Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

И вновь он оказался в сгустках темноты, касаясь нитей невесомости. Он их не видел, но чувствовал, как они лопаются, и откуда-то снизу к его лицу поднимались, порхая, обломки крыльев бабочек, а может, это были остатки душ… Неожиданно в этой пугающей пустоте прозвучали последние слова отца, которые он услышал, когда засыпал: «Редкая сволочь этот Курбан!»

Встреча

Как в студне умершего времени…

Они ехали большим табором к каким-то забытым родственникам своих знакомых в далёкий жаркий Джамбул. Ехали, чтобы поесть фруктов, набрать их с собой, экономя на всём, постоянно пересчитывая мятые рублёвые бумажки, питаясь пищей, прогретой вагонным теплом южных степей. Когда они вышли на перрон долгожданного вокзала, заполненного утренней свежестью цветочного благоухания, он увидел у стенки служебной пристройки двоих мужчин в выцветших рубашках, с усталой уверенностью расположившихся на больших рюкзаках. Один закрыл лицо старой военной панамой и, видимо, спал. Другой был с фотоаппаратом, голова обвязана белым платком, с пыльной бородой в седых и слегка рыжеватых прядях. Он сидел и пристально смотрел на тебя. Смотрел с грустью, напряжённо рассматривая детали твоей одежды, будто силясь что-то вспомнить. А ты, начитавшись книг про путешественников и заражённый неизлечимой болезнью романтических приключений, сразу узнал их. Это были люди, которых ты всегда искал в однообразной толпе, люди, которым ты стремился подражать и в туманном будущем мечтал стать таким же. Тебя охватила радостная дрожь нетерпения, сейчас бы подойти, спросить о пройденном, о будущих планах, потрогать жёсткую кожу чехла на фотоаппарате. Ты стоял, переминался с ноги на ногу, теребил короткий рукав синей нейлоновой рубашки, облизывал сухие губы и смотрел на них, смотрел, и щемящие мечты уносили тебя к горным вершинам через ручьи, кустарниковые заросли и сумрачный лес. Тебя притягивала их сила, уверенность и равнодушие к окружающему привокзальному миру, оплёванному, засыпанному табачными окурками, с характерным прокисшим запахом, смешанным с креозотным дыханием железной дороги.

* * *

Он увидел мальчишку с тонкими ручками, угловатого, с вытянутым лицом и оттопыренной нижней челюстью, с большой лохматой головой. Мальчик стоял, смущённо теребя рубашку, рассматривал его со странным интересом и восхищением. Ему понравились его живые умные глаза, какая-то трогательная ломкость рук и беззащитность. Где-то он уже видел этого мальчика. Как только он об этом подумал, на него сразу нахлынула жгучая тоска и боль. Хорошо быть мальчишкой, беззаботным, мечтающим, осознавать, что вся жизнь у тебя впереди, с томительным ожиданием ярких впечатлений будущего, не зная горечи и печали, которая может настигнуть на любом жизненном повороте. Ему захотелось стать вот таким мальчишкой, слоняться по перрону, смаковать дешёвые леденцы, болтать с друзьями.

* * *

К нему подошли его друзья. Мужчина в платке, как только увидел их, сразу изменился в лице, приподнялся и, как сумасшедший, вперился в них взглядом. На его лице отразилась мука тяжелобольного. Он ровно сел, прикрыл глаза рукой, потёр их, потом опять посмотрел на мальчишек, растерянно, с болью и отчаянием. Тебе стало немного страшновато. Серёга по кличке Жира, с толстыми щеками и носом картошкой, захихикал, показывая на мужчину пальцем: мол, смотри, мужик в платке. Другой Сергей тоже засмеялся и, толкнув тебя локтем под ребро, сказал:

– На тебя похож.

– Да, сейчас. – Ты с равнодушием сплюнул через зубы, но беспокойство тебя не покидало, и чувство опасности, тревожной опасности, вселилось в тебя, наполняя твою душу.

– Похож, похож, особенно бородой, – засмеялся Петро, младший из нашей компании, самый жадный и смешливый.

Мужчина странно покачал головой, поднялся, постучал ботинками по горячему асфальту, сунул руки в штаны и было направился к ним, но неожиданно остановился и отвернулся к стене здания. Он склонил голову и, казалось, рассматривал свои ботинки. Ты не мог понять, но почему-то был уверен, что какая-то нить связывает тебя с этим путешественником.

* * *

Когда к мальчишке подошли его друзья, то тебя как молнией поразило. Ты узнал их и, конечно, узнал его. Твой мозг не мог вместить в себя невероятность и абсурдность ситуации. Нет, это кошмар прогретого солнцем дня, такое может родиться только в воспалённом сознании безумца. Но стоило тебе ещё раз посмотреть на компанию мальчишек, как все сомнения исчезли. Перед тобой стоял ты со своими друзьями. Если, увидев себя одного, ты ещё мог сомневаться, то твои друзья не давали никаких шансов на ошибку. Вам всем по тринадцать лет, и вы тогда ездили в Джамбул. Вот стоит Серёга Жира, толстощёкий добряк и балагур, он погибнет через пятнадцать лет на забытой богом станции где-то под Воркутой. Причин его гибели приводили несколько – от самоубийства до голодной смерти, но правды не знал никто. Он уедет со своей большой, дородной, блядоватой женой и двумя детьми подальше от родного рабочего поселка, чтобы начать новую жизнь. Но на новом месте ничего не сложилось, его накрыло тяжёлым сумрачным одеялом забот, под которым он барахтался, рожал детей и потихоньку пил. Видимо, в отчаянии бессилия его жизнь и окончилась. Другой Сергей погибнет сразу после десятого класса, то есть через четыре года. Его собьёт на машине местный мафиози, когда Сергей с одноклассником Сёмкой будет возвращаться из соседнего города. Они ездили к старшему брату Сёмки на зону проведать и передать небольшую посылку. От сильнейшего удара Серёга погибнет сразу, а Семёна ещё в сознании бросят на холодный пол разбитого автобуса и повезут в больницу, где он вскоре умрёт. В живых из вашей компании останутся только ты и Петро, который будет торговать барахлом, жадность его проявится с ещё большей силой, чем он и прославится на местном рынке.

Мальчишки ушли, посмеиваясь, толкаясь, прыгая и размахивая руками. Ушли в прошедшее детство, ушли в безвозвратное.

Ты сел на рюкзак, закрыл глаза, и яркие картины поплыли перед тобой. Воспалённый мозг рисовал их такими яростными красками и менял по своей прихоти, что захватывало дух. Ты видел реку, не очень широкую, заполненную свинцовой ртутью. Почему-то зелёное солнце пряталось за проплывающими редкими облаками, контурно прорисовывая их границы. Тут же цвет реки переходил в фиолетовый с красными разводами. Текущая жидкость была вязкой, и на ней не было ни ряби, ни волн. Облака бежали с невероятной скоростью. Иногда среди их просветов были видны многочисленные лики лун различной величины, но все с сырной дырчатой ущербностью. На другом берегу стоял мальчик, тот самый, которого ты сейчас видел, он был твоей давней копией. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, смущённо теребя короткий рукав линялой рубашки.

Март – пора собственных поминок

…Цепь событий разрывается, и в голове начинают оседать отдельные звенья, сплетающиеся в скрученное кольцо с притягательной силой в центре. И вот скачешь по нему в который раз, уже всё начинает терять смысл, лишь череда ошибок выпячивается, но исправить ничего невозможно, нужно идти дальше, но это сплетение из рваной цепи держит, сдавливает, начинают уходить воля и желания… Хочется попасть в другой мир, в мир других запахов и красок, хочется насладиться новизной открытия, прикоснуться и впитать в себя свежесть… но ничего не приходит, даже во сне, где вновь выстраивается бессмысленность в своей строгой черноте, затхлая, словно крысиная каморка в дальнем углу заброшенного двора, заваленного ненужными и брошенными вещами из твоей жизни… И нет оттуда пути… даже когда бежишь по дороге и понимаешь, что снова уткнёшься в этот заброшенный угол, стоит лишь остановиться… пытаясь убежать от себя, вновь и вновь возвращаешься в одно и то же место… Но неизвестно, то ли в начало, то ли в конец…

Раздался телефонный звонок. Он вздрогнул, подождал немного и поднял трубку. Где-то на другом конце игриво прозвучало с налётом бодрого марша:

– Привет, это Василь, слышал, что тебя сбила машина. Это правда?

Растерялся, посмотрел в окно. На подоконнике весело прыгал воробей.

– Пожалуй, это сомнительные новости.

– Не знаю, не знаю, мне сказал человек, которому я привык верить. Он даже сказал, что ты, не приходя в сознание, скончался в реанимации.

– Странно, тогда кто с тобой говорит?

– Вот я и удивляюсь, вроде на похороны пора собираться, а ты всё ещё сидишь в кабинете, явно отлыниваешь. – Его бравурный юмор был некстати.

– Может быть, и отлыниваю, но как-то на собственные похороны нет нужды спешить.

– Ты получше подумай, вдруг опоздаешь. – Голос с весёлым упрёком растворился в коротких гудках.

Глупая, жестокая шутка. Вроде сейчас не первое апреля, хотя кому взбредёт так пошутить даже первого апреля? Неожиданно для себя он расстроился, перестал писать, отложил авторучку. Сдвинул в сторону надоевшие графики, подпёр рукой голову и принялся рассматривать замысловатые разводы грубо крашенной стенки. Странно, но в памяти стали всплывать случаи, когда он в самом деле чуть не погиб.

Вот он мальчишка-первоклассник, добирается на попутках домой, садится в коляску тяжёлого серого мотоцикла. Водитель, весёлый мужик, балаболит, скалится, размахивает руками. От нагретого урчащего двигателя идёт доброе тепло под нескончаемый поток слов. Он сел на шершавую кожаную седушку, прикрылся брезентовой накидкой в чёрной пропитке. Ему всегда нравился момент, когда он садился в мотоцикл, с наслаждением ждал первого рывка мощного двигателя и ту лёгкость, с которой машина начинает свой путь.

Водитель резко набрал скорость и беспрерывно нёс нескончаемую ахинею, поглядывая по сторонам. Они ехали по широкой пустынной дороге пригорода. Впереди на трамвайной остановке толпился рабочий народ, возвращались со смены. Неожиданно мотоциклист кого-то увидел, махнул рукой, резко крутанул руль. Мотоцикл с уверенной лёгкостью вздыбил коляску – как ему показалось, куда-то в безвоздушное пространство. Водитель просто исчез из поля зрения, а он бессознательно нырнул в недра коляски. Раздался грохот и скрежет металла, перевёрнутый мотоцикл крутило по грубому асфальту. Он даже не испугался, а просто удивился запаху свежего хлеба. Вдруг вращение прекратилось, и он услышал разные голоса.

Вокруг перевёрнутого мотоцикла собрались люди. Слышны были возмущённые возгласы, многие на остановке видели ребёнка в коляске. Мотоцикл поставили на колёса, все замерли, ожидая увидеть худшее. Он вынырнул из коляски, зло посмотрел на водителя, который всё ещё улыбался, по-идиотски дёргая головой.

– Ох и дурак же ты, дядя, – невольно вылетело из него.

Через секунду окружающие расхохотались, а мотоциклист быстро завёл двигатель и запрыгнул в седло. Он резко рванул с места, но тут же остановился рядом с ним и прокричал:

– Поехали дальше! Садись, я отвезу тебя домой.

Он поёжился, отвернулся и, хлопая по ногам большим портфелем, пошёл по обочине, шмыгая носом.

Из потока воспоминаний его вновь выдернул надоедливый звонок. В трубке размеренно прозвучало с тщательной расстановкой:

– Здравствуй, ты не слышал новость? Тебя сегодня утром сбила машина – кажется, тяжелогружёный КамАЗ.

– Да, со мной уже поделились.

– Жалко, я хотел первым тебе рассказать. – В трубке кто-то обречённо вздохнул.

– Нет, почему же, можешь, я деталей не знаю.

– Не врёшь? Тогда слушай – на перекрёстке Красного и Фрунзе тебя сбил грузовик. Он шёл на большой скорости, видимо, у него тормоза отказали, поэтому одним краем выскочил на тротуар. Была наледь, ты хотел отпрыгнуть, но поскользнулся и сам залетел ему под бампер. Говорят, тебя прилично покалечило, но, слава богу, долго не мучился. Не приходя в сознание, скончался в реанимации.

– Хоть одно радует, что не мучился, – устало вздохнул он.

– Верно, так что прими мои соболезнования.

– Благодарствуйте.

– Держись, старина, мы тебя любили и помянем как следует.

Какая-то чертовщина. Неужели всё происходящее не выдумки. Опять сознание окунулось в недра времени. Он ощутил, как летит со скалы. Почему-то в тот момент он смирился со всем и полностью расслабился. Тело было как тряпичная кукла, кувыркающаяся по громадным камням курумника. Одна только мысль сверлила его сознание – главное, не удариться лицом. Он закрылся руками и, скользя по крупнозернистой поверхности камня, неожиданно понял, что не погибнет. Боли не чувствовал, но, когда падение прекратилось, его всего пронзила необычайная слабость, рождённая животным страхом. Во рту был привкус крови, руки горели, в ногах ломило. Он боялся подняться, но тут услышал, что к нему подошёл Пашка, его друг, с которым они бродили по горам. Тот присел рядом и спросил:

– Не помер, кости целы? – Его голос глухо прозвучал, будто из-за стенки.

Пустота и горящие руки, вокруг всё плыло, как в тумане, лихорадило. Он медленно поднялся. Странно, даже ничего не сломал, а кровоподтёки и синяки – дело привычное.

Пространство опять разрезал телефонный звонок. В трубке звучал задыхающийся от сдерживаемого плача женский голос:

– Неужели ты погиб?! Я в таком расстройстве, что двух слов сказать не могу.

– Если не можешь сказать, то точно погиб.

– Нет, ты ничего не понимаешь, твоя смерть – трагедия для нашей семьи и наших друзей. А для меня… ты ведь знаешь, как я к тебе относилась.

– С трудом догадываюсь.

– Сколько можно иронизировать, оставил бы свои шуточки хоть в этот день.

– Хорошо, оставлю.

В бездне на другом конце провода заплакали, опустили трубку, гудки как траурное напоминание очередной годовщины вождя пролетариата. Нет, сегодня точно сумасшедший день. Надо отключить телефон, сходить на этот проклятый перекрёсток – может, прояснится ситуация?

На улице сыпало мокрым снегом, хотя солнце проглядывало сквозь серые рваные облака. Слякотное крошево сплошь покрывало тротуар, машины надрывно перемешивали грязь. Он перешёл перекрёсток, осмотрел его, но ничего примечательного не заметил, только продрог и промок. Пора идти обратно. Загорелся красный свет, он остановился у края проезжей части и мрачно смотрел на проходящие машины. Светофор переключился на жёлтый, и в этот момент на перекрёсток выскочил КамАЗ кирпичного цвета, залитый карьерной глиной. Машину повело, и, чтобы выровнять движение, водитель нажал на тормоз. В это время на встречную выскочил чёрный «мерседес». Грузовик резко кинулся в сторону тротуара.

«Куда несётся эта груда металла», – успел подумать он, откинулся назад, поскользнулся и полетел под гремящий грузовик, успев заметить облупленную чёрную краску на бампере и залитый грязью и маслом передний мост. Дальше всё оборвалось, лишь некоторое время он слышал далёкие уплывающие голоса и крики пешеходов. Он погрузился в синеватый туман, заскользил по голубому полю с пятнистыми оленями, спокойно жующими чудесную траву, и оказался на берегу реки, где его уже ждали…

Мария

Осень устала и плакала мелкими дождями, вздыхала холодными порывами ветра с лёгким пришёптыванием листьев. Узорная кромка льда на лужах ломалась под сапогами, и жирная грязь издавала смачные звуки при каждом шаге. Серый лес унылой стеной стоял вдоль дороги и шерстисто ложился сосновыми борами по далёким гривам. Вымокшие поля вздымались клочьями вспаханной земли, перемежаясь желтовато-серыми лоскутами стерни. В это время вокруг царила промозглая пустота, прихватывая одиноких существ ночным морозцем под ясным чистым небом.

Холода и сырость также наполнили тайгу и небольшой отряд топографов. Десяток рабочих и техник, отработав свой дальний участок, решили перебраться поближе к сухому жилью. Их небольшой отряд собрал палатки, нехитрый скарб и переехал в одну из заброшенных сибирских деревень, множество которых появилось в последние годы. В это время отдалённые районы Сибири окончательно обезлюдели после партийно-царственной программы укрупнения деревень. Из небольших поселений людей сманивали или принуждали перебраться в районные центры, дабы индустриализация сельского хозяйства страны была эффективной, а экономика – экономной. Так и возникали пустующие посёлки, деревни, где крепкие дедовские дома, простоявшие не меньше сотни лет, разрушались без ухода и присмотра. Жилые места бросали, словно бежали от наступавшего врага или после мора.

В одну из таких деревень перебрался отряд бродяг-топографов. Для жилья выбрали большой сухой дом – «круглый», как называли в этих местах большие квадратные дома. У рядом стоящего, чуть поменьше в размерах, но с хорошей крышей, ухоженной завалинкой, с незатейливыми наличниками, высокими стенами, сложенными из крупных полубрёвен, вывернули угол с помощью экспедиционного автомобиля, зацепив тросом крючья, вбитые в нижние венцы. Угол рухнул, а за ним просела крыша, и полдома с надрывом старого жильца рухнуло, поднимая сухую вековую пыль. Брёвна вытащили, повыдёргивали редкие гвозди и штыри, затем распилили на дрова.

Руководитель отряда, техник-топограф, парнишка лет восемнадцати, смотрел на красноватый спил кедровых брёвен и под захлёбывающий надрыв бензопилы пытался представить себе, как стоял кедрач, где валили деревья, рубили ветки и сучки, тесали, на лошадях вытаскивали брёвна, складывали рядом с очищенным участком и строили новые дома. А потом радовались хозяева, выпуская кошку на свежеструганный пол, праздновали новоселье, вдыхая густой воздух, наполненный древесной свежестью, как по этому полу делали первые шаги их дети, как они возились с незамысловатыми игрушками долгими зимними вечерами.

Теперь брёвна угловатыми поленьями лежали неровной горкой, выставляя напоказ настоянный годами глубокий розоватый цвет, переходящий в серый ближе к наружному слою. Под навесом во дворе, где стояла печка-горка, топографы устроили кухню, а в доме по всем комнатам расставили скрипучие раскладушки, выделив особое место для начальника.

Отряд состоял из мужиков в возрасте далеко за сорок, у каждого из них была за плечами насыщенная жизнь, но в целом схожая – мелкое воровство, драки, хулиганка, побои сожительниц и сроки в различных зонах. У каждого по меньшей мере по две ходки, хотя были рекордсмены с четырьмя и даже пятью посещениями не столь приятных госучреждений. Себя они гордо называли бичами, вроде как бывшими интеллигентными человеками, даже не подозревая, что их прозвание пришло с далёкого туманного Альбиона.

Единственный, кто не бывал ещё в этих не столь отдалённых местах, был их руководитель, парнишка после училища, высокий, худой, с серыми глазами и густой пшеничной копной волос. Бичи называли его несколько снисходительно начальником, хотя чаще молодым или лосярой, но уважали за трудолюбие, за юмор, готовность разделить с ними последний кусок хлеба и способность вступить в драку хоть с ними, хоть с деревенскими, если того требовал случай, а уж он подворачивался почти каждый месяц. То, опитые брагой, они начинали «делить землю» и решать мировые проблемы, то вспоминали своих случайных благоверных, а слушатели начинали смачно их обсуждать, что вызывало бурный всплеск ревности и возмущения («она тебе не блядь какая-то»), то делёжка таёжных профилей. Поводом могло послужить что угодно – главное, чтобы в головах бродило от выпитого. А уж достичь этого они старались, кто как мог: если не было водки, то втихаря ставили брагу в кустах или даже в болотных сапогах, развешанных на деревьях. В холодную пору такие сапоги вешали в изголовье у раскладушек, тогда палатка наполнялась специфическим благоуханием – запахами от спёртых кисловатых до пряных чуть сладковатых, в последнем случае это говорило, что в качестве закваски использовали томатную пасту. На худой случай использовали сапожную ваксу, намазанную на хлеб, а затем с трудом съедавшуюся, эффект был маловат, но в голове всё равно что-то начинало возиться, отчего на душе было не так тягостно и мир был не так пасмурен в своей будущности тупика, конечной остановки.

В день переезда отряд по пути заглянул в деревню, где в тесном сельском магазинчике затоварился горячительным. Поэтому после благоустройства временного жилища и заготовки дров они сидели на улице за дощатым столом, шумно угощались жареными карасями, пойманными в пруду, разливая холодноватую водку по железным кружкам.

Вечерело и, как водится в осеннюю пору, сильно похолодало после заката. Уже порядком охмелевшие бичи решили перейти в натопленный дом, как вдруг один из них в порыве большой любви обнял другого и стал объяснять ему свои чувства верного товарища, преданного друга. Его собеседник лишь мычал, безвольно качая головой, что не могло убедить товарища в понимании вопроса, поэтому он достал топор со словами:

– Тихон, я тебя так уважаю, так люблю, что готов зарубить вот этим. – Он кивнул на топор, желая подтвердить свои намерения, неопровержимую хоть и парадоксальную логику мужской дружбы.

В это время Тихон качнулся и плечом приложился к лезвию. Тут же яркая кровь, насыщенная алкоголем, горячей струёй брызнула на руки и плечо, залив обоих. Рана оказалась слишком глубокой, но собеседники не сразу поняли, в чём дело, а продолжали задушевный разговор, пока излагавший свои дружеские сентенции не заметил кровь и не возмутился:

– Слушай, откуда кровь, это ты меня залил?

Вот тогда рубщик с разрезанным плечом резко ощутил боль, вскочил, откинув руку и самого обнимавшего товарища, схватился за плечо и взревел, как раненый зверь.

Другой, с топором, слетел с лавки и упал на подмёрзшую землю, матерясь на всех сразу. Завизжал щенок, раскатисто залаяла полукровка. Завязалась потасовка, молодой начальник вскочил и выбил из рук бича топор. Остальные навалились пьяной гурьбой на схватившихся, и кто-то в суматохе разбил сапогом лицо порезанному. Тот в дикой ярости стал раскидывать своих товарищей, пытаясь добраться до обидчика. Кровь хлестала из плеча раненого, не останавливаясь и заливая всех в этой людской куче.

Наконец начальник, как самый трезвый, смог сшибить бича с резаным плечом, взгромоздиться на него и закричал, что, мол, надо срочно перевязать рану. Тогда все притихли, потащили раненого в дом, где пытались остановить кровь, но она била упругим фонтаном, обильно заливая тряпки и бинты.

Кто-то советовал перетянуть руку, на что молодой в отчаянной ярости ответил:

– Где перетянуть? Видишь, как его полоснуло? Слишком высоко! Тут если перетягивать, так всего. Рвите вкладыш, тряпок не хватает, попытаюсь сделать тугую повязку. Да убери ты свой йод, лучше налей водки, да не ему, на плечо лей!

– Ему тоже не помешает, – возразил старый рубщик Прошка, с лицом морщинистого гриба сморчка, со свалявшимися волосами и бесцветными глазами, в которых всегда была холодная пустота, даже при хорошей выпивке.

– Терпи, не ной, а этого, любвеобильного, уберите за печку, он только мешает, – рычал молодой.

– Убью суку! – скрипел зубами порезанный, и руководителю отряда было понятно, что может произойти убийство. Он, с кровавыми руками, залитой рубахой, думал, что в эту ночь отдохнуть не удастся.

Неожиданно из сгустившихся сумерек вышла молодая женщина. Она была одета не по сезону, в лёгком ситцевом сарафане в скромный цветочек, с небольшим платком, повязанным на шею, в тряпочных тапочках на босу ногу.

– Давай помогу, – предложила она.

Все мужики замерли от удивления, кто-то открыл рот, хлопая глазами, кто-то чесал затылок, но молчали, лишь неугомонный виновник события за печкой проклинал своего недавнего товарища. Собаки сразу прильнули к её ногам, а сука-полукровка норовила подставить широкий лоб под её руку.

Женщина села рядом с раненым Тихоном, аккуратно отстранила собаку, которая тут же получила от кого-то пинка, затем развязала неловко положенную повязку, взяла кусок белой тряпицы из вкладыша спальника, сложила её в несколько раз и приложила к глубокой ране. На попытку ей помочь только цыкнула и стала приговаривать. Голос её сухой, как осенняя листва, усмирил не только мужиков, но и струю крови. Через некоторое время она попросила снова тряпку и горячей воды. Все засуетились, кто-то притащил ведро воды, поставил на печь, но она попросила отлить в котелок, чтобы быстрей нагреть.

Не прошло и десяти минут, как она вымыла рану рубщику, протёрла её, кровь остановилась, перевязала. Раненого отвели в дальний угол дома за печку, подальше от обидчика. Женщину усадили за небольшой стол у окна, поставили чашку горячего супа. Кто-то принёс колбасы, чая и водки. От водки она отказалась, хотя и пригубила чуть за компанию, а вот чай пила с жадностью.

– Славный чай, духанистый, – с блаженством говорила она, прикрывая глаза. Её мягкие черты притягивали, большие глаза необычной синевы были удивительно красивы. Слегка угловатое лицо смягчалось редкой улыбкой, которой она одаривала каждого на неё смотрящего. У неё были тонкие пальцы рук и белоснежная кожа, густые пшеничные волосы, заплетённые в тугую косу, мягкий медовый запах, исходящий от её тела.

– Индюшка, – важно вторил ей Прошка – так у экспедиционников называли индийский чай.

Вскоре к столу подобрался рубщик, порезавший своего товарища. Он посмотрел на женщину и пьяным голосом спросил:

– Тебя как звать?

– Мария. – Она двумя руками обхватила кружку и поверх лёгкого пара пристально посмотрела на него.

– А муж есть? – глаза у мужика засверкали, края губ опустились в кривой усмешке.

– Нет, – просто ответила она.

– Э-эх, – вздохнул мужик и повернулся к молодому. – Ты вот что, начальник, иди спать в соседнюю комнату, а я тут рядышком поночую.

– С чего это вдруг? – возмутился молодой. – Тут одна раскладушка, и пусть Мария здесь спит. В ночь куда ей идти, до деревни шагать да шагать.

– Я про то и толкую, – нахмурился мужик, – что незачем ей идти в ночь.

– Как хочешь, – пожал плечами начальник отряда, встал, собрал свой спальник и ушёл в комнату с раненым, всё равно за ним надо было приглядывать.

Вскоре все угомонились, и в комнате перед выходом остались Мария и мужик. Через какое-то время погасили свет, и в комнатах на разные лады поднялся храп пьяных рабочих. Начальник не спал, возбуждение от драки и крови не проходило, его немного лихорадило, даже полстакана водки не помогло. За стенкой слышен был скрип раскладушек, бубнёж хмельного мужика и негромкие ответы женщины. Неожиданно рубщик громко заявил:

– Ты будешь сегодня за меня выходить или нет?

Слов Марии было не разобрать, но, видимо, она ему отказала.

Тогда он заорал:

– Если нет, то вали отседова.

– Ты, Федька, брось куролесить, – прикрикнул на него молодой, ударив кулаком в стенку. – Оставь её в покое, а то опять на драку нарвёшься.

Заскрипели половицы, хлопнула дверь, и всё стихло. К утру руководитель отряда поднялся первым и вышел в соседнюю комнату. Каково же было его удивление, когда он не увидел Марии. Свернувшись калачиком, в куртке спал мужик.

Молодой выругался, пнул раскладушку, но Федька только промычал что-то. Рассерженный и матеря мужика, что, мол, выгнал женщину в холодную ночь, техник вышел во двор. На улице хорошо приморозило, лужи основательно затянуло льдом, и даже под тяжестью парня он не ломался. С запада тянулись тяжёлые, брюхатые тучи.

«Видно, к полудню разродятся промозглым дождём, а к вечеру выпадет снег», – подумал он и пошёл в большой сеновал, где бичи устроили отхожее место.

Когда он вошёл в просторное помещение, то почувствовал, что кто-то на него смотрит. Тогда парень повертел головой, но вокруг была лишь пустота. Он уж хотел приступить к справлению нужды, как на него сверху посыпалась труха. Он поднял голову и обомлел. На верхней широкой балке, метрах в четырёх от земли, лежала Мария. Она повернулась, подложила руки под голову и посмотрела на него, хитро улыбаясь.

– Как ты смогла не замёрзнуть, ночь-то морозная была, а ты в одном сарафанчике? – воскликнул он.

– Мы привыкшие, – засмеялась она.

– Чай пить будешь? – помявшись немного, спросил он.

– Буду. Ты иди, я сейчас.

Молодой вернулся в дом, поднял всех бичей, отругал мужика, который выгнал Марию, и поставил на печь чайник. Рубщик клялся, что он никого не выгонял да и вообще ничего не помнит. Другие рабочие лениво его материли, поднимались и с больной головой тащились на улицу.

– На сеновал-то не ходите, она там, – прикрикнул на них начальник, но через некоторое время вошёл один из рабочих и заявил, что там никого нет.

Тогда молодой встал и пошёл проверить. И в самом деле, сеновал был пуст, на балках никого не было, и он ещё раз удивился, как можно было подняться туда, ведь ни лестницы, ни приступок у стены не было, да и ночевать в морозную ночь без одежды было невозможно.

Начальник вернулся, выпил чаю, в недоумении смотрел в окно. После завтрака он выгнал всех рабочих на профиля, наказав, что если начнётся мелкий дождь, то – возвращаться. А сам принялся работать с отчётом.

К обеду он вышел на улицу, затопил летнюю печь, поставил большую кастрюлю с водой и чайник. На заброшенном поле показалось стадо коров, за ними не спеша ехал пастух на пегой лошадёнке.

Он увидел топографа, слез с пегой, бросил поводья, подошёл и степенно поздоровался. Молодой налил ему в кружку чая, рядом поставил банку со сгущёнкой, пакет сахара и выложил на доски баранки. Пастух от сладкого отказался, а на баранки наседал, с удовольствием хрустел ими и неторопливо, не останавливаясь, рассказывал всякие байки, но тут его прервал начальник отряда:

– Какие тут рядом деревни есть? Самые близкие, где живут люди?

– Где живут? – нахмурился пастух. – Да почитай никаких, только районная, а до неё, сам знаешь, не меньше двадцати вёрст, если не по большаку, а по полям.

– Далековато. А за ягодой, клюквой, ходят в этих краях?

– Когда-то ходили, ведь на озере, что за этой брошенной деревней, клюквенник знатный, но сейчас далековато, в той стороне есть не меньше, но ближе.

– Странно, – пожал плечами молодой, – вчера к нам одна женщина забрела.

– Это вряд ли, – засомневался пастух и, вздыхая, принялся рассказывать про деревню. – Ох, какая славная деревня была! Народ тут справный жил, мужики крепкие, хозяйственные! Девки – кровь с молоком, красавицы, как на подбор! Со всей округи сюда приезжали свататься. А вот озеро ихнее – порченное.

– Это которое Балаганы?

– Сам ты… – скривился пастух. – Балганы, а не Балаганы твои, прости меня господи.

– На карте так написано.

– В советскую власть тут карты справляли, вот названия все и поперепутали, точно леший с кикиморой всех замутил.

– Какие лешие, ты чего несёшь, дед? – упрекнул его молодой.

– А вот такие! Помню, совсем мальчишкой был, у них в деревне жила такая справная бабёнка, Марией звали, ох и крепкая травница да врачебница, слава её гремела на всю округу, а то почитай и дальше. Лечила всех, даже врачи приезжали, свои недуги показывали. Видимо, сам Господь её одарил таким качеством. Так вот, она как-то пошла на болото, что прилегает к Балганам, собрать травки да первой клюковки и пропала. Помню, осень только зачиналась, погода сухая, тёплая, а она как ушла в сарафанчике, так и с концами. Потом бабки говорили, что леший её в жёнки взял, видели, мол, её на болоте, когда туманы стелятся. Ох, ладно… – Пастух встал, поправил свой дождевик и пошёл к лошади. – Спасибо за чай, мне пора, коровки вон куда забрели, мне их надо гнать обратно, путь не близкий.