Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Окурок

Они гнали бездомную душу, упиваясь погоней, в победном крике глотая слова, травили собаками, как дикого зверя, захлёбываясь от восхищения собственной силой. Загнанную, дрожащую от страха, её посыпали оскорблениями крупного помола, окунали в мерзкие лужи унижений, заставляя глотать горечь отчаяния, и снова гнали, не зная пощады. Гнали по грязным улицам заброшенного города и коридорам тёмной памяти под свист безумной толпы и равнодушие друзей, гнали до тех пор, пока она не попала в твои объятия…

Душа свернулась, затихла и уткнулась в тёплые ладони, иногда вздрагивая и поскуливая, впервые покойно засыпая под твоё дыхание.

* * *

Пединститут в приморском городке приютился за водонапорной башней у железнодорожного полотна. Башня красного кирпича была построена в середине девятнадцатого века и наряду с домом губернатора, где ныне расположился обком партии, была достопримечательностью города. Стены, слегка наклонённые, с вычурным карнизом, под которым примостились небольшие оконца. Между ними была привинчена чугунная плита, шероховатые буквы, покрытые сажей и ржавчиной, складывались в слова, из которых прохожий узнавал, что в пятом, то есть в тысяча девятьсот пятом году, один рабочий повесил здесь красный флаг, знамя революции. Забраться на крышу башни не составляло труда, с одной стороны в кирпичи были вбиты железные скобы. Петру почему-то всегда казалось, что рабочий повесил знамя на спор. Да и флаг ли это был? Может быть, рваная рубаха? Почему-то ярко представлялось, как лез рабочий по скользким скобам, дыша на промозглые кирпичи перегаром, как вокруг деревья покрыло утренним кружаком и ветки сплетались в синеватое кружево, как было холодно, но весело, потому что внизу стояли собутыльники и покрикивали на него.

Подобную сцену Пётр увидел, ещё будучи школьником, возвращаясь из художественного кружка. Он заметил на водонапорной башне парня из их подъезда, тот тащил наверх разбитый чугунный унитаз, внизу стояли его друзья и безудержно смеялись. Унитаз был перевязан верёвками, неудобно болтался за спиной, тянул вниз. Видимо, на башню всегда что-нибудь вешали на спор.

За такие предположения могли выкинуть из института, да не куда попало, а на самые северные выселки, может, даже не в их области, или куда подальше, к примеру, в жёлтый дом, прибежище психов и вот таких весёлых бунтарей. Поэтому свои соображения по поводу намерений революционного рабочего никому не говорил. А вот сама башня Петру нравилась своей несокрушимостью и правотой, правда, вот какой, он не знал, но чувствовал всей душой, что именно так и есть.

Здание пединститута было серой типовой четырёхэтажкой, но пышные кусты сирени, рябины и кривые клёны скрывали серость, а многочисленные резные скамейки создавали вокруг непередаваемый уют и умиротворённость. На скамейках всегда кто-нибудь располагался – преподаватели, студенты с книжками, а по вечерам нередко молодёжь с пивом или просто прохожие и, конечно, влюблённые парочки. В городе это место так и называли – институтским парком.

В эту пору, когда Пётр шагал на своё последнее мероприятие, парк утопал в цветущей сирени, словно прощался со своими неугомонными питомцами. У Петра, студента факультета искусств и художественного образования, на душе было чисто, предпразднично и светло, он шёл на общее собрание, где сегодня будут вручать дипломы и объявят о распределении.

Правда, некоторые, особо приближённые к преподавателям или руководству, уже знали места своей будущей работы. За кого похлопотали родители, кому-то просто повезло, кто-то за активную работу в комсомоле был пристроен благодетелями сверху, а ему молодая преподавательница с кафедры изобразительного искусства намекнула, что наверняка его возьмут в аспирантуру.

«Нам нужны талантливые люди», – заявила она, гордо вскинув свой маленький носик. Ему стало смешно, но приятно – хоть такая пигалица, ещё в прошлом году бегавшая студенткой, ценит его. Вероятней всего, она лишь передаточное звено, а ценят его старшие, знающие, отчего значимость её заявления приобретала особый вес. Да и с Людмилой у него вроде наладилось, она хоть взбалмошная, из профессорской семьи, капризная, но красивая, с тонкими жёсткими губами, уверенная, с удивительными локонами, которые иногда ловила ртом и жевала, поглядывая на него с коровьей поволокою, отчего у Петра кружилась голова. Хотелось её обнять, прижать к себе, не отпускать и повторять уменьшительное имя – Мила.

Они почти три года были вместе, в семье уже смирились, что какой-то голодранец будет их зятем, а отец Людмилы даже советовался с ним и частенько просил набросать пару рисунков для его очередной монографии. Рисунки нужно было делать с фотографий и стилизовать под прошлый век. Нравилось профессору соответствовать во всём прошлой профессуре, чего он не скрывал.

Пётр не совсем был уверен, любит ли его Мила, старался об этом не думать, а когда, ещё в прошлом году попытался заговорить об этом, она его оборвала и строго попросила не городить мещанской чепухи: мол, про её чувства к нему он должен сам знать, это очевидные вещи.

Первоначально ему было обидно, но потом, подумав, Пётр решил, что такой гордой девушке не пристало откровенничать по поводу чувств, особенно к нему, они есть, не зря же она таскала его на все вечеринки, по кинотеатрам, на студенческие вылазки, на природу и, конечно, домой.

Нередко они целовались, тогда она размягчалась, смотрела на него с ласковой нежностью, теребя его волосы, потом быстро откидывала голову, подставляя губы для поцелуя. В этот миг он был уверен в ней и в её чувствах. А окружающие твёрдо считали, что у них роман, парни с факультета признали Людмилу занятой и не оказывали ей знаков внимания. Мало того, её отец недвусмысленно намекнул, что, мол, после распределения надо бы определиться с семейным гнёздышком. От его слов у Петра перехватило дыхание, он не нашёлся, что ему ответить, лишь кивнул головой, как бык на ферме.

И вот сейчас он идёт в новом костюме цвета кофе с молоком, плечи немного свободны, отчего на спине постоянно образуются складки, в начищенных до блеска туфлях, одна рука в кармане, в другой небрежно зажат букет сиротских астр. Он горд собой, счастлив от предстоящих перемен в его жизни, которая как раскинувшееся поле с ромашками – иди себе, вдыхай и наслаждайся. Поле ему представлялось бескрайним, сливающимся на границе горизонта с небом.

Ещё ему страстно хотелось вспомнить то чувство трепетного, прекрасного будущего, когда он только поступил на первый курс и окружающее воспринимал как младенец первый луч солнца, хотелось прыгать, кричать, знакомиться со всеми. Сейчас всё было по-другому, он был счастлив, но как-то основательно, вроде ощущал себя взрослым, способным на нечто большее, была уверенность в громадной нескончаемой жизни, свершениях, научной карьере.

Также в тайниках души теплилась сладкая надежда, что он станет не только остепенённым искусствоведом, но и художником. У него будет своя студия, персональные выставки, именные альбомы. Об этом он боялся говорить, особенно Людмиле, она уже определила его будущее, вернее, их совместное, даже обмолвилась, что через года три-четыре, когда он защитит диссертацию, можно будет завести ребёнка.

Петра смешили её рассуждения, схожие с планированием фермы по производству молодняка. Он по своей привычке представлять будущее, может, даже и в нереальных красках, видел, как они идут в какой-то дом, где им предлагают на выбор детей, словно в собачьем питомнике. Людмила мило надувает губки, требуя светленького с зелёными глазами, а ему очень хочется девочку. Он собирается предложить ей взять двоих, даже видит маленькую, смышлёную, чернявую, с глазками как бегущие жучки, но не решается сказать.

С такими мыслями-мечтами он подходит к крыльцу института, высокому, украшенному праздничными лентами и большим красным транспарантом, где что-то было написано о будущем страны в их уверенных руках. На крыльце столпились такие же, как он, пятикурсники… хотя, нет, уже выпускники, через полчаса они будут дипломированными специалистами. Девушки по-праздничному красивы, возбуждены не меньше, чем их сокурсники. Кругом звучит смех, немного напряжённый, но всё же смех. Он видит свою Милу, она, конечно, в окружении подруг, рядом топчутся парни, небрежно перекидываются пустыми репликами.

Пётр подходит, она сразу вырывается из окружения подружек, берёт его за руку и, вскидывая голову, говорит, что пора идти. С разных сторон звучат шутки, кто-то смеётся, но за ними сразу же потянулась вереница выпускников.

Вот они входят в конференц-зал, высокие потолки цвета переспевшего персика, люстры с претензией, но немного аляповатые, тяжёлые шторы, скрипучие стулья, а перед первым рядом, немного поодаль, длинный старый стол, на котором расставлены многочисленные букеты, словно на рынке.

Кто-то кричит Петру: мол, брось свой веник в общий погребальный цветник. Он вроде ответил, что оставит для будущих покойников и сам возложит. Людмила сердито ущипнула его и тихо попросила не развешивать свой поганый язык, отчего он развеселился, поднял руку с цветами, но не успел их кинуть на стол, как в зал степенно вошла вереница преподавателей во главе с ректором. Преподаватели, шурша одеждами, расселись за столом.

Ректор, сухопарый, в идеально отутюженном светлом костюме, нервный, лысый, с необыкновенно длинной седой прядью, растущей с затылка, аккуратно выкладывает из этой пряди круг, словно обозначает место, где можно свить гнездо. Раз на это будущее гнездо Пётр случайно уронил сигарету, когда рассказывал таким же, как он, курильщикам очередной анекдот на площадке четвёртого этажа. Ректор испуганно скинул сигарету, развернулся и быстро стал подниматься вверх по лестнице. Но они успели разбежаться, поэтому, кроме дыма, ректор ничего не нашёл. Потом Петра вызвали в ректорат, и декан долго выговаривал ему что-то о вреде курения. Он никак не мог понять, то ли его кто-то сдал, то ли на них снизошло очередное постановление, а он случайно попал под руку. В любом случае преследований не последовало. А он уже был уверен, что его попрут из института или, по крайней мере, объявят выговор. Пронесло, и вот теперь он сидит в первом ряду, снисходительно улыбается всем преподавателям, а ректору в особенности, ждёт, куда его определят, хотя уверен, что жить ему теперь под этой же крышей и наступит час, когда он так же степенно войдёт в этот зал, сядет за стол и будет вспоминать себя.

Мечты его прервал ректор. Он встал, устало посмотрел на всех выпускников и начал говорить о своих отеческих чувствах, о том, что дети не слушаются своих родителей и теперь они сами вскоре ощутят на себе непокорность подрастающего поколения. Также долго размышлял о роли партии, правительства, в общем – стандартный набор слов, которые ректор произносил на каждом общем собрании. Единственное, сейчас они звучали празднично, а в конце речи ректор даже позволил себе пошутить, сказав, что он так же сидел и ёрзал штанами в волнении, ожидая счастливый билет на распределение. Хотя ему мало кто поверил, ведь всем была известна его история – шакалья преданность первому секретарю обкома партии, его дочери, женитьба, и дальше по накатанной, как по красной обкомовской дорожке.

После ректора слово взяла парторг института. Странное создание, которое язык не поворачивался назвать женщиной – так, нечто среднее. Лицо цвета перезревшего помидора, красноватое, больное, с острым чуть крючковатым носом, сухими отвисшими щеками. Она всегда ходила в кожаном пиджаке, видимо, подражала чекистам из продразвёрстки, однако была больше похожа на обиженного таксиста-бомбилу с местного автовокзала. Речь её также не была оригинальной, обычные затёртые фразы, до оскомины скучные и бесцветные, но рубленые, как гранит на постаменте.

Затем стали выступать преподаватели, здесь уже было хоть какое-то разнообразие, но Пётр их слов не слышал, он больше смотрел на кудряшки своей избранницы и вдыхал её запах. Но, когда слово взяла его любимая преподаватель рисунка и живописи Серафима Галактионовна, он встрепенулся, выпрямился и стал внимательно слушать. Утончённая, строго одетая, по случаю в белой кофте, но с неизменным кружевным воротничком, она говорила тихо, но проникновенно, хотелось встать и крикнуть, что для неё они могут свернуть горы и даже шеи, несмотря ни на какие обстоятельства.

Пётр вспомнил, что её умные, немного усталые глаза всегда наполнялись теплом, когда она видела его. Она нередко говорила, рассматривая его работы, что у него дар, талант с помощью оттенков передавать глубокие чувства. Пётр до конца не понимал её, но по-щенячьи, преданно любил и уважал. Цветы были для неё.

Когда она закончила, то очень грустно посмотрела на него, и её губы шевельнулись, слов он не разобрал, но из того, как она покачала головой, понял, что хотела его о чём-то предупредить.

В это время поднялся декан, важно посмотрел на выпускников, но, увидев колючий взгляд ректора, сник, жалостливо склонил голову, скосил глаза на лежащие перед ним бумаги, и неожиданно для себя Пётр вспомнил садового сторожа, вечно пьяного, просящего у каждого прохожего прощение за то, что он, старый сторож, живёт и топчет эту землю. Сейчас декан был похож на него, как родной брат-близнец.

Декан поднял первую бумажку и огласил, что наши отличники по заслугам получили самые лучшие распределения: мол, партия никогда не забывает своих выкормышей, тут же покраснел, сбившись, и быстро исправился, торопливо произнеся «питомцев». Ректор побелел, постучал карандашом по столу, призывая декана заканчивать пустословие и приступать к делу.

Первым распределение получил староста курса, его брали третьим секретарём обкома комсомола. Ректор сам подскочил к нему, подобострастно потряс руку и сказал, что вот оно, наше будущее. А белёсый староста посмотрел на него своими водянистыми глазами, молча взял бумажку и, ни слова не говоря, покинул зал. После этого ректор больше не вставал и не жал руки выпускникам, он молча копался в своих бумагах. Людмилу распределили в городскую школу, лучшую, с английским уклоном, о чём они уже знали, не зря её мамаша ходила в деканат, рассказывая о важности работы её мужа.

Наконец объявили его фамилию, декан хищно посмотрел, ухмыльнулся и произнёс место распределения. Пётр вначале даже не понял слов, а потом до него дошло, когда декан решил пошутить по поводу названия то ли деревни, то ли посёлка, куда его распределяют.

– В Ухлики тебя распределили, я сначала прочитал Суслики, а, оказывается, это другой зверь. В общем, повезло тебе. Там, на Севере, славная глухомань, рыбалка, охота, никакой городской суеты. Сам бы поехал, если бы такое распределение получил, поздравляю! – Декан протянул ему бумажку.

Пётр, ничего не понимая, взял её и посмотрел на расплывшееся лицо декана, потом повернулся и увидел печальные глаза Серафимы, наполненные слезами, её сжатые губы.

Она встала и сказала:

– Не расстраивайся, ничего не потеряно, только работай над собой, ты пробьёшься.

Пётр отвернулся от неё, но тут вспомнил о букете, который держал в руке. Он резко повернулся и бросил цветы на стол перед деканом. Тот взвизгнул и неожиданно закричал:

– Па-апрошу без фамильярностей, это вам не бычки кидать!

Вот тут он понял, что ректор ничего не забыл, и этот мелкий случай трёхлетней давности напомнил о себе. Пётр остановился, посмотрел на ректора. У того лицо было необычайно довольное, он сложил толстые губы в кривую усмешку, приподнял пухлые руки к подбородку и пристально, с садистским удовольствием смотрел на него, наслаждаясь. Пётр повернулся к нему, сделал шаг, но тут перед ним встала его любимая учительница Серафима. Она взяла его за руку и молча повела из зала.

Когда они вышли на крыльцо, она сказала, глядя на улицу:

– Вот так они убили моего Сашеньку, сначала выкинули из института, а потом посадили, – сглотнула слёзы и добавила: – Ты не должен сломаться, несмотря ни на что, ты должен писать картины, рисовать каждый день, в любом месте, даже под дулом пистолета, всегда. Запомни, всегда! Каждый день у тебя в руках должен быть карандаш или кисть, не забывай. Тогда они не смогут тебя уничтожить. Запомни, впереди у тебя большая жизнь, в ней будут не только цветы, но и шипы с гвоздями. Будь мужчиной… человеком.

В это время на крыльцо выбежала Людмила, она была необычно растрёпана, глаза заплаканы:

– Неужели тебя в деревню?!

– Да, в Суслики.

– Какие Суслики? Что скажет папа?! Как расстроится мама?!

– Переживут. – Петру стало весело, рядом всё ещё стояла Серафима, растерянная, тихая, она прикрыла глаза, качнула головой и, не прощаясь, ушла.

Людмила возмутилась:

– Как ты можешь такое говорить?! Эгоист, только о себе!

Толкнула его и сбежала с высокого крыльца. На последней ступеньке у неё сломался каблук, она подвернула ногу и чуть не упала. Села на ступеньку, сняла туфли. Пётр пошёл к ней, но она вскочила и босиком побежала в сторону своего дома.

– Вот и подвели черту, – вслух сказал Пётр, посмотрел на небольшой гипсовый памятник Ленину, где тот кепкой показывал ему дорогу. – Теперь на всех парах в светлую жизнь, верно, Ильич?

Он не пришёл на выпускной, шумно прошедший на следующий день в рабочей столовой. Его друг Филин рассказывал, что даже танцоров из бальной школы пригласили, прыгали тонконогие девушки и субтильные юноши, похожие на ощипанных петухов. Именно последние очень запомнились здоровяку Филину.

– Таких бы к нам в деревню навоз месить, вот смеху то было бы. – Он ухмылялся и отхлёбывал пиво из трёхлитровой банки. – Зря не пришёл, Людка твоя была, даже станцевала с прыщавым хмырём Стасом. Ты, может, с ней помирился бы.

– Мы вроде не ругались, – пожал плечами Пётр.

– Что ж тогда не встречаетесь?

– Не знаю. Наверное, интерес ко мне пропал после распределения.

– Не гони волну, она ведь баба, а они дурные, сами не знают своего счастья. Вот ты ей и подскажи, а то дуться надумал, тоже мне, цаца.

Филин допил пиво, съел все котлеты, приготовленные бабушкой Петра, и ушёл в общагу собирать вещи, ему нужно было успеть на вечерний автобус, идущий в их деревню.

Пётр посидел немного, повертел в руках бумажку с распределением и решил сходить домой к Людмиле. Дома он её не застал, но встретился с отцом, тот попросил его зайти на пару слов. Голос его был помятым, неуверенным, каким-то извиняющимся, таким он его никогда не видел. Когда вошли в кабинет, отец Людмилы достал коробку с кубинскими сигарами, поставил на стол и показал на них глазами. Пётр отказался, тогда отец посмотрел из-под бровей и нарочито бодро сказал:

– Мне, конечно, нельзя, но, когда нет женщин, иногда балуюсь.

Взял сигару, повертел её, затем зажал в зубах, как папиросу, и попытался зажечь. Сразу было видно, что сигары он не курил, а держал их больше для гостей, пофорсить. Повозившись, профессор бросил её на стол и, сжав руки, начал говорить:

– Знаешь, ты мне всегда нравился, и если честно, то я надеялся… – он замялся, откинул голову на спинку кресла, посмотрел в окно и зло продолжил: – Надеялся, что в этом доме появится хоть немного жизни, – затем замолк, наклонился, посмотрел на свои поношенные тапочки и уже совершенно другим голосом, чужим, отстранённым, сказал: – Людочке нужен достойный спутник, она привыкла к уюту, комфорту, ей нужно общество. Понимаешь? А ты теперь в деревню, не меньше двух лет, а что будет потом? Никто не знает, вдруг ты решишь там остаться, а ей нельзя, понимаешь? Она для другого…

– Понимаю, – грустно согласился с ним Пётр.

– Вот и хорошо, – обрадовался отец. – Надеюсь, всё пройдёт без глупостей.

– Конечно, – согласился Пётр и улыбнулся, – только мне хотелось бы увидеться с ней.

– А вот этого не надо, сегодня они уезжают в Москву, к сестре. Девочке после такого потрясения надо прийти в себя. Не стоит её тревожить, оставь. Думаю, скоро ты многое поймёшь, тебе станет легче, это надо пережить.

– Хорошо, – быстро согласился он, – я пойду.

– Да-да, конечно, и помни, ты для нас как сын.

– Ну, коли так… – Пётр встал, вытряхнул содержимое коробки на стол. Толстые сигары высыпались, он сгрёб их и засунул в карман.

Профессор растерялся, но тут же спохватился и засуетился:

– Бери-бери. Может, тебе ещё коньячку дать на дорожку? У меня есть бутылочка хорошего, выдержанного…

– Не стоит, – рассмеялся Пётр, – меня с него сушит.

– Дело хозяйское, молодое, – он суетливо замахал руками.

Только на улице Пётр наконец понял произошедшее и не мог поверить, что она, его Мила, так легко от него откажется. Такого не может быть, надо обязательно с ней встретиться. Её отец говорил про сегодняшний отъезд в Москву, это вечерний поезд, он может её там застать, они смогут с ней переговорить. Он был полон решимости, теперь его вряд ли кто сможет остановить.

Пётр сразу пошёл на вокзал, там, пробираясь через людскую массу, добрёл до расписания поездов. Точно, поезд в столицу проходящий, будет поздно вечером, почти в двенадцать без малого. Так, теперь надо сбегать на рынок, купить хороших цветов, может, удастся добыть розы. Она очень любит тёмные, с глубоким вишнёвым оттенком, правда, такие редкость, но хотя бы любые.

Проходя мимо пивной, он решил туда зайти. Открыв тяжёлую дверь, понял, что до пива ему не добраться, столько народу уже толкалось у прилавка, а высокие столики все были заняты, за каждым шла шумная беседа о жизни, о проблемах, о болях, обидах, изредка кто-нибудь рассказывал о радостном. Кислый запах от пролитого пива сильно ударял по ноздрям, и само по себе желание выпить пропало.

Пётр постоял, повертел головой и увидел институтского садового сторожа, который по обыкновению извинялся, покачиваясь перед детиной с красной рожей. Здоровяк скалился, рвал воблу, поволчьи поглядывал на старика. А тот прервал свою оправдательную речь и глубоко запустил руку в карман, пошарил, вытащил лишь грязный носовой платок, посмотрел на него и обратился к детине:

– Может, угостишь папироской, мил человек?

– Обойдёшься, – ухмыльнулся здоровяк и повёл плечами.

– Как скажешь, – согласился сторож.

После этих слов Пётр неожиданно нащупал у себя в кармане сигары, которые взял у профессора. Он шагнул к столику, вытащил одну и протянул старику:

– Держи, отец, только смотри, они ядрёные.

– Импортные, – удивился детина. – Может, меня угостишь вражьим зельем?

– Обойдёшься, – зло ответил ему Пётр и пошёл в сторону дверей, но, как только он вышел, за ним выскочил детина, схватил его за руку.

– Куда торопишься, обмылок?

– Тебя не касается, – резко выдернул руку Пётр.

– Ещё как касается, – ответил ему обладатель красной рожи и с размаху ударил его.

У Петра на мгновение потемнело в глазах. От второго удара он упал на асфальт и даже не сразу понял, что здоровяк шарит у него по карманам. Неожиданно на улице кто-то закричал, раздался свисток милиционера, послышался топот ног. Его приподняли, и перед собой он увидел испуганное женское лицо, затем чья-то рука отстранила женщину, и перед ним прорисовался в солнечных лучах человек в форме.

– Гражданин, вы пьяны?

– Я не пил.

– На вас напали? Кто это был? Приметы? – настойчиво спрашивал постовой.

– Никого не было, – качал головой Пётр, в голове прояснялось, он сунул руку в карман и понял, что с сигарами тот биндюжник вытащил последние десять рублей. Первая же мысль обожгла его, теперь не на что будет купить цветы, встреча с Людмилой может сорваться.

– Вас обокрали? – милиционер увидел испуганное лицо Петра и как тот ощупывает свои карманы. – Пройдёмте в участок, составим протокол.

– Нет-нет, что вы, – запротестовал Пётр, – перегрелся, солнечный удар, у меня такое уже бывало.

– Понятно, – милиционер выпрямился. – От этого у вас и глаз опух?

– Наверное, – смиренно произнёс юноша. Круги перед глазами прошли, но заболела голова.

– Что ж, идите, – сожаление, смешанное с осознанием значимости, переполняло постового, он беспокойно строжился, – но помните, что своей несознательностью, я бы сказал, попустительством вы можете создать условия для следующего преступления.

– Уголовно не наказуемое деяние, – откуда-то из недр улицы вынырнул неопрятный человек в помятой шляпе.

– Ещё как наказуемо, – возмутился милиционер и стал наступать на помятого, – статью назвать?

– Не трудитесь, я хорошо знаю Уголовный кодекс, сам адвокат. – Милиционера словно змея укусила, он отпрянул от незнакомца, хотел что-то сказать, но лишь поправил свою портупею и зашагал по улице в сторону вокзала.

Пётр уже поднялся, его под руку взял незнакомец.

– Имейте в виду, я первоклассный адвокат, главное – много не беру, особенно если вы можете мне выдать небольшой задаток, – быстрой скороговоркой выдал он.

– Задаток? – не понял Пётр.

– Да. – У помятого замаслились глаза. – Так сказать, на непредвиденные расходы, связанные с подготовкой материалов.

– Какие материалы, оставьте меня. – Пётр выдернул руку.

– Не скупитесь, молодой человек, всего пять рублей, – заскулил помятый, – хотя для вас я готов сделать скидку. Три рубля.

Но Пётр его не слушал, он уже шагал по проспекту, на ходу ощупывая лицо. Кожа горела, глаз затекал.

«Дрянное дело», – думал он, а когда подошёл к своему дому, то почти ничего не видел глазом. На скамейке рядом с его подъездом в блаженном безделье сидел сосед, сантехник Николай. Он вытянул ноги, засунул руки в карманы и подставил своё лицо лучам солнца, пробивающимся через ветки клёна. Рядом с ним стоял его неизменный ящик с инструментами, облезлый, обитый по углам старой кожей. Ящик был похож на угрюмого домового в заплатках. Николая в доме любили и трёшки за работу давали всегда без рассуждений, хоть он и не просил, а беря, всегда добавлял, смакуя слова, что за его работу ему платит государство. Николай, услышав шаги Петра, блаженно приоткрыл глаза и тихо присвистнул:

– Вот это да, я понимаю, выпускной надо встречать по полной, но чтобы так…

– Привет, Колян. – Пётр сел рядом с сантехником, тот подвинулся, подобрал ноги под себя, нетерпеливо почесал затылок и, перебирая губами, с любопытством стал рассматривать юношу в предвкушении захватывающей истории. – Слушай, выручи, дай десятку. – Пётр приложил ладонь к глазу.

– Во! – ещё больше удивился сантехник. – Где это тебя так распёрло аж на десятирублёвую ассигнацию?

– Потом объясню, спешу, есть деньги, выручай или мне придётся идти к Феоклистовой в пятую.

– Не стоит, я уже там был, течь на кухне и смена ванны. – Николай вытащил десятку.

– Спасибо, до гроба не забуду. – Пётр схватил деньги и, не заходя домой, побежал на рынок.

– Горемышный, – усмехнулся сантехник, – а мне каково? Ведь ванну сменить – это не дырку залепить, деньги нужны. Опять в долги залазить, будь они не ладны.

Пётр выбежал на улицу, хотел подождать троллейбуса, но, вспомнив, что днём по их маршруту тот ходит редко, кинулся напрямую через дворы. Его лихорадило от нервной дрожи, он не мог остановиться, внутри всё кипело, переворачивалось, пульсировала одна лишь мысль: надо успеть купить, главное, чтобы не разошлись торговцы, после обеда на рынке в обычный день никого не найдёшь.

Петру тогда казалось, что от этого букета зависит вся его жизнь. С ним случилось нечто невероятное, и только цветы могут повернуть всё в нужное русло, в старое, где было продуманное, ясное будущее. Он не мог поверить в абсурдность свершившегося, не мог принять катастрофу, а то, что произошло нечто катастрофичное, он был уверен. Но происходящее воспринимал как ненастоящее, так, кадры из плохого фильма. Скоро будет счастливый конец, пойдут титры, после окончания сеанса зажгут свет, он обнимет Людмилу, и они уйдут далеко по песчаной дороге, ведущей к пристани, где их уже будет ждать белоснежный парусник. Нет, это мечты, в этом фильме просто оборвётся плёнка, застрекочет вхолостую аппарат, и кто-то сверху, из будки, скажет о технической неисправности, ошибке, и поставят новую ленту. Главное, предъявить цветы.

Наконец он выскочил из проулка к трамвайным путям, за которыми стояла арка, сваренная из железных трубок. На ней висела полинявшая вывеска «Колхозный рынок». За аркой он увидел пустующие столы, и сердце заломило от боли. «Неужели не успел?! Закрылись!» Но, выскочив к цветочному ряду, увидел двух продавцов – дородную тётку в цветастой кофте и флегматичного маленького армянина. Перед тёткой стояло ведро с изрядно подвявшими астрами, кончики лепестков которых уже посерели от долгого стояния и обильной воды. У армянина были розы, белые, тоже не первой свежести.

– А что, других цветов нет? – сразу выпалил он, чем смутил армянина, а тётку разозлил.

– У тебя даже на эти цветы денег не будет, голодранец, – брезгливо заявила она.

– Деньги-то есть, – отвернулся от них Пётр и стал рассматривать пустеющий рынок, – вот товара нет.

– Зато план выполняем досрочно, – хищно улыбнулась ему торговка и вытащила цветы из ведра, положила их на прилавок, затем взяла ведро и выплеснула воду на тротуар. Перехватив ведро, посмотрела на Петра и спросила: – Так что, голуба, будешь покупать или головёнкой вертеть? Смотри, как бы она у тебя не отвалилась.

– Да ничего, крепко держится, – отстранённо ответил он.

– Как знаешь, – сказала она и пошла на выход. Подвявшие цветы мокрой кучкой остались на прилавке, как выброшенные водоросли на морском берегу.

– Э-ё, Ивановна! – крикнул ей вдогонку армянин и, когда она повернулась, молча кивнул на оставленные цветы.

Торговка весело махнула ведром в сторону Петра и, смеясь, ответила:

– Пусть молодец себе возьмёт. Думает, что с таким фингалом он уговорит девку, да ему сейчас хоть бриллиантовых нарциссов насыпь в ведро, всё равно его пошлют подальше.

– Э-э, Ивановна, – поцокал языком армянин, – опять за собой не убираешь, ругаешься. А тебе, – обратился он к Петру, – в самом деле нужен хороший букет?

– Да.

– Большой? – с интересом посмотрел на него торговец.

– Немаленький.

– Тогда я – Ашот. – Он протянул руку через прилавок.

Пётр пожал её, у армянина неожиданно оказалась тонкой рука, холёные пальцы музыканта, но ни как не торговца.

– Я – Пётр, – ответил ему юноша.

– Вот и хорошо, – проговорил Ашот, – теперь помоги мне, возьми веник этой сумасшедшей и мои цветы прихвати, до следующего дня они не устоят. Выкинь их вон в тот мусорный бак, а я пока соберу вещи.

Пётр взял мокрую кучу завядших цветов, сверху положил розы армянина, повернулся в сторону мусорных баков, но потом остановился и недоумённо спросил:

– Зачем мне это делать?

– Как «зачем»? – вопросом на вопрос ответил ему Ашот. – Сейчас пойдём ко мне, там, в парнике, выберем тебе хороших цветов, таких, что ах! И неизвестная лебедь поплывёт в твой пруд.