Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

5

Утро выдалось унылым, череда пьяных прогулок начинала давить, а тут ещё Тарабаркин радостно заявил, что деньги кончились, гостиницу он оплатил на сутки, дальше неопределённость, даже на билеты не осталось.

– Будем искать выход, – вещал он, сидя в трусах на кровати.

– Ты хотел сказать, будем искать деньги? – Костя пытался разглядеть его через затёкшие глаза.

– Не будь примитивным, – довольный собой, ухмыльнулся Санька. Потом обратился к рыжему, уныло ощупывающему резинку на своих трусах. – Великолепный Пух, что наиболее востребовано в вашем городе? Хм, судя по твоему виду, не знаешь. Я вот что тебе скажу, нужна интрига, тайна, то есть нам надо её создать, а потом продать дорого.

– Тут даже я запутался, – вздохнул Костя.

– Я поддерживаю, – тихо проговорил Винни.

– Кого?

– Обоих, – невозмутимо поёжился рыжий.

– Ой, как вы мне надоели! Пойду проветрюсь, – Костя встал, взял полотенце и вышел в коридор, добрёл до мужского туалета, совмещённого с душевой. Там умылся, стоя рядом с голой проституткой, которая плескалась под краном. Увидев Шансина, та попросила помочь, и он, в силу своей сердобольности, потёр ей спинку.

Она кряхтела, как заправский мужик, материла советскую власть, в особенности местную, крепким словом также поминала бандитов. Потом, когда она обтиралась полотенцем, заметила, что Костя не жлоб, помог ей, а таким первый раз она даёт бесплатно.

Шансин вежливо отказался, заспешил к себе в номер. После столь необычных водных процедур Костя воспрянул духом, натянул джинсы, свитер, заявил, что вернётся к вечеру, выбежал из гостиницы, оставив скулящего Тарабаркина с представителем, с рыжим Винни-Пухом.

На улице в Шансина вселился злой дух Тарабаркина. Костя зло смотрел на встречных, задирал подвыпивших, пока не увидел аляповатый плакат, вещавший, что в этом доме проходит выставка авангардного художника.

Костя, не останавливаясь, толкнул тяжёлую дверь, за ней оказалась вторая, остеклённая, откуда отсвечивало розовым и была видна мятущаяся тень. Шансин решительно ворвался за дверь и столкнулся с ярко накрашенной женщиной, в очках, с сухим оскудевшим телом, видимо администратором. На ней была клееная шевелюра из свалявшихся волос, яркая помада. «Наверняка спёрла у клоунов», – только и успел подумать Костя, как она кинулась модерновой валькирией на него.

– Первый день только для избранных и приглашённых. Пока мы закрыты, приходите завтра, – она хмурилась, заглядывая за спину Кости.

– Я из Сибири, – категорично заявил Костя, морщась от головной боли, похмелье ещё давило на него.

– Вы кто, эксперт? – она посмотрела на него и смутилась, схватив крупный кулон из неизвестного камня с красными и синими прожилками, висевший у неё на шее.

– Я – всё! – в Косте проснулся матрос Балтийского флота времён октябрьского переворота из далёкого Петрограда.

От его беспощадного взгляда сухопарая администраторша, похожая на стрелку дорожного указателя, вдруг почувствовала себя голой. Её горло пересохло, она захихикала, смущённо прикрыла грудь тонкими ручками. Некоторое время она бегала глазками по фигуре Кости, потом решилась и с почтением выдавила из себя:

– Давно ждём.

– Правильно, – заявил Костя, сдвинул её кулон в центр широкого разреза платья, с одобрением заметив, – хороший вкус, вам идёт, достойно подчёркивает овал. Фуршет предусмотрен? Надеюсь, присутствует стоящий коньяк? – и не дожидаясь её ответа, потребовал: – Мне сто пятьдесят и ломтик лимончика, как любил наш батюшка-император.

– Без сомнения, – выдохнула она, повернулась и неожиданно уже густым басом потребовала у охранника, чтобы он принял шубу рецензента, сама же кинулась к дверям директора заведения. Там она чуть не задавила его, напористо шепча о том, что к ним прибыл столичный критик, из крутого таблоида «Сибирь».

Директор, небольшой человечишка с маленькими глазками, первоначально засомневался, но жар от столь суховатой женщины был столь велик, что он невольно впал в панику.

– Надо что-то делать, – быстро зашептал он, поглядывая на переплетение своих пальцев. Когда он нервничал, они у него всегда сплетались, как ненасытные осьминоги.

– Я согласна, – сухопарая шумно плюхнулась в кресло, закусила губу, решительно оттягивая край платья, от чего разрез прилично увеличился.

– Этого может не хватить, – директор устало успокоился, разглядывая крупную родинку на её левой груди. – Знаю я эту братию, придётся ещё дать денег.

– Правильное решение, – у администраторши в глазах засветилось нечто такое, отчего директор, знавший её во всех видах, очень удивился. У него даже пробилось давнее желание поиметь её на этом столе, а после отправиться в кругосветное путешествие на лайнере.

– Помните, Алексей Эдуардович, что ради нашего предприятия я готова лечь под амбразуру! – она гордо вскинула голову.

– Ложатся на амбразуру, а не под неё, – поморщился директор, и у него сдуло все желания отправиться с ней куда бы то ни было. Он развернулся на крутящемся кресле, достал ключи, открыл сейф, где виднелись пачки долларов. – Как думаешь, десятки хватит?

– Слишком матёрый, – романтично выдохнула она.

– Тогда пятнадцать, – сокрушённо вздохнул директор, строго добавив, – имей в виду, это с накладными. Знаю тебя, опять в «Башню» потащишь.

– Нет, этот кабак мне обрыдл, тем более там всегда братва сидит, лучше в «Дитрих», там хоть кухня приличная, – кокетливо заметила администраторша.

– Только без лишних изысков и твоих фокусов с плясками на столе.

Когда администраторша и директор вошли в галерею, они увидели Костю Шансина, в драных джинсах, свитере, беседующего с двумя лохматыми художниками. Широким бокалом с коньяком Костя показывал на большое полотно, где была изображена то ли слива, то ли перезрелый девичий зад, и вещал птицей Гарудой:

– Она была подобна тучной сливе, свешивающейся через дувал на дорогу, то есть была тем плодом, что принадлежал путникам, дервишам, певцам и странникам!

– Прикид у него странный, – сомнения стали одолевать директора.

– Столица! – многозначительно прошептала администраторша.

– Может быть, может быть, – вздохнул директор, но увидев смиренно пришибленные взгляды художников рядом с Шансиным, подумал, что всё-таки это столичная штучка, рисуется под хипаря, у них сейчас так принято. – Давай, двигай булками, познакомь меня с этим критиком, прощупаем хлопца.

Администраторша, словно линкор, отодвинула боком художников в сторону, мило улыбнулась Косте и представила директора.

– Алексей Эдуардович, заслуженный деятель искусств, наш директор.

– Премного рад, – снисходительно выдавил из себя Костя, а сам подумал, что эта мелкая муха явно купила себе «заслуженного».

– Вы откуда, собственно говоря? – директор решительно приступил к осаде Шансина.

– Есть такое место, заслуживающее уважение всех знающих и приличных. Мы его называем Сибирью, изначально оно было Искером, но персидский шах положил на неё свой распутный глаз, пришлось переименовать, и заметьте, он ничего не получил, даже брендом не смог воспользоваться.

– Понятно, – растеряно протянул директор, – а как ваше имя?

– Моё имя слишком часто пестрит на зарубежных глянцевых страницах, но они не любят наши звуковые сочетания, сокращают, поэтому я невольно пошёл у них на поводу, моё имя Коста, – «кажется меня понесло», подумал Костя, многозначительно глянув на полный бокал с коньяком, невесть откуда появившемся у него в руке, вроде предыдущий он уже выпил.

– Неужели вы тот самый… известный… – у одного из художников перехватило дыхание, а Костя, поотечески щурясь, похлопал его по плечу.

– Не стоит вдаваться в подробности, как говаривал мой близкий друг Александр Тарабаркин, кстати, известный банкир, меценат, путешественник, но в целом славный авантюрист. Он всегда рекомендовал не называть свои полные регалии, должности и звания, ибо это может напомнить окружающим меню дорогого ресторана.

– Про ресторан я бы хотела поговорить отдельно, – администраторша подхватила его под локоть и потащила к двери, но на них налетела стайка возбуждённых старушек.

– Господи, кого я вижу? – заверещала одна из них, раскрашенная, как новогодняя открытка, и обвешанная дорогими погремушками, как ёлка. – Это же наш любимый Коста!

Шансин опешил от такого оборота, но ему не дали прийти в себя. Раскрашенную перебила высокая, в невероятных кусках грубой мешковины, с ломающимся голосом подростка, с вечной тонкой сигаретой, застрявшей в изгибах кривых надтреснутых губ:

– Мне кажется, что мы с вами не виделись вечно, хотя последний раз вы меня угощали на набережной Сены чудесным выдержанным напитком. Кажется, это было совсем недавно, всего месяц назад. Не помню точно название вина… – Она толкнула острым локтем свою подружку, отчего та перекосилась.

– Да-да, – Костя растерялся, – совсем недавно, но какое вино мы пили… точно не могу сказать, хотя мне нравятся вина из винограда «пти вердо».

– Удивительно, так и было, – она лукаво посмотрела на Костю, а он слегка наклонив голову к ней и не сводя пристального взгляда от пляшущей сигареты во рту, прошептал, но так, чтобы слышали окружающие:

– Как говорят французы: «Вино в жизни не всё, но жизнь без вина – ничто».

– О да! – закатила глаза старая женщина, но на этом их общение было прервано шумными журналистами, которые грубой ватагой потащили известного Косту к картинам. За ними семенил директор с администраторшей, которая пыталась отбить столичную птицу. Только через час им удалось оторвать Шансина от жаждущих с ним пообщаться.

К этому времени Костя уже окончательно окосел от коньяка, общения, голова кружилась от восторженных взглядов. На его руке настойчиво висела администраторша, жадно прижимаясь к его свитеру, заглядывая в глаза.

Рядом спешил директор, не прекращая щебетать о достоинствах галереи, о его заслугах в создании её и прочих милых мелочах. И уже когда на Шансина напялили его кожушок, директор сунул ему пачку долларов в бумажном пакете.

– Только не забудьте, замолвите за меня словечко, особенно в Министерстве. Вы же туда вхожи?

– Не редко, – иногозначительность Шансина увеличилась от выпитого коньяка и солидной пачки в руках.

– Поэтому нижайше прошу, пусть Семён Яковлевич не держит на меня зла, я по недоразумению и незнанию полез в это грязное дело, пусть его милость ниспадёт на наши головы, вернётся его расположение, я также готов возобновить пару проектов, которые были у нас. А уж мы не подведём, отблагодарим от всего сердца.

– Спи спокойно, брат мой, – Костя схватил пальцами за щёку директора. – Мы взвалим на себя весь груз твоих забот, тебе останется только пожинать плоды. Я не прощаюсь, ещё увидимся и не раз.

– Всегда с радостью приму вас у себя, – директор сложил маленькие ручки на груди, неожиданно ткнулся в воротник кожушка Кости, пустив слезу умиления, но сухопарая администраторша стремительно отодвинула Костю от возлияний директора.

– Извини, Коста, нам пора, – жёстко сказала она и потащила Шансина в машину, припарковавшуюся у крыльца галереи.

А директор с видом иконописного страдальца провожал их взглядом.

6

Шансин был гол как труп в морге, с единственным отличием: его тело было завёрнуто в кожушок да ещё на ногах красовались модные женские сапоги – красные, лакированные, но ужасно тесные. И ещё было одно отличие от пациентов последних докторов, то есть патологоанатомов, – Костя мог двигаться. Сейчас он шёл по ночному городу, иногда вздёргивая бараний воротник, пытаясь прикрыть маковку головы, на ней уже образовалась тонкая корочка льда, крепко зацепившись за волосы. Поэтому на голове изредка хрустело, ломалось, неприятно примораживало.

«Может, это терновый венец захрустел? – нашло на него, но пройдя метров двести Костя засомневался. – Больше на канцелярский клей похоже».

И нащупал в кармане гладкий тюбик. Под фонарным столбом вытащил его и в мятущемся блёклом свете смог прочитать: оказалось, в самом деле канцелярский клей. В другом кармане, с приличной дырой, что-то застряло. Шансин с трудом вытащил помятый бумажный пакет, в нём лежали американские доллары. Костя рассматривал их как обезумевший, пытаясь понять, откуда у него могли появиться такие деньги.

Он вновь вздёрнул воротник, сделал пару шагов и разглядел на столбе различные бумажки – объявления, предложения, рекламу, часть висело ошмётками, отчего столб напомнил Шансину ствол эвкалипта. У того также свисает старая кора, оголяя древесину.

«Вот у них эвкалипты, а у нас бандиты да депутаты-горлопаны», – тягуче размышлял Костя.

Неожиданно его стошнило, прислонился головой к столбу, полегчало, тогда он помочился на него.

«Хорошо, когда под кожушком нет одежды, задрал полу, и делай, что хочешь». – От этой мысли в голове посвежело, появилась лёгкость. Шансин достал стодолларовую купюру, мазанул по ней клеем и прилепил сверху объявления по продаже новых кальсон в любом количестве, любых размеров.

– За понесённые издержки администрация приносит извинения и просит принять компенсацию, – он поклонился столбу.

Текст как раз закрылся зелёной бумажкой с президентом, а под ней торчали бумажные корешки с номером телефона.

«Похоже на порно-объявления», – подумал Костя, что его окончательно развеселило.

Теперь он уже бодро зашагал по улице и на каждом скопище объявлений приклеивал по стодолларовой бумажке, рассуждая вслух:

– Суки! Такую страну продали за цветные фантики с портретами придурков. Это ж как надо оскотиниться, чтобы поливать грязью свою страну, торговать ею как проститутки телом! Рушить всё, что создавалось кровью и потом многих поколений, будто у нас ресурсы нескончаемы. Сволочи! Пустобрёхи! Сколько людей ввергли в нищету! Духовно оскопили! Сколько крови пролили! – и каждый раз, когда лепил доллары на столб, ему хотелось запеть от счастья. Казалось, он сводит счёты с каждым из пошлых правительственных мракобесов, бывших славных комсомольских вожаков, служителей спецслужб, плодящих лживые надежды, ворующих без совести и меры. Наконец приклеил последнюю бумажку, остановился, не зная куда идти, что делать, и тут увидел вывеску с корявыми буквами, но они его безумно обрадовали.

Он стоял перед входом в их гостиницу, в дом колхозника. Костя кинулся к двери, но она оказалась закрытой. Шансин, как одержимый, принялся в неё стучать, но никто не реагировал. Тогда он стал бить ногами.

Наконец за дверью кто-то зашуршал, подошёл и выкрикнул, чтобы жопоплюй шёл дальше, пока он, то есть охранник, не вызвал ОМОН.

Шансин заблажил на всю улицу, доказывая свою принадлежность к колхозникам, а также, что он полноправный жилец этой райской обители. За дверью затихли, потом уже женский голос спросил из какого он номера. Услышав ответ, ему открыли. За порогом, в трусах, стоял охранник, рядом куталась в одеяло женщина с регистрации.

– Уже утро, – сонно заявила она, – мог бы ещё часок поболтаться. Мы бы так и так открылись, не будил бы приличных людей.

Костя, не скрывая радости, кланялся им, бормоча извинения, а когда поднимался по лестнице, то за спиной услышал громкий женский шёпот:

– Глянь, под шубейкой-то ничего нет, да ещё в женских сапогах. Похоже, неформал.

– Да, брось ты, – громко заявил охранник, – обычный пидор, пошли спать. Я тебе сейчас покажу неформала, хоть и обычного мужика. Удивишься.

Шансин ворвался в номер, постукивая зубами – то ли замёрз, то ли обильные возлияния последних дней начали его одолевать. Пробираясь к кровати, он запнулся о какой-то бубен, валявшийся посередине комнаты. Не снимая шубы, он рухнул на кровать, с трудом натянул на себя одеяло и затих.

И тут произошло невероятное: к нему пришёл сон, в котором на данный момент пребывал Тарабаркин. Сон со смещением пространства и времени уверенно захватил друзей, лишь распределив им роли.

Шансин с Тарабаркиным в образе двух самураев плыли в лодке по туманной реке. Чувствовалось, что рядом находятся враги. Самурай Тарабаркин был спокоен, но самурай Костя нервничал, при каждом подозрительном звуке хватал рукоятку меча. Его переполняло горечью из-за того, что перед отплытием он послушался своего друга и не надел доспехов.

Потом выяснилась цель их прогулки, достаточно опасная. Нужно передать письмо одной знатной госпоже от сёгуна, их господина. Целую ночь им пришлось грести по реке, слуг нельзя было брать. Под утро их накрыло плотным туманом. Молочная стена стояла перед ними, поглощая звуки, запахи, пришлось отложить вёсла и ждать, когда прояснится. Сидели долго. Наконец солнце наполнило туман светом, но не развеяло его. И тут они услышали неясные звуки, кто-то тоже заплутал на реке.

Самурай Костя встал, упёрся в борта ногами, вытащил меч. Тарабаркин вроде был спокоен, но тоже поднялся. Подул свежий ветер, туман развеялся. Каково же было удивление самураев, когда они увидели рядом лодку, а в ней полуголую девочку с козой и зонтиком в пикантной красной шляпке.

– Мне кажется, что мы попали в купальню госпожи, – растерянно предположил самурай Тарабаркин.

– Это река, – возразил ему самурай Шансин, не выпуская из рук свой меч.

– Тогда мы умерли, – с облегчением вздохнул Санька, и на его лице отразилось равнодушие и спокойствие. – Наконец я смогу отдохнуть.

– Думаю, что нет. Вы забыли, что женщины рождаются на свет, чтобы обманывать мужчин.

– Может, она из служанок богини Аматэрасу, и вскоре мы её увидим, – спокойно проговорил Санька.

– Тогда я с вами соглашусь, что мы умерли, но мне кажется, она Ямауба.

– Та уродлива.

– Любая ведьма может принять благообразный облик, даже такого прекрасного ребёнка, – у самурая Кости по спине потекла струйка пота, он сжал рукоятку меча. – Если она приблизится, надо защищаться, стоит ей только к нам прикоснуться, как… – но тут девочка повернулась, увидела их лодку, захихикала и, крутя зонтик, обратилась к козе на чужом языке, но самураи её поняли.

– Посмотри, Марфа, какие смешные дяденьки. Наверное из реконструкторов.

Коза флегматично потрясла ушами, пожевала, крутанула головой и заговорила по-человечески:

– Может, бе-е-е, мальчик хочет развлечься.

Самурай Костя попятился и свалился в воду, рванулся вверх и проснулся. У порога дверей стоял Винни-Пух, перед ним юная жрица любви, пыталась его вытащить в коридор. Тот блеял, как старый козёл, но медленно двигался за ней, через мгновение дверь захлопнулась, и послышались шаги, ей удалось увести рыжего. На соседней кровати сидел Тарабаркин, он с подозрением смотрел на Костю.

– И где болтался наш самурай? – спросил он.

– Катался на лодке, – вздрогнул Шансин, повернулся на бок с твёрдым решением не вставать, но Санька был неумолим.

– Мало того, что приснился мне да ещё ошивался незнамо где, так он ещё и грубит. Вставай, нам к двенадцати надо съехать. Мы тут с рыжим немного денег раздобыли, на билеты должно хватить.

– Где взяли?

– Не цените вы людей, особенно близких друзей, – театрально вздохнул Тарабаркин. – Я решил привнести в город сибирских таинств, то бишь стал шаманом, а рыжий мне подыгрывал и собирал деньги.

Костя не стал выспрашивать об их подвигах, зная, что Санька не сможет долго держать в себе историю, обязательно расскажет. Поэтому он поднялся и, как был в шубе и сапогах, пошёл в туалет. Там он вновь встретил старую знакомую, она с остервенением пудрила под глазом, пытаясь закрыть здоровенный синяк.

– Производственная травма? – хмуро спросил Костя.

Она глянула на него, ругнулась, продолжая своё занятие, но когда Шансин скинул шубу и полез под кран, пытаясь облиться водой, она присвистнула.

– Я смотрю, ты из нашей компании. – Она с интересом разглядывала голого Костю в женских сапогах.

– Ой, не трави душу, лучше помоги, – он сел на кафельный пол, задрал ноги. – Тяни, сам не сниму, размер не мой, ноги затекли, опухли.

Она, криво улыбаясь, отложила пудреницу, схватила за сапог и потянула. Сапог с трудом, но слез с его многострадальной ноги. Со вторым пришлось побольше повозиться, но жрица любви справилась. Теперь у её ног сидел голый Костя, тёр ступни, вздыхал, а она с жадным интересом разглядывала сапоги.

– Слушай, они у тебя редкого европейского бренда, – она с умилением мяла кожу, – краска на пальцах не остаётся, кожа хорошей выделки. Похоже, не подделка. Где купил?

– Дарю, – Костя с трудом поднялся, взял её тюбик с зубной пастой, выдавил в рот и принялся пальцем чистить зубы.

– Серьёзно?

– Бери, они мне всё равно даром достались. Будет повод вспомнить мужика из Сибири.

– Так… хорошо, но может пойдём ко мне, я хоть немного отработаю, буду стараться, не пожалеешь.

– Ой, брось, я щедрый, – Шансин прополоскал рот, выплюнул воду, поднял кожушок, накинул его на плечи, провёл пальцем по её носу. – Ты красивая, замуж тебе надо, пока не затёрли на чужих подушках. Не забывай, от этого лысеют.

И босиком направился в свой номер. За спиной у него женщина всхлипывала. Костя остановился, повернулся и увидел её, растерянную, прижимающую сапоги к груди.

– Странно, – тихо сказала она ему на прощание, – это мой размер.

– Носи на здоровье, – ответил Шансин, постоял, подумал и добавил, – пусть это будет моим подарком на твою свадьбу.

В номере он достал сменную одежду, собрал свои пожитки. Тарабаркин уже был готов к выходу, нервно курил, глядя на свою сумку.

– Лихо прокатились, – бесцветно произнёс Санька. – Столько денег просадили, можно было купить небольшой магазин в Энске.

– Сейчас, главное, живыми добраться до дому, – вздохнул Костя. – У меня такое ощущение, что наши злоключения ещё не закончились, – он сунул руку в карман шубы. – Хм, один карман целый, там тюбик канцелярского клея, а вот другой порван, пустой.

– Посмотри в подкладке, может, сотня завалялась, – вставая, порекомендовал Санька.

– Ого, – удивился Шансин, вытаскивая из подкладки две мятые стодолларовые бумажки.

– А ты не так прост, как я думал. Что, в самом деле проституцией занялся?

– С чего взял? – обиделся Костя.

– Ну, голый, в женских сапогах, в шубе доллары.

– Я в Тарабаркина играл, – зло проговорил Шансин. – А долларов было больше, этакая приличная пачка.

– Где ж они?

– Ушли в протест, – неопределённо ответил Костя, с трудом вспоминая, как он шествовал по улице Нижнего, расклеивая доллары на столбы.

Тарабаркин не стал вдаваться в подробности, взял сумку и направился к выходу.

До вокзала они спокойно доехали на автобусе, а вот у кассы их ждало разочарование, билетов на поезд до Новосибирска на ближайшие дни не предвиделось, даже за большие деньги. Тарабаркин предлагал кассирше тройной тариф, но та отказалась, да ещё пообещала позвать милицию.

– Для начала нам надо поесть, – отошёл от окошка кассы обиженный Санька. – Потом продумаем план с пересадками. Билеты пока брать не будем, подождём «Томич», скорый до Томска. Я уверен земляки-сибиряки нас не оставят, договоримся с проводниками, хотя бы до Вологды, оттуда идёт куча проходных до самого Владика через наш славный Энск. Не бойся, со мной не пропадёшь, доберёмся.

– Что ж, рискнём, только обедать в вокзальный ресторан мы не пойдём, кухня жуткая, ценник самолётный.

– Тогда пошли на улицу, там есть кафе, судя по запахам, должны неплохо кормить.

Небольшое помещение кафе было пустынно, за маленькой стойкой стояла девушка-армянка. Она сразу же подошла к ним, положила меню, грустно посмотрела на Костю.

– Всё только на заказ. Надо долго ждать, быстро могу сделать кофе и яичницу.

– Мы не торопимся, – Тарабаркин оживился, разглядывая ценник и блюда. – Для начала нам немного селёдочки с водочкой.

– Я больше пить не буду, – поспешно заявил Шансин.

– Как хочешь, – Санька положил меню на стол, хищно рассматривая угловатую фигуру официантки. Её густые длинные волосы были частично покрашены, плохо расчёсаны, неровно падали на плечи. – А мы с нашей красавицей, – продолжил он, вздёргивая бровь, – обсудим наши блюда. Мы ведь у вас надолго задержимся, поезд только вечером.

– Это какой?

– «Томич», – пояснил Санька.

Пока ждали заказанные блюда, Тарабаркин успел заглотить хорошую порцию водки, в том числе и порцию Кости, тот наотрез отказался даже прикасаться к ней. Когда официантка принесла борщ, Санька уже тараторил, не останавливаясь. Рядом с девушкой его красноречие совсем вышло из берегов, он стал осыпать её комплиментами, отчего она сначала опешила, послушала его, потом также грустно посмотрела на Костю и больше не обращала никакого внимания на Тарабаркина. Его самолюбие было явно задето, и он предложил Косте рассказать про официантку всю её подноготную.

– Я их вижу насквозь.

– Ой, брось, Тарабаркин, ты баламут, несёшь околесицу и самое удивительное, что часть женщин клюёт на твою ахинею.

– Спорить не буду, я тебе говорил о своей проницательности. Итак, официантку зовут Диана.

– Это говорит лишь о том, что ты закончил первый класс, может, даже без отличия, потому что тебя научили читать, у неё бейджик на кофту приколот.

– Она армянка, – не смущаясь, продолжил Тарабаркин, – стеснительно ломающая слова, подобно грубой стамеске. Стружки летят со слов, падают под ноги, их топчут вновь входящие посетители, а она водит своими полными плечами, притягивает уже полнеющим телом взгляды сидящих, и пустыми глазами озирает окружение… Лишь короткие телефонные звонки, с приседанием за стойкой, роняют короткие искры, но слишком короткие, чтобы оживить эти долгие, топчущие часы работы… Остаются бесконечные мечты, с тёплыми руками, ласкающие не только тело, но и душу девушки… К вечеру вновь будут грубые ласки хозяина кафе, больше схожие с похлопыванием породистой лошади, терзающим плоть своим остывающим телом… Грязный алюминиевый стол, заполненный запахами чуть тронутой баранины в складках мягкого металла, упёртые руки с мерзостным чувством пустой толкотни секса…

– О, Тарабаркин, да вы пиит! Пора браться за перо, – с удивлением покачал головой Костя. – Есть элемент оригинальности, но всё выдумки.

– Выдумки, говоришь? Нет, это жизнь, которая не редко закручивает так, что писатели превращаются в блёклых писарей. Смотри, вон сидит пара, ему лет тридцать пять-сорок, он в седле жизни, чувствует себя не столько седоком, сколько жеребцом, не понимая, что путь его только в одном направлении, как бы он ни метался, сколько бы он ни рвал узду, путь ему в душное стойло офиса, с тесными затёртыми стенками, где совсем недавно сдох его предшественник. Ему не вырваться, придётся ткнуться мордой в затхлые ясли, наполненные подгнившим сеном долговых расписок, договоров, рекламных проспектов, а на дне его остатки от предыдущего покойника в виде мелких бумажек с пометками. Да и запах терпкой волной обдаёт бока, затхлый, отдающей прокисшей капустой.

– Какой ужас! Может остановишься, твои литературные изыски меня пугают.

– А она… – продолжал Тарабаркин, не обращая внимания на Костю, – уже прошла её молодость. Ей за сорок, модная причёска, дорогое платье, можно бы и дороже, но… Глубокие впадины вдоль рта, дорога к прищепкам, стягивающим складки кожи, хотя её ещё тешит надежда, словно дым кальяна. «Ты меня любишь?» – «Странный вопрос…». Значит, нет, где же пачка с сигаретами? Конечно, с дорогими… «Нам пора» – Он лениво встаёт, гладит свой модный пиджак и смотрит сквозь неё. Тяжело, пронзительно больно, будущее ясно, но трудно отказаться от него, хотя всё определено… ему лететь в душное стойло, ей… в пустоту.

– Опять пустота, – Костя повернулся, посмотрел на пару, они в самом деле встали, он брезгливо бросил деньги на стол и, не обращая внимания на спутницу, направился к выходу.

Она поправила волосы, выдохнула: «Вот козёл», – и быстро пошла за ним.

– Скажи, что я был не прав.

– Всё может быть.

Вечером Тарабаркин решил ещё раз взять штурмом кассу, но безрезультатно. Тогда они кинулись на перрон к подошедшему «Томичу». Костя пробежал вдоль поезда, предлагая всем крупные суммы, только чтобы их взяли, но проводники с опаской оглядывались, отворачиваясь от него. Тогда он решил проситься не до Энска, а хотя бы до Вологды. И вроде одна проводница дрогнула, стала раздумывать.

– Вы ничего не теряете, только приобретения, – вещал Костя, а пьяный Тарабаркин молча покачивался за его спиной. Этот субъект и смущал проводницу.

– А вдруг проверяющие? – неуверенно произнесла она.

– Какие проверяющие на одном прогоне, мы четыре часа где-нибудь перекантуемся, а в случае проверки вывалим в тамбур и на вас даже тень подозрения не упадёт, – Шансин чувствовал, что она сомневается и уже почти сломалась, осталось немного додавить, но нужно аккуратно. Проводница поднялась на ступеньки вагона, опустила перегородку, пристально рассматривая цепь вагонов, видимо, пытаясь засечь контролёров.

– Ладно, – проговорила она, – но только до Вологды. Когда я скажу… – но не успела она закончить свою речь, как Тарабаркин подошёл к вагону, поднял руку и оттянул край её юбки, проводница как раз стояла над ним. Что-то там рассмотрев, он мрачно покачал головой, повернулся к Шансину, философски заявляя:

– С этим она нас не возьмёт, – он кивнул головой вверх.

Первой в себя пришла проводница, она заорала, как пожарная сирена. Костя увидел, что милицейский патруль, лениво прохаживающийся у средних вагонов, кинулся в их строну. Шансин схватил за шарф Тарабаркина, крикнув ему, чтобы тот не останавливался, и они скрылись за ближайшими строениями. Сделав большой круг, они подошли к вокзалу с другой стороны. Костя был мрачен, и когда Санька попытался его растормошить, он остановился посмотрел на это пьяное создание и, криво улыбаясь, спросил:

– Что ты там увидел?

– Лозунг.

– ???

– Обычный лозунг, яростно призывающий, но за ним там был только печальный звон. В общем, безрадостная картина.

– Печальный звон под юбкой проводницы или у тебя в голове? – Костя смотрел на Саньку с подозрением, не подкралась ли белая горячка к буйной голове друга. – Твоя проницательность переходит все границы, даже недозволенные, я уже говорил, что в тебе умер пиит, его труп смердит, как первый секретарь обкома, и мешает окружающим жить.

– Знаешь, я устал, давай оставим обмен любезностями до завтра.