Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

– Какая «лебедь»? – опешил Пётр.

– Ты для девушки цветы решил купить? – опять задал вопрос Ашот и сам же ответил: – Для девушки, а они, как лебеди, красивы, грациозны, хочется их взять в руки, привести в дом. Я сравнил твой дом с прудом, понял?

– Теперь да.

– Хорошо, – обречённо ответил Ашот, – сейчас, главное, всё для неё, потом узнаешь, что лебедь ест зерно, гадит в твой пруд и засматривается на соседского петуха, гордо выставляющего свои перья, как расписной жостовский поднос… – тяжело вздохнул и поторопил его: – Давай, не стой, уноси мусор, да пошли, время к обеду.

Пётр отнёс завядшие цветы к мусорному ящику, набитому разным хламом, положил их сверху картонных упаковок, прошептал: «Покойтесь с миром» – и пошёл к выходу, где его уже ждал Ашот с небольшой двухколёсной тележкой. Юноша хотел взять тележку, но цветочник улыбнулся и с тихой благодарностью сказал:

– Не надо, пустая, лёгкая, я привык.

Они молча пошли вдоль трамвайных путей, затем на очередном повороте Ашот кивнул ему, и они вошли в чистенький тихий проулок. Третий дом в проулке был армянина. Они вошли во двор, заасфальтированный, аккуратный, тщательно выметенный. У стены дома цвела сирень, а вдоль ограды – яблони. Небольшое крыльцо, застеленное пятнистыми ковриками, застеклённая дверь, небольшая лавочка и в углу двора беседка с высоким резным бортом создавали уют и умиротворение. Неожиданно дверь открылась, и на пороге появилась черноокая девчонка лет пятнадцати.

– Карина, детка, – обратился к ней Ашот, – принеси нам чаю в беседку, а мы пока с Петром заглянем в парник, полюбуемся твоими цветами. Она у меня знаешь какой садовод? – не без гордости сказал он.

Девочка опустила глаза, развернулась и скрылась в доме. А они направились к приземистому парнику. За дощатой дверью скрывалось маленькое средиземноморье, как сказал Ашот. Обильно политая земля парила, прогретый воздух, насыщенный водой, благоухал такими ароматами, каких Пётр не встречал даже в ботаническом саду. Цветов было немного, но такое потрясающее разнообразие. Ашот пригласил войти Петра, вошёл вслед за ним и прикрыл дребезжащую дверь.

– Полюбуйся, – смачно втягивая в себя воздух, предложил он.

– Вы это всё продаёте? – У Пётра перехватило дыхание.

– Нет, цветы для продажи брат привозит с оптовой базы, отсюда ни одного не продали. Полюбуйся ими, как они прекрасны. Там, в дальнем углу, у нас пять сортов роз, здесь орхидеи. Не поверишь, для дочери держу парник. Она сама у меня как цветок, без матери, боюсь, как бы не завяла или не срезал бы какой-нибудь смазливый чурбан. Тяжёл груз отца, – грустно улыбнулся Ашот.

В это время Карина внесла поднос с чашками, чайником, поставила на стол и быстро убежала. Не успел Пётр сесть за стол, как она вновь появилась опять с подносом, на котором были блюдца с печеньем, засахаренными сухими фруктами, вареньем.

– Попробуй варенье из грецкого ореха, Карина сама варила. Пальчики оближешь, а может, даже гору Арарат увидишь, так вкусно. А ты, девочка, не убегай, посиди с нами. Вот видишь, Пётр тоже любит цветы, я ему срезал пяток с твоего любимого куста, надеюсь, не будешь на меня сердиться?

– Мы уже знакомы, – потупившись, сказала Карина, её голос, чуть глухой, был проникновенным, глубинным. Пётр невольно поднял голову и засмотрелся на неё. Настоящая восточная красавица, мягкое округлое лицо, большие выразительные глаза, чувственные губы застыли в смущённой улыбке.

– Извините, я что-то не припоминаю, когда мы познакомились? – Пётр покраснел, невольно прикрыл подбитый глаз рукой.

– Вы у нас урок проводили по рисунку в художественной школе.

– Что-то такое было, но всего один раз, – не сводя с неё глаз, быстро проговорил юноша. – А практику я проходил в средней школе.

– Да, один раз, но мне понравилось, как вы рассказывали про художников и простой карандаш.

– Так вы ходите в художественную школу?

– Вах, ты бы видел, как она рисует! У меня даже кот плакал, когда увидел её маленькую мышь.

– Почему плакал? – растерялся Пётр.

– Как живая была, съесть не смог, расстроился, – рассмеялся Ашот. – Каринушка, садись, помоги мне разлить чай.

Девушка присела, посмотрела на Петра, отчего он покрылся испариной.

– День сегодня очень жаркий. – Он невольно вытер шею.

– Ой, не говори. Думал, не достою до обеда. На рынке особенно палило. – Ашот достал платок, вытер лоб, лицо, потом обратился к дочери: – Девочка, может, ты покажешь свои рисунки?

– Ой, папа, зачем?

– Зачем, зачем, – повторил он. – Рисуешь для чего? Для кого? Люди должны видеть, любоваться. Прекрасное знаешь как людей облагораживает? Неси, не спорь с отцом.

Девушка вздохнула, скинула полотенце, разложенное у неё на коленях, встала и тихо ушла.

– Я, знаешь, не всегда цветами торговал, музыкантом был, но как умерла жена, мать Карины, моя ласточка, чуть в безумие не впал, не знал, что делать. Не поверишь, работать не мог, инструмент с тех пор в руки не беру.

– Какой инструмент?

– Виолончель, мне её подарил мой дед, она у него от прадеда. Певучая, звук – хрусталь, красивая, как женщина из сказки. Я как её в руки брал, комок в горле застревал, слёзы выступали, так волновался.

– А что сейчас?

– Боюсь, – коротко бросил он. – Цветами стал торговать из-за розария, моя незабвенная супруга очень любила этот цветок, вот я и посадил, а жить не на что. Пытался устроиться то дворником, то грузчиком, то фотографом в ателье, ничего не получилось, немного поработаю, ухожу. С моими пальцами какой я грузчик, а фотографом не получилось от творческой невысказанности. Придут люди, я их по два часа рассаживал, начальник недоволен, план срываю. Не понимает он, чёрствая душа, что людям надо память сделать, а не план, пришлось уйти. Хорошо хоть, родственники помогли, вот так и живём, одна моя надежда и окно в мир – Каринушка.

В это время вошла девушка с тремя пухлыми папками. Она аккуратно положила их на пустующий стул, взяла одну, развязала узел и протянула Петру. Он взял папки, невольно коснувшись её руки, светлая кожа с лёгким кремовым оттенком была нежной, прохладной. От прикосновения он вздрогнул, глянул на лицо девушки, она смотрела на него, улыбаясь, одной рукой поправляя прядь волос. И вновь Петра окатило теплом, радостным, бередящим его душу.

Он открыл папку и опешил. Рука настоящего художника, уверенная, бегущие линии складывались в великолепные портреты, искренние, чистые, мелкие огрехи лишь усиливали впечатление. Юноша забыл про чай, про сидящих за столом, он с жадностью рассматривал каждый рисунок, а когда поднял голову, то увидел светящегося Ашота и девушку, смотрящую на него с такой нежностью, что он совсем растерялся.

– Ты, главное, сразу ничего не говори, выпей немного чая, – суетился хозяин дома.

Пётр взял чашку с чаем, глотнул ароматного напитка.

– Я потрясён, – наконец проговорил он. – Вы, несомненно, талантливы. А, кроме карандаша, что-нибудь пробовали, может, акварель, масло?

– Всё пробовала, и масло, и гуашь с акварелью, и эту пастилу… ой, пастель, извини, мы так с ней шутим.

– Пока мне больше нравится карандаш, – смутившись, тихо проговорила девушка.

– С такими рисунками впору выставку делать.

– Была выставка.

– Я что-то не помню, последние годы в нашем городе не пропускал ни одной.

– Школьная выставка.

– Ох, папа, тоже скажете, – засмеялась Карина, – там у меня был один рисунок.

– Зачем со мной спорить? Была выставка, а один рисунок, два, какое значение. И потом школа художественная.

Они просидели ещё часа два, но Петр всё никак не мог решиться уйти, разговаривали про художников, направления, стили. При этом он постоянно перебирал рисунки, всматриваясь в них, и всё больше и больше ему нравилась сама девушка, его уже к ней тянуло. Перед уходом он держал её за руку, боясь отпустить, чем окончательно смутил её, но и обрадовал. Ашот отказался брать деньги за цветы, проводил до самого проспекта.

– Из нашего проулка не каждый сможет легко выйти, пойдём, сам выведу.

На прощание долго тряс ему руку, а потом попросил с такой глубокой печалью, что Пётр не смог даже слова вымолвить, лишь качнул головой.

– Хороший ты человек, приходи ещё. Карине тоже понравился.

Пётр шёл домой, легко вышагивая по асфальту. Он решил не ехать на трамвае, боялся потерять то чувство лёгкой радости, которое накрыло его. Подходя к дому, он наткнулся на сантехника, остановился, достал его десятку.

– Спасибо тебе, родной! Возвращаю, даже не разменял. Какую взял, такую и вернул.

– Ох, шустрый ты, Петька, – удивился Колян, – а цветы на что взял?

– Подарили.

– Ой ли? И теперь ты их хочешь передарить?

– Не знаю. – Тут Пётр вдруг вспомнил про свои мечты, планы, про вчерашнее событие, которое уже поблёкло за сегодняшним днём.

– Смотри, парень, не ошибись, – хмыкнул сантехник. – Как бы тебе не в ту дверь не войти, потом не выберешься.

– С чего взял? – Пётр уже начинал сердиться, правда, не столько на Николая, сколько на себя.

– С букета, моё сердце не квача, чувствует настоящее. – Он поднялся, спрятал десятку, взял свой ящик и, напевая песенку, пошёл в сторону соседского дома. – Пойду пару кранов сменю, а то засиделся за сегодняшний день, надо перед сном доброе дело сделать, может, ещё и трёшка перепадёт.

Вечером, когда мама пришла с работы, её поразил не столько фингал под глазом Петра, сколько цветы.

– Бог ты мой, – всплеснула она руками, – я в жизни всего лишь раз видела такое чудо. Твой отец подарил перед свадьбой. Вы случайно не у одного торговца отоваривались?

– В этом подлунном мире может быть всё! – выдохнул Пётр. – Я пойду вздремну часок, а то всю ночь проглазел на небо. Мне ещё на вокзал надо сбегать к двенадцати.

– Надо так надо, разбужу, – мать с улыбкой покачала головой.

– Что-то не так?

– Хм, не заметила, как ты вырос, мужчина уже, – печально улыбнулась мама.

– Вот и отлично, мужчине нужен покой, а женщина как раз для того, чтобы он этот покой ценил.

– Он у меня ещё и философ. Иди спать!

Пётр, как только коснулся головой подушки, провалился в глубокий сон, наполненный яркими образами, рисунками, портретами маслом, пейзажами, что не сразу смог проснуться.

– Ну ты даёшь, – мама хлопала полотенцем по его плечу, – вставай, задрыхлик, паровоз уже водой залили, печи растоплены, скоро отбудет с первого пути.

Пётр вскочил, побежал умыться. В зеркале, увидев свою распухшую физиономию, рассмеялся.

– Да, такого не жалко в Ухлики отправить, можно даже под конвоем.

Вытер лицо, подошёл к букету цветов, который мать бережно поставила в трёхлитровую банку, взял их, и в нём зародились странные строчки: «Мои воспоминания о тебе… подобны медовому хмелю». Ему даже показалось, что идти на вокзал уже не имеет никакого смысла, но тут горькая обида перехватила вновь его горло: «Надо поставить точку во всех событиях, деваться некуда». Пётр решительно выдернул розы из банки, чмокнул в щёку мать, вышедшую его провожать.

– Не расстраивайся, мама, – он погладил её по щеке, – прорвёмся. Жизнь только начинается.

– Я знаю, – невесело улыбнулась она, – главное, не потеряйся в своих начинаниях, время быстро истечёт, не удержишь, не вернёшь.

Он не ответил, улыбнулся и побежал. На вокзал пришёл за двадцать минут. Поезд до Москвы уже стоял на первой платформе. Пётр прошёл вдоль него, заглядывая в окна вагонов, но не нашёл Милы. А когда его остановил уже знакомый милиционер, то он увидел, что она с матерью выходит из вокзала.

– Нужна помощь? – спросил милиционер.

– Спасибо, уже не надо, – улыбнулся Пётр и побежал к Миле с матерью.

Они уже подали билеты проводнице, стояли рядом, к ним из вокзала спешил отец, держа мороженое. Мила первая увидела Петра, она сразу же встала боком, словно его не видела. Её мать, почувствовав неладное, повернулась, и они чуть не столкнулись. А отец обрадовался Петру.

– О, наш юноша пришёл, да ещё с каким шикарным букетом. Мороженое будешь?

– Прекрати немедленно, – прошипела мать, – а вам, молодой человек, – обратилась она к Петру, – надо быть поскромнее и поответственней.

– Мама, оставь, – поджав губки, бесцветно проговорила Мила.

– Хорошо, как знаешь. – Она взяла мужа за руку и потащила в вагон. – А ты не паясничай, иди занимай места, нам сутки трястись в душном вагоне.

Не успели они скрыться, как Мила резко повернулась к Петру, подняла голову и, вызывающе смотря ему в глаза, холодно проговорила:

– Я думала, тебе уже всё ясно.

– Не совсем…

– Не прикидывайся тупоголовым, – она его оборвала. – Ты давно всё понял да ещё меня обманывал, поэтому все наши отношения порваны.

– Когда я тебя обманывал? – опешил Пётр.

– Всегда!

Твёрдость Милы пугала его. Прав был сантехник Колян, постоянно твердивший, что, если хочешь узнать свою будущую жену, посмотри на её мать или попади в нелепую ситуацию.

– Теперь мне всё понятно, – сказал Пётр, размахивая букетом, словно отгоняя от мух.

– Надеюсь, ты меня больше не будешь тревожить?

– Упаси меня от такого легкомыслия.

– Хотя сомневаюсь, – она глянула на его подбитый глаз, брезгливо хмыкнула. – Постарайся… и смой вот это.

– Само пройдёт, ты, главное, не волнуйся, а то мороженое будет безвкусным, – рассмеялся Пётр, почувствовав необычайную лёгкость.

– Прощай! – она отвернулась и вошла в вагон.

Пётр, широко улыбаясь, сунул нос в букет цветов, на него нахлынула светлая радость, которая пришла к нему в доме Ашота.

На перроне ему повстречалась растерянная девчушка с громадным чемоданом. Она вертела своей маленькой головкой, пытаясь прочитать указатели, смешно морщила носик, отчего её веснушки собирались маленькой стайкой на переносице.

– Куда путь держите, юная красавица? – задорно спросил её Пётр.

– Приехала к тётке, буду в пединститут поступать, а вот как пройти к трамваю, не могу разобраться.

– Давай провожу. – Пётр схватил её чемодан. – Ух какой тяжёлый. Что у тебя там, полное собрание кирпичей?

– Скажешь тоже! – улыбнулась девушка. – Это книги, буду готовиться.

– Книги это хорошо.

Когда Пётр сажал её в трамвай, он сунул ей букет.

– На счастье, малышка! Перед тобой новая жизнь!

Он пошёл пешком до дома, размахивая руками, как полоумный, ощущая лёгкость и щемящее чувство будущего, красивого, чарующего.

Поводок иллюзий

Моей дочери Полине

«…А что снаружи?» «Звёздные поля».

Иосиф Бродский

Где-то в межзвёздном пространстве, в колыбели планет, среди завихрений пыли и газа, из сплетений дремотной материи возникла долина Сентерепа. Она была прекрасна, как только что раскрывшийся цветок, свежа, как краски на крыльях бабочки, вышедшей из своего кокона, и постоянно пульсировала, словно сердце влюблённого юноши. В межзвёздной долине время непринуждённо и легко могло переходить в пространство, смешивая и путая причинности и следствия, сплетаясь в клубок разнокалиберных невероятностей. Ничего не было постоянным в долине за исключением хижины старого Джила, ну и, естественно, его самого. Хотя и о них, то есть о хижине и Джиле, тоже нельзя было говорить как о чём-то неизменном. Тростниковая крыша хижины, как эталон постоянства, могла мгновенно переменить свой цвет: от жухлого жёлто-коричневого до сочного ярко-зелёного. А стены, пытаясь сохранить свои размеры и форму, абсолютно пренебрегали материалом, из которого были сложены. Поэтому если вы вошли в хижину, сложенную из грубо ломанных камней с редкими ядовито-жёлтыми проплешинами лишайника, то через некоторое время вы выйдете из жилища, построенного из справных ровных брёвен древних секвой или золотистых сосен. Самого Джила я не берусь описывать, так как сколько я ни встречал его, то узнавал лишь по его неизменному голосу, немного вкрадчивому и в то же время мягкому, рождающему слова, похожие на сумеречных котят, бредущих в поисках вечерней миски молока. И, конечно, его всегда выдавала прядь пепельных волос, ниспадающих на левый глаз, и странная походка с чередующейся хромотой на обе ноги.

Хижина старого Джила располагалась в самом центре долины, среди бескрайних равнин и ковыльных степей, переходящих в остроконечные горы, синеющие далеко на горизонте. Хотя можно было выйти и с порога увидеть влажные дубравы и чинно бродящих оленей в подлеске. Утром нередко вокруг лежали тихие озёра, заполненные мерно качающимся туманом, или высился сосновый бор, переходящий в низинах в тёмные ельники. Окружающий вид зависел от настроения самого Джила, но мне иногда казалось, что и хижина могла внести свои изменения в долину. Стоило мне однажды споткнуться об угол, сложенный из красноватого гранита, и невольно чертыхнуться по поводу твёрдости камня, как со стороны, где я стоял, луговина, поросшая яркими цветами, растворилась и передо мной уже лежали пустынные солонцы, ощетинившиеся синевато-красными солянками.

Я не могу точно описать дороги, приводящие к порогу хижины Джила, хотя много раз бывал у него в гостях и, как мне показалось, он жаловал меня своим присутствием. Иногда я попадал к нему, засыпая после трудного суетливого дня, бесцеремонно отталкивающего приходящий сон. Один раз я очнулся в долине Сентерепа после сильного мороза, когда задремал, отогреваясь у горячей батареи с кружкой душистого чая. Однажды в поисках нужных слов я потерялся среди строк, написанных собственной рукой, а когда очнулся, то оказалось, мы уже давно сидим с Джилом и он мне показывает, как из его узловатой трубки выпускать дым не колечками, а чудаковатыми фигурками.

Он давно понял мои пристрастия, поэтому мне неизменно предлагалось посидеть у дверей хижины в каком-нибудь плетёном кресле, рядом обязательно появлялся небольшой столик с хорошим янтарным вином и фруктами, а к концу нашей встречи он всегда наливал мне чашку пряного светло-зелёного чая. Мы любовались на переменчивый мир, вдыхали его запахи, наслаждались тонкими цветовыми переходами, прислушивались к шорохам, смеялись над замысловатыми брачными танцами турухтанов и журавлей, блаженствовали, окунаясь в пение птиц в ивняках, до головокружения смотрели на извивающуюся речушку. Но больше всего мне нравилось слушать Джила. Его рассказы никогда не повторялись и были бесконечны, как вереницы звёзд.

К сожалению, я не сразу стал их записывать, а когда возвращался обратно в суетный мир Земли, то многие из них покрывались пылью забвения. У меня оставался лишь лёгкий памятный привкус, который наполнял меня приятными минутами, но, сколько бы я ни пытался, я не мог восстановить нить рассказа или хотя бы его канву. И вот тогда я решил записывать сразу же после возвращения. Естественно, что многие детали терялись, но всё же я смог кое-что восстановить.

Сегодня я хотел бы показать вам несколько историй, которые произошли в долине Сентерепа, и потрясли меня, может быть, потому, что я был невольным их свидетелем. Мне почему-то кажется, что как только я расскажу их, то дорога в Сентереп для меня закроется, но соблазн поделиться услышанным и увиденным настолько велик, что я решил рискнуть. Да, будет невероятно тяжело и одиноко, если я никогда больше не окажусь в этой чудесной межзвёздной долине, но это всё мои предположения, надо надеяться на лучшее…

История первая

– Как ты сам понял… – Джил тряхнул прядью пепельных волос, выпустил из трубки пляшущего конька и, любуясь его кружевным танцем, продолжил: – …попасть в нашу долину просто, но в то же время абсолютно непонятно, какой дорогой. Некоторые думают, что это сон, и, конечно, в чём-то они правы, ведь многие попадают к нам именно после того, как уснут на вашей далёкой планете. Однако это более чем реальность, даже если вы и забыли всё, что предстало перед вами. Ощущение праздника, многоцветной теплоты и затаившиеся желания останутся с вами, и они будут более реальны, чем мы с тобой. Я и сам точно не могу сказать, как долина притягивает, выбирает и переправляет людей к нам, что у неё на уме… Смешно звучит, не правда ли, что на уме у долины Сентерепа?

– Когда попадаешь сюда, то так уже не думаешь, – пожал я плечами.

– Верно, однако трудно уложить такие мысли в земное ложе навязанных привычек и взглядов. Многие сомневаются даже в существовании нашей долины, а увиденное пытаются забыть, словно галлюцинацию или неуместный сон. И почти никто не может предположить, что посещение этого прекрасного мира обязательно скажется на его дальнейшей судьбе. И если человек с чутким сердцем, то он сможет уловить те подсказки Сентерепа, когда перед ним предстанет выбор, по какому жизненному пути идти дальше.

В это время на пеньке у тропинки, сбегающей к ручью, появилась маленькая девочка. Она сидела, опершись ручками о край пня, и хмурилась. Веснушки солнечными капельками приплясывали у неё на лице, и она пыталась их рассмотреть, смешно морща свой носик. Две косички, украшенные маленькими выцветшими бантиками, непослушными веточками торчали в разные стороны. Джил отодвинул в сторону свою трубку, улыбнулся и поднялся с лавочки, прислонённой к стене хижины.

– Здравствуйте, прекрасное дитя. – Он протянул ей руки.

– А почему мои веснушки прыгают у меня по лицу и щекочутся? Наверное, потому, что я сплю? – Она строго посмотрела на Джила.

– Нет, это потому, что ты попала в прекрасную долину Сентерепа, где сны сплетаются в сказочные истории.

– А ты кто? – не отрывая рук от пня, спросила она.

– Я старый Джил, хранитель хижины и долины. – Джил церемонно поклонился.

– А меня зовут Трисс.

– Очень странное имя.

– Правильно, так меня называют дома, а понастоящему моё имя Беатрис.

– Очень приятно, я рад, что Сентереп пригласил тебя к нам, видимо, были на то серьёзные причины. – Он ласково взял её за ручки и помог спуститься с пенька, после чего тот взвизгнул и молодым поросёнком поскакал в кусты ежевики, тут же выросшей на краю тропинки.

– Ух, ты, ежевика! – всплеснула ручками девочка. – Мне так нравится ежевика, но меня постоянно ругают, потому что я пачкаю рот ягодами и рву платье о кусты.

– О дитя моё, у нас тебя никто не будет отчитывать, а ежевику мы попросим, чтобы она спрятала свои колючки, но вымазаться в ней – это ведь так вкусно.

– Бабушка сказала бы, что ты неправильный… но ты мне нравишься.

– И это главное, – негромко рассмеялся Джил, и его льняная майка превратилась в рубашку из пушинок одуванчика, а на груди красовалась брошка из чистокровного репейника.

– Смотри, какая у тебя красивая брошка! – воскликнула Беатрис.

– Да, и очень ценная.

– Очень-очень? – переспросила девочка.

– Абсолютно точно. – Джил бережно поправил репейниковую брошь.

– А я знаю почему. – Беатрис потеребила кончик своей косички.

– И почему же? – вкрадчиво спросил Джил.

– Потому что подарена человеком, которого ты любишь!

– Мне кажется, – задумчиво проговорил Джил, – ты понравишься долине и ещё не раз мы встретимся с тобой. Ты похожа на цветок василёк, вот только не знаю почему, но, думаю, это неважно, лучше пойдём и заглянем в наше нехитрое жилище. – Старик склонился и показал рукой на дверь хижины.

Девочка церемонно шаркнула ножкой, хихикнула и перешагнула через порог.

Сумрак окутал её, ласково погладил по голове и шоколадно пахнул на неё неразумной сыростью. Девочка невольно попятилась, а Джил обратился куда-то в пространство:

– И не стыдно быть такой неприветливой? Давай просыпайся и встречай нашу гостью.

Стены хижины заскрипели, заискрились, и комната залилась мягким лунным светом, освещая многочисленные полочки с кувшинчиками, горшочками и прочими сосудами. Потолок подобрался и мягко засинел вечерним небом. Из-за полок высунулись пухлые облачка с розоватым оттенком.

– Как тут здорово! – восторженно вздохнула девочка.

– О, ты ещё не всё видела и не всё знаешь, – многозначительно проронил Джил.

– А что в этих горшочках? А в тех кастрюльках?

– В горшочках сиреневой глазури приютились несбывшиеся надежды. Они переложены мятой и розмарином, думаю, когда придёт их время, они с радостью покинут своё убежище. В маленьких глиняных сосудиках, запечатанных воском, хранятся сладкие сны. Стоит только открыть хотя бы один из них, и чудесный хоровод добрых всевозможных существ унесёт тебя в такое путешествие, что будешь помнить о них всю свою жизнь. В кастрюльках, отливающих металлом, содержатся запахи любых расцветок и размеров. А в матерчатых мешочках шебуршатся шорохи. В фарфоровых чашках закрыты звуки, правда, не все, различные крики пришлось поместить в железные чайники – когда они будут выскакивать через носик, то не так будут пугать окружающих. Сама понимаешь, выскакивая из узкого прохода, не сразу можешь развернуться во всю ширь. А вот громовые раскаты приходится прятать в чугунках. Они неуёмные и даже в тесной посуде могут громыхнуть. У меня они уже не один десяток кастрюль и кувшинов перебили. Ох и каша была тогда в хижине, долго я разбирался.

– А что так переливается в бутылках разного цвета?

– Это человеческие ощущения, им несть числа, как и описаний.

– А на полу под старой мешковиной?

– Там, в чёрных пузатых толстостенных бутылях, обвязанных просмоленными верёвками, с пробками на цепочках, прячется зависть. Ни разу я не открывал эти сосуды, и, надеюсь, мне не придётся этого делать.

– Откуда у вас столько всякой всячины? – удивилась Беатрис.

– Ясное дело, с Земли и прочих других планет, где обитают человекоподобные существа. И наша коллекция пополняется каждое мгновение, каждое дуновение, – усмехнулся Джил.

– И неужели у вас хватает места?

– Долина Сентерепа безмерна, трудно себе представить, но она может достичь беспредельности и в то же время быть всего лишь размером с маленькую монетку. У нас был один гость, потёртый жулик из социального фонда помощи бездомным, так вот он умудрился засунуть в карман всю долину. Она в его присутствии сморщилась до копеечного размера. Бедняга был безутешен, когда утром обнаружил пустой карман, он ведь даже предположить не мог, что долина могла уменьшиться до пылинки и звёздный ветер выдул её на прежнее место.

– Смотрите, какой интересный коврик висит! – Беатрис показала на стену.

– Хм, это блуждающий коврик, хранящий следы мягких лап наполовину кота наполовину солнечного зайца. Скажу вам, он большой любитель птиц. Думаю, сейчас бродит где-нибудь в созвездии Лебедя.

– А в этом ведёрке какая-то бумага, и оно не закрыто, – изумилась девочка.

– Ведёрко с кусочками порванных писем. Я специально его не закрываю, есть у меня тайная надежда, что какой-нибудь шальной ветер разнесёт их по свету и, может быть, они попадут к адресату.

– Наверное, не все письма должны доходить…

– Может, ты и права, видимо, поэтому ведёрко только пополняется, а ветра так и нет.

– Смотрите, какая тут чудесная песочница! – взвизгнула от радости девочка.

– Да, тут присыпаны всевозможные игры, стоит сесть в песок и покопать его немного, как детские воспоминания нахлынут на вас. Ну а если вы ещё ребёнок, то можете с большим аппетитом поиграть, у вас обязательно появятся игрушки и милые подружки с друзьями… для компании.

В это время в хижину заглянул Скрип Старого Колеса. Он косоглазо оглядел всех и весело крикнул:

– Привет, старина Джил, мы тут решили пикничок устроить на берегу речушки. Ты уж попроси её, чтобы она не мельтешила по долине, а то испортит нам праздник.

– Хорошо, я попытаюсь уговорить её угомониться на часок.

– Маловато будет, мы на целый вечер собирались, мы даже фейерверк устроить хотим. Кстати, если ты со своими друзьями к нам присоединишься, мы будем очень рады.

– И когда же вы собираетесь?

– Сейчас, сию минуту, пойдёмте, не стоит задерживать приличных скрипов, а то они как расскрипятся, не остановишь.

– Вот и чудненько, идём, а достопримечательности хижины мы потом будем досматривать, всё равно за один раз не успеем. А ты не сердись! – прикрикнул Джил на хижину, так как она застонала и стенки покрылись сырым мхом: – Будь гостеприимной и гостепровожаемой, не груби, испортишь впечатление.

Хижина вновь заполнилась светом, и на полках среди сосудов расцвели бессмертники и эдельвейсы.

– Так-то оно лучше, – добродушно проговорил старый Джил, и мы нестройной компанией вышли.

Был уже вечер, и лучи почти что солнца скользили по окружающим предметам, отбрасывая красноватые тени. На берегу речки, поросшей шумным тростником, столпились скрипы. Они ворчали, скрипели, пыхтели, обижались и пытались уговорить речушку поменять топкий заросший берег на приличный, так необходимый для пикника. Однако она с неумолимым упрямством спокойно журчала за жухлой стеной прошлогодней травы.

Джил, увидев эту душераздирающую картину, улыбнулся, помолодел, его глаза заискрились и превратились из серых в лукаво-карие. Он подошёл к поросли тростников, ковырнул носком сапога кусочек почвы, насыщенной влагой, и весело спросил:

– Как я понимаю, веселиться мы будем на опушке, а особо ворчливые пусть нежатся среди болотных топей в приятном обществе назойливых комаров?

На миг показалось, что речка задержала поток своей воды, но раздался короткий всплеск, и берег медленно стал превращаться в ласковую песчаную отмель с чудесной поляной. У самой кромки воды появилась широкая беседка, увитая плющом.

– Ура! – коротко проскрипели скрипы. А главный из них, Скрип Старого Колеса, кувыркнулся и затянул тягучий гимн.

Дружный хор подхватил его. Поляна наполнилась ужасающими скрипящими звуками, и речка невольно метнулась в сторону.

Джил присел на лавочку в беседке и громко прикрикнул:

– Эй вы, несмазанные звуки, уймитесь, тут хватает гостей, и не всем им доставляет удовольствие слушать ваши заскрипания.

Рядом с хранителем долины плюхнулось Ржание Сивого Мерина и радостно заблажило:

– Не всем, не всем!

– Имейте совесть, – резким сколом раздалось над ухом Беатрис. Это подошёл Хруст Битого Стекла и эпохально оповестил окружающих: – Уважайте приглашённое общество, давайте играть в фанты, чехарду, лапту и зажигалки.

На поляне поднялся невероятный галдёж, и вихрь игр вскружил голову многим существам, а также чудесной девочке по имени Беатрис. Через какое-то толстое время Трисс, запыхавшись, присела рядом с Джилом, пускающим из трубки своих дымно-пляшущих зверьков. Её щёчки порозовели, платьице было смятым, глаза искрились васильковым светом. Она, широко улыбаясь, посмотрела на Джила, на его расписную рубашку и сказала:

– Знаешь, дядюшка Джил, я никогда так хорошо не играла.

– О-о, – протянул Джил, – меня повысили в звании, теперь я дядюшка.

– Конечно, но не тётушка же, – невозмутимо пожала плечами девочка.

– Ха-ха, точно, не тётушка!

– Как хорошо у вас, и неужели мне придётся покинуть это замечательное место?

– К сожалению, да. И если уж ты проговорилась об этом, то, видимо, Время повернулось в твою сторону и ждёт момента, чтобы отправить тебя обратно на Землю. Однако без фейерверка я тебя не отпущу. Эй, вы скрипы, угомонитесь, нашей прелестной гостье скоро домой, а вы свой фейерверк так и не показали.