал сигарету, закурил, сел на подоконник и принялся смотреть на облака. Вскоре он увидел молодого омоновца, который шёпотом спросил:

– Где террористы? Не видел?

– Не знаю, – пожал плечами Санька, затянулся, выпустил с удовольствием дым и добавил: – Только крысы шуршат.

– Какие крысы? – растерялся боец.

– Разные, – пояснил Тарабаркин, но в это время дверь в подъезде выбили и влетели бойцы второго штурмового отряда. Они не стали задавать лишних вопросов, а с дикими криками сдёрнули Саньку с подоконника, ткнули носом в пол и кинулись вверх, прикрываясь автоматами. Тарабаркин, прижатый кованым ботинком, пытался им объяснить, что он прохожий, сосед, вот зашёл, а никого нет, хотел покурить, но ему не дали продолжить, а так пнули в голову, что он потерял сознание. Пришёл в себя уже в отделении, когда его окатили водой. От испуга Тарабаркин закричал:

– Я в гестапо? Только не расстреливайте! Nicht schiessen!

– Да за такие слова… – и верзила, выливший на него воду, въехал громадным кулаком в ухо.

У Саньки закружилась голова, но на удивление сознание он не потерял.

Верзила собирался ещё раз приложиться, однако раздумал, скривился, сплюнул, выругался и вышел из камеры.

Санька огляделся, но вокруг него была лишь унылая в своей обыденности обстановка, но вот окраска стен была невыносима. Эти незамысловатые оттенки серого в тусклой синей краске стен казённых заведений наводили на Тарабаркина дикую пустую тоску, но стоило ему увидеть трещину на покраске или, ещё лучше, вздувшееся пятно на стене, как он приободрялся. А если была возможность отколупнуть краску и пристально рассмотреть многослойный скол, на него неизменно находило первозданное любопытство младенца, переходящее в восторг. Он с замиранием пытался определить количество слоёв, их цвета, фактуру. Вот и сейчас в убогой тюремной камере он заметил громадный кусок вздутой краски по краю обломанный и оголявший первозданный слой стены, то есть неизменный в своём величии бетон. И даже сидя на железном прикрученном к полу стуле он смог разглядеть слои, и тут у него перехватило дыхание, он увидел белый и ярко-розовый. «Неужели здесь была больница?» – мысль проскочила искрой, но упала на немытый пол и затухла. «Нет, вряд ли, может, только фельдшерская комната при тюрьме», – ему захотелось, чтобы это была всё-таки камера, эдакая гламурненькая, розовенькая, в неё входили бы, смущённо хихикая, следователи переростки в тесных пиджачках и штанишках, из которых давно выросли. Саньке так этого хотелось и, наверное, желание было столь сильно, что оно материализовалась в щуплого серенького следователя, робко протиснувшегося мимо тучного охранника, открывшего дверь камеры. Он устало махнул рукой, видимо здороваясь, потом долго раскладывал бумаги на столе, иногда поглядывая на Тарабаркина, у которого уже пол скрестился с потолком, и он не мог понять, где находится.

В это время с улицы через небольшое окно под потолком донеслось:

– Йося, поганец, иди кушай сметанку!

«Наверное, окна тюрьмы выходят во двор соседних домов», – подумал Санька.

– Я следователь по вашему делу, – наконец серенький решил разменять тишину на мелкую монету допроса, – меня зовут Йосиф Борисович Франенберг. – Свою фамилию он произнёс пафосно, как призыв к досрочной сдаче макулатуры на заводском митинге.

Тарабаркину на какой-то момент показалось, что он услышал название нансеновского корабля «Фрам», застрявшего среди арктических льдов. Хотя со льдами не вязалась тщедушное тело следователя, и тут вновь с улицы прозвучал призыв к упрямому Йосе идти кушать сметанку.

– Вас зовут, – озабоченно сказал Санька.

Следователь вздрогнул и посоветовал с ним не шутить. Вот тогда Тарабаркин увидел большую чашку со сметаной, ему захотелось добавить в неё свежей зелени. От увиденного закружилась голова, и уже вслух он произнёс:

– Главное, соли не переборщить.

– Что ж, будем куражиться, осложнять и без того трудное положение? Ты хоть знаешь, на какие суровые статьи попал? И сколько придётся трубить в лагерях? Да такие, как ты, там и пару дней не проживут, – голос следователя был как стамеска в стакане воды.

– Это такие, как ты, там не проживут и двух минут, а я уже нацгерой всего ГУЛАГа, – усмехнулся Санька, сплёвывая сгусток крови. Он вновь начал приходить в себя.

– Не тешьте себя иллюзиями, – невозмутимо заметил серенький, переходя на «вы», – давайте лучше к делу. Итак, Александр Эдуардович Тарабаркин, пятьдесят девятого года рождения, место рождения… – тут следователь замер, осмотрел страницу дела с разных сторон, потом медленно прочитал: – Буровая номер 4356, это что, подделка документов?

– Это жизнь, сынок, – оскалился Санька, – а номер не буровой, а места высадки инопланетян.

– Сейчас вы будете меня уверять, что вас привезли они и стрельбу в городе они же устроили?

– Нет, только контейнер со спермой. – Тарабаркин прислушался, но маленького Йосю уже не звали, наверное, этот поганец наконец добрался до сметанки.

– Контейнер? – не понял следователь. – С чем?

– Со свежей, первосортной спермой зелёного оттенка. И, заметьте, на контейнере уже тогда стоял знак качества, то есть ещё до того, как его приняли в эсэсэсэре. Наши цэковские отцы-командиры думали долгие восемь лет, пока не решились на этот ответственный шаг.

– Бред какой-то, – ошарашено проговорил следователь.

– Я тоже так думал, но свидетельские показания и рассказ мамы меня убедили в обратном. Вернёмся к буровой… – Санька начал входить в раж, он почувствовал в следователе с пафосной фамилией благодарного слушателя. – В общем, инопланетяне в самом деле высадились рядом с геологической буровой, привезли ящик со спермой и объявили, что будут осеменять род людской, дабы вывести новое поколение людей, а в то время на буровой в геологической партии, не путать с коммунистической, была одна женщина, моя будущая мать. Вот её, так сказать, в торжественной обстановке, на красном столе, в присутствии парторга, завбуровой, начальника геологической партии и тройки рабочих комсомольцев, осеменили в соответствии с ихними инструкциями. Несознательных рабочих с уголовными статьями оставили на улице. Кстати, обо всём этом есть запись в книге учёта поступления кернов, а также выбито Зубилом памятная надпись на гранитном валуне. Сразу внесу пояснение, Зубило это не инструмент, а кличка бывшего уголовника, тогда выполнявшего функцию моториста. Однако вернёмся к нашим, так сказать баранам, к нашей суровой действительности, – Тарабаркин окончательно решил добить следака. – Объясните мне, юноша, на каком основании я задержан, какие мне предъявляют обвинения и почему не пускают ко мне моего адвоката? Только не говорите, что тут вопросы задаёте только вы, это пошло.

– Правильно, вопросы тут задаю я, – следователь пытался скинуть с себя наваждение от рассказа Тарабаркина. Он откинулся в кресле, покрутился в нём, пристально поглядывая на Саньку, но, к его великому сожалению, дверь в камеру распахнулась, и в неё ввалился растрёпанный Борис, юрист фирмы.

– Я адвокат задержанного, Борис Филиппович Селёдка, адвокатская гильдия города. Итак, на каком основании задержали моего подопечного? О, да я вижу его ещё избили. Александр, вас били?

– Заметьте, ногами, – подхватил его тон Санька. – Особо усердствовал вот этот, в сереньком, – Тарабаркин невозмутимо кивнул в сторону следователя.

– Это ложь, мерзкая ложь! – взвизгнул серенький.

– Как и ваши обвинения, – сурово подхватил адвокат.

– Но я ещё не выдвинул ни одного, я прислан сюда, чтобы разобраться с делом, – извиняющимся тоном заюлил следователь.

– По моим данным, стрельбой занимался Георгий Илларионович Петлин, бывший полковник.

– Бывших полковников не бывает, он пока в отставке, – вальяжно заметил Тарабаркин.

– Мой подопечный правильно сказал, что он пока в отставке, – адвокат строго посмотрел на испуганного следователя. – А сейчас к делу, ваши сотрудники открыли огонь на поражение в жилом районе, без причин.

– Первым стрелял… – хотел возразить следователь, но Борис его грубо оборвал:

– Первый выстрел был за вашим сержантом, даже не выстрел, автоматная очередь. Вы хоть представляете, какие были бы последствия, если бы кто-нибудь пострадал? В это время на детской площадке было столпотворение детей и мамашек, часть из них беременные.

– Попрошу отметить в протоколе, я к этому отношение не имею, – закуражился Тарабаркин.

– Заткнись, – сквозь зубы процедил адвокат, но потом вновь принялся за следователя. – Кстати, у отставного полковника было ещё наградное оружие, пистолет «ТТ», которым он не воспользовался, а использовал менее опасное – охотничий дробовик. Документы на него тоже есть, вот посмотрите копии. Итак, на лицо явная самооборона, причём хочу отметить пикантность ситуации, защита не от бандитов, свободно прогуливающихся по улицам города, а от стражей порядка. А само по себе нападение на пенсионеров, ветеранов войны и труда… о, тут тянет на приличные статьи, я уж не говорю про журналистов. Они сейчас дружным стадом бьют копытами на крыльце вашего заведения, далеко не богоугодного, после таких поступков.

– Отпускай этого, – раздался за их спиной громкий голос вошедшего майора, начальника районного отделения милиции.

– Я вам уже говорил, – не поворачиваясь, ответил адвокат, – этого будет недостаточно, придётся вашим сотрудникам лично извиниться перед пострадавшими, коих заключили в сумасшедший дом, опять-таки безосновательно. А извиниться они должны в присутствии администрации района, то есть вас, майор, и главы стрелкинского района города.

– Не перегибай палку, адвокат, – раздраженно ответил майор.

– Никаких проблем, – хмыкнул Борис, – я пошёл к журналистам, вот за эту пачку документов я ещё прибыль получу, а вы сумасшедшую огласку, потом всем вам оторвут головы, начиная от главы района, руководителя отделения милиции, то есть вас, заканчивая вашими не опохмелившимися охломонами и вот этим чудом, названным кем-то с перепугу следователем.

– Главы нет на месте, поедет его заместитель, – майор еле сдерживался, внутри у него кипела такая ярость, что Тарабаркину стало не по себе, а вот адвокат получал от этого удовольствие. Он смотрел на майора, как кот на мышь, поигрывая, с превосходством.

– Сейчас вам впору попросить, чтобы мы вошли в ваше положение…

– Хватит молоть чепуху, поехали, заместитель главы района уже выехал в сторону психиатрической больницы, – оборвал его майор, развернулся и пошёл на выход. Следователь спешно чиркнул что-то в бумажке и протянул её Тарабаркину.

– Следствие приносит вам извинения…

– Затолкай свои извинения, знаешь куда? – хмыкнул Санька, а Борис схватил бумажку и толкнул в спину Тарабаркина.