Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

7

Глубокой ночью у дальнего перрона стоял поезд, идущий до Вологды. Эдакий труженик, подолгу останавливающийся на всех остановках и разъездах. Они вошли в общий вагон, сели у окон, но вторые полки, где можно было поспать лёжа, уже были заняты. Тарабаркин от последний бурных дней истончился, стал тихим, похожим на провинциального бухгалтера. В поезде он прислонился к окну и затих. Костя тоже безумно устал, но долго не мог уснуть, слушая деловитый шум садящихся пассажиров на полустанках. И только глубокой ночью он провалился в сон. Проснулись они поздним утром. Вагон был переполнен, багаж было некуда ставить, отчего весь проход был завален узлами, чемоданами, сумками. Костю удивило спокойствие и неспешность народа, а их речь была, как тихая прозрачная речка, катящая свои воды по округлым камешкам выпуклых «О». Окали все, Шансину даже показалось, что у одной девочки, сидящий на коленках маленький барбосик тоже окал, шустро облизывая свой носик. Было в этой речи, удивительно кристальной чистоты, столько умиротворения, благости, спокойствия. Рядом с ними сидела молодая женщина с тремя детьми, она безмятежно рассказывала им историю про родственницу, при этом выкладывала нехитрую снедь на чемодан.

Шансин предложил ей сесть у столика, поближе к окну, но она улыбнулась ему, попросила не беспокоиться, им не привыкать питаться на узлах да чемоданах. А когда Тарабаркину и Косте проводница принесла чай, равнодушно заявив, что никакой еды у них не предвидится, то женщина положила перед ними платок с варёными яйцами, а рядом свёрток с салом.

Шансин хотел отказаться, но она посмотрела на него, как старшая сестра, не принимающая никаких возражений. Плавность её движений зачаровывала, аккуратная, она с лёгкой усмешкой отчитывала детей, раскидывающих скорлупу по полу. С ними ехал молчаливый старик и мужчина, как потом выяснилось – сосед по дому, ведь жили они в барачных домах, которые строили железнодорожникам на каждом полустанке.

Тарабаркин съел яйцо, положил тонкий ломтик сала на хлеб и блаженно принялся пить чай, прикрывая глаза.

– Я тебя не узнаю, неужели неистощимый бунтарь сдулся? – с наигранной тревогой спросил Костя. – Может, тебе надо похмелиться?

– Не расстраивай меня. Видишь, я блаженствую? – Тарабаркин откинул голову на стенку купе и, отхлёбывая чай, смотрел в окно вагона. Поезд шёл медленно, с такой же неспешностью перестукивая колёсами на стыках. – Знаешь, учёный, – продолжил он, – я вот смотрю на этих людей, и меня переполняет радость. Ведь уметь жить так полно, наслаждаться каждым мгновением, мы, городские суматошные людишки, не можем. А послушай, какая речь, музыка! Поэтому оставь меня, не нарушай идиллию, может быть, на том свете тебе воздастся за это.

Костя ничего не сказал, также откинулся на стенку вагона, отхлебнул сладковатый чай, прикрыл глаза и со стаканом в руках задремал. На одном полустанке что-то изменилось вокруг, появилось нечто чужеродное, шумное, словно в ручей бросили кусок ржавой рельсы, замутив воду. В вагон садилась шумная компания молодёжи, похоже, студенты с какой-нибудь очередной практики. В основном были девчонки, парней Шансин насчитал всего двоих, один в круглых очочках тащил увесистую сумку. За ним шла высокая красивая девушка, властно указывающая ему, куда идти, где садиться, что делать. Второй парень – высокий красавец с вымученным лицом. Они заняли соседнее купе, откуда до этого вышла тихая компания односельчан, осталась лишь подслеповатая старушка, попивающая чай да колупающая яичко.

Студенты быстро освоились. Громко разговаривая, они потребовали всем чаю, достали свои пакетики с едой, свалили их на стол, приступили к еде. Над всеми доминировал парень-красавец, он нарочито громко рассказывал незатейливые истории из практики, обсуждал преподавателей пединститута, рассказывал о своих скромных подвигах. А когда он стал вещать о своём распорядке дня, а именно об утренней зарядке, то произошёл небольшой конфуз, свежей струёй влившей дремавшие силы в Тарабаркина.

– Чтобы быть всегда в форме, я делаю каждый день по две, а то и три зарядки. Хотя главную, конечно, утром. Для начала я бегу в душ, люблю, чтобы он был как можно попрохладней, а лучше ледяной.

– Ой, Вася как можно утром под ледяной водой стоять, – защебетала рядом сидящая девица. – Я умерла бы от страха только при одной мысли.

– Посмотри на меня, думаешь легко держать такую форму? – он сложил руку, показывая ей свой бицепс. – Нужно закалять себя с малых лет, а потом строго следовать распорядку, тогда можешь многого добиться. Так вот, утром я принимаю холоднющий душ, тонус сразу поднимается, аж до подбородка, тогда я выхожу на улицу, нужно обязательно пробежать не меньше пяти километров.

В это время подслеповатая бабушка дёрнулась, роняя чайную ложку, которой она колупалась в яйце, посмотрела маленькими бесцветными глазками на парня и сердобольно воскликнула:

– Чой-то ты, милок, с поднятым тонусом по улицам бегаешь? Так, не ровён час, и сломать не долго, уж потом девицы на тебя даже смотреть не будут. Поберёгся бы.

Девушки дружно прыснули от смеха, Тарабаркин подскочил петухом, мужики на соседних полках дружно хмыкнули, а женщины с интересом повернули головы в сторону рассказчика, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть супермена. После этого случая парень замолчал и больше никого не беспокоил до самой Вологды.

– Вот, господин Шансин, такое может произойти только в вагонах общего назначения, – негромко заявил Тарабаркин. – И главное, ведь старушка от чистого сердца, она переживает за этого дубину. Представляешь, каково ей, ведь её воображение нарисовало картину, схожую с битвой Самсона с Галиафом, а если ей приснится молодой человек, бегущий по бульвару с поднятым тонусом, да упаси Боже.

Косте было благостно и весело, он не стал ему отвечать, лишние слова могли разрушить это чудное состояние. Под вечер они прибыли на вологодский вокзал, купили билеты и уже через час сидели в скором поезде, следующем далеко на восток нашей родины. Поездка прошла спокойно, без приключений, за единственным исключением. В Омске к ним подсели два молодых человека, изображавших крутых бизнесменов, а когда Тарабаркин завёл речь о выдающемся учёном, один из них, с сомнением рассматривая потёртый пиджачок Шансина, спросил, сколько он получает. Услышав цифру в районе пяти тысяч, они с уважением хмыкнули и забрались на верхние полки, причём не разуваясь, демонстрируя одинаковые ботинки из жёлтой кожи.

– Знаешь, Санька, – прошептал Костя, – мне показалось, они решили, что пять тысяч это не рубли, а доллары.

– Понятное дело, – усмехнулся Тарабаркин, – ведь общеизвестно, что великие русские умы только в долларах получают свою зарплату, зачем им размениваться на деревянные.

– Твой сарказм неуместен, а вот то, что я вернусь домой без гонорара, это печально, хотя часть я оставил домашним.

– Не дрейфь, у меня ещё осталась заначка, так и быть поделюсь.

– Вот ответь, почему мне после твоих слов пришли строчки стихотворения Николая Рубцова?

 
Я люблю судьбу свою,
Я бегу от помрачений!
Суну морду в полынью
И напьюсь,
Как зверь вечерний!
 

Почти всегда, когда свяжусь с тобой, я становлюсь похожим на вечернего зверя.

Тарабаркин не ответил, лишь вздохнул, посмотрел ему в глаза с какой-то робкой безнадёжностью.

Часть V. Крапчатая птица жёлтой тоски

 
И мёртвым предкам непостижима
Потомков суетная речь.
 

Владислав Ходасевич

1

Встреча Нового года прошла как обычно шумно, в суматохе, чревоугодии, словоблудии и пьянстве. Через неделю Драперович остро почувствовал своё сиротство, вселенскую брошенность, никчёмность существования, бескрайнюю незащищённость и возвышенное желание бродяжничать. Отчего впал в растерянность, апатию, равнодушие к окружающим, что породило страх близкой кончины. В довершение к этой картине в нём пробудились крепкие ростки одержимости.

Тогда он сказал себе, что он редкостная сволочь, посему решил с такой жизнью покончить раз и навсегда. Спешно сложил вещи в мешок, туда же засунул краски, мольберт, прихватил этюдник, початую бутылку столичной, кусок салями и ушёл искать скит для праведной жизни.

Друзья подумали, мол, очередная блажь творца, поболтается по знакомым, да вернётся, но через неделю забеспокоились, а когда по прошествии месяца Драперович так и не появился, решили подавать во всероссийский розыск. А пока собирались да рядили, кто пойдёт с заявлением в милицию, Тарабаркину пришла открытка из далёкого алтайского посёлка Усуньчак. В открытке коротко излагалось, что он, то есть Владимир Драперович, художник от Бога, философ от генерального секретаря, праведник от великой генетики, поселился в деревянном доме в центре посёлка районного значения, пишет картины гендерной направленности, безмерно блаженствует, наслаждаясь прелестями жизни.

– Интересно, – задумчиво разглядывая открытку с неказистой розочкой в мутной бутылке, задался вопросом Георгий Илларионович, – прелести две или три?

– Может, она одна, но большая, – предположил Цитатник, – эдакая доярка-прелесть на сто пятьдесят килограммов.

– По вашим описаниям это не женщина, а настоящий банно-булочный комбинат. Решительно откормит, отпарит, поимеет и, заметьте, всё по последнему слову лженауки, – куражился Шансин, принюхиваясь к открытке.

– В этом мире всё может быть, особенно с нашим художником, – как-то обречённо согласился с ним полковник.

– Если дела обстоят именно так, как вы предполагаете, – засуетился Видлен, – то друга надо спасать. Тяжесть бытия, сытая праздность, сдобренная теплом обильного тела, может сломить творческую душу, пора наведаться в этот самый Засуньчак.

– Усуньчак, – поправил его Шансин, – это на Алтае. Года три назад я там был. Помню, пока ехали, меня очень удивило одно рекламное объявление в каком-то районном посёлке. Эдакое аляповато броское под крышей двухэтажного сарая «Натуральные женщины. Традиционное немецкое качество с Алтая». Первоначально мне показалось, что Алтай – это область Германии, где-то в Саксонии, потом подумал: почему женщины да ещё натуральные? Всё оказалось банально, это был секс-шоп и речь шла о каких-то латексных бабах, чисто органических.

– В таком случае наше решение верное, – полковник тяжело поднялся из-за стола, решительно опёрся кулаками о столешницу и, словно разглядывая карту будущего сражения, твёрдо заявил: – Поутру собираемся, поедем вчетвером, я, Видлен, Костя и… – он с сожалением старого мерина посмотрел на Тарабаркина и, вздохнув, добавил: – Куда ж без тебя.

– Могу не ехать, – обиделся Санька, – тоже мне важность. Хотя имейте в виду, раньше у меня там был филиал фирмы, так что я знаю все ключевые личности района.

– Не ерепенься, – строго оборвал его Илларионович, – тебя не построишь, совсем распустишься, а у меня не забалуешь. Сгребай шмотки, утром чтоб прибыл на чистом глазу, без выхлопа, причёсанный, выглаженный, выезжаем в пять.

– Когда?!

– Не рассуждать, дорога трудная, пока из нашего города вылезешь, да переберёшь все пробки, осатанеешь. Лучше пораньше встать и выскочить по холодку.

– С вышестоящими, а также старшими по званию не спорить! Устав внутренней службы, – гордо вздёрнулся Цитатник.

– Тебя это тоже касается, – загремел полковник, сдвинув брови. – Имейте в виду, от кого будет нести перегаром, не возьму, на трассе сейчас каждую собаку на выхлоп проверяют, могут даже в задницу трубку засунуть, в качестве новогоднего подарка, так чтоб и там всё без запахов!

– Последнее обстоятельство трудновыполнимо, а вдруг я капусты с молоком наемся, тогда не обессудьте! – принялся рассуждать Тарабаркин, хитро скалясь.

– Разговорчики в строю! Марш по домам, к отъезду быть готовыми! – полковника было не удержать, ему явно командирская вошь под шлею попала. Теперь выход один: беспрекословное подчинение.

Эта ночь была тревожной, сумбурной, поэтому почти все в преддверии предстоящего путешествия спали плохо. Георгий Илларионович, провертевшись в кровати с боку на бок, поднялся в два часа, сел у окна, закурил, разглядывая огни на крыше соседнего дома, да так и просидел до пяти утра, вспоминая прошлые годы. Его память давила как гидравлический пресс, не давая покоя телу, которое беспрестанно вздыхало, а бывший полковник будто сидел в стороне и наблюдал за этой странной картиной: он, пепельница и окно – романтика, едрить её в дышло.

Шансин с вечера углубился в статьи, а потом его возбуждённый мозг не мог утихомириться, скакал по научным проблемам, как колхозный козёл по капусте, которого кто-то по недосмотру запустил в огород.

У Цитатника, пока он ехал домой, внутри кто-то жалобно заскулил, заскрёбся, оцарапывая старые душевные раны. А когда он добрался до своей комнатушки, умылся и завалился в кровать, то тут нашло – можно сказать, накрыло – суетное беспокойство по поводу прочитанного в прошлые годы. Перебирая в уме цитаты, он сбился и никак не мог вспомнить, в каком томе полного собрания сочинений Ленина были такие строчки: «Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте». Знал точно, что это обращение к Луначарскому, но когда и где?

Вопрос его мучил долго и непрерывно, подобно червяку в яблоке выгрызал у него внутреннее спокойствие. С этой завязшей строчкой он задремал. И увидел во сне похоронную процессию, в гробу лежал Драперович в полосатой пижаме в обнимку с контрабасом. В первых рядах вышагивал он сам, Видлен Афанасьевич, держа громадный плакат, намалёванный на старой простыне. На ней кровавой краской было написано «Всех актёров в гроб!». За спиной кто-то шуршал газетой, сипло повторяя: «Ильичу ничего не говори, расстроится». Проснулся в поту от назойливого дребезжания будильника, но перед глазами ещё долго маячили красные буквы плаката и бледное синюшное лицо покойника.

Один лишь Тарабаркин, пришёл домой, принял пятьдесят на грудь, нарушая наставления бывшего полковника, и мгновенно заснул, только коснувшись ухом подушки. Но некая волна беспокойства, накрывшая его друзей, также не оставила Саньку в покое, сначала лёгким морским прибоем омыла его мозг, а потом разбушевалась. К нему пришёл сухопарый мужичонка в мятом поварском фартуке с буквами, сказал, что он есть указ о назначении его, Александра Тарабаркина, президентом России и всех прилежащих земель. И сразу же Санька услышал свой голос, какой-то чужой, но строгий, отеческий, с нотой назидания. Голос рождался во всех вещательных аппаратах от телевизоров до компьютеров и телефонов, отражаясь гулким эхом во всех унитазах страны.

– Повелеваю всем россиянам быть счастливыми! Правительству принять неотложные меры по выполнению майских указов, несчастных пороть без меры, регулярно и прилюдно. Осознавшим себя счастливыми давать талоны на отмену порки, а также прибавку к пенсии в размере ста рублей пожизненно.

За спиной зашкворчало радио, бодрый голос из динамиков сообщил, что министерство науки и высшего образования во исполнение весенних указов президента уже приступило к порке преподавателей и научных сотрудников в количестве четырёхсот штук в неделю, но это не предел, руководство различных университетов, академий, институтов берёт на себя повышенные обязательства. Передовики со спущенными штанами и задранными юбками уже встали в очередь на показательную порку, дабы собственным примером воодушевить студентов.

– Что за бардак!? – возмутился Тарабаркин, и сон с него слетел, как курица с насеста.

Санька вскочил, пощупал усы, сплюнул, и решил, что больше спать не будет. Потом понял: торопливыми решениями проблемы не решить. Тогда пошёл умываться, да и время было уже на излёте, пора вливаться в спасательную экспедицию. Драперович долго ждать не сможет, определённо сломается.

2

К пяти часам у дома Георгия Илларионовича рядом с его боевым запорожцем в кучку сбились три тени: одна из них курила, непрерывно бурча, другая бросала короткие реплики, похожие не послереволюционные лозунги, третья, сутулясь, молчала. Но как только открылись двери подъезда и оттуда в снопе света появился полковник, словно ожидаемое вышестоящее небесное явление Голливуда, тени ожили, обрели телесное.

– Что ж, – мрачно разглядывая друзей, произнёс Георгий Илларионович, – уже радует, что вовремя нарисовались. Надеюсь, тверёзые?

– Аки стёклышки, – бодро подхватил Тарабаркин, – но душа требует облегчения, сочувствия, а также тёплого слова, чтобы дорога была как кремлёвский ковёр.

– Разговорчики, – проговорил полковник, но как-то без надлежащей строгости, что сразу же привело к повышенному оживлению Тарабаркина.

Он встряхнулся, как петух на заборе, и пошёл в наступление, топорща свои прокуренные усы, как боевой таракан.

– Всемерно вас поддерживаю, но учитывая тяжёлую ситуацию, можно сказать почти фронтовую, а также предстоящие нелёгкие бои в долгой дороге, предлагаю вспомнить исторические аномалии и параллели.

– Ты это о чём? – мрачно уставился на него полковник, с опаской разглядывая всех троих.

– В первые годы войны товарищ Сталин, по подсказке верных соратников, подписал указ о ста граммах.

– Вот тут неувязочка, – потирая руки, вступил в разговор повеселевший Видлен Афанасьевич. – Впервые паёк ввели ещё в финскую по инициативе Клима Ворошилова, отчего тогда появилось название «ворошиловский паёк» или «наркомовские сто грамм», но к водке полагалось ещё пятьдесят граммов сала.

– Сало тоже есть, – подхватил его слова Санька, достал маленькую водки и свёрток, положил на капот горбатого.

– Да, – не унимался Цитатник, лихо разворачивая свёрток с салом, – но в Великую Отечественную подобное постановление было подписано в августе сорок первого, сто граммов на красноармейца и начальствующему составу войск первой линии действующей армии.

– Вот, – неопределённо качнул головой Шансин в знак согласия.

– Что значит твоё «вот»? – закрутил головой полковник, словно барбос, окружённый бешеными котами.

– А то и значит, что это святое постановление вошло к нам в кровь, за нарушение коего полагается небесная кара самого генералиссимуса, зорко следящего за нами с небес, – пальцем вверх ткнул Тарабаркин, пытаясь не потерять инициативы. – То есть перед началом важных дел, как перед атакой, надо выполнять постановление Совета народных комиссаров, накатить по маленькой дабы не накликать беды бдящих комиссаров.

– Ой, да делайте что хотите, – неожиданно легко сдался Георгий Илларионович, обречённо бросая сумки в багажник автомобиля.

Тарабаркин быстро схватил бутылочку, в народе прозванную «мерзавчиком», лихо откупорил, из кармана достал пластиковые стаканчики, поставил их рядом со свёртком на капот машины, разлил водку. В это время Костя достал ножик, накромсал сало и вытянулся верным караульным. Цитатник от возбуждения слегка подпрыгивал, первым схватил стаканчик, поднял его над головой.

– За всё предстоящее!

– Уж пили бы за всё хорошее, – пробурчал Илларионович.

– А я согласен с Видленом Афанасьевичем, – вступил в поддержку Цитатника Санька, – нельзя отказываться от будущих событий, ведь даже плохие обязательно обернутся чем-то для нас хорошим, ну, по крайней мере, украсят нашу серую обыденность.

– Хватит разглагольствовать, – взял себя в руки полковник, – заглотнули свою гадость, как ужи лягушек, и по местам. Прекратите пользовать мой аппарат не по назначению.

– Всё верно, – утирая губы, проговорил старик Цитатник, прихватывая кусок сала из свёртка. – Как говорил великий вождь пролетариата товарищ Ленин, он же в быту Ильич: «советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

– Правильно, – согласился с ним Тарабаркин, доставая из-за пазухи следующего «мерзавичка», – нам не надо «идиотской волокиты», нужно продолжить и углубить, это уже классика советской истории новейших времён.

– Прекратить расхолаживать личный состав! – закричал полковник. – Все по машинам! А то я вам устрою волокиту и заговорщиков, точно поставлю к стенке, раздавлю каждого без очереди донышком бутылки.

Цитатник спешно смёл остатки сала с капота, спрятал стаканчики, а Санька недоумённо спросил:

– А почему по машинам? Ведь у нас один автомобиль.

– Молчать! – рявкнул Илларионович. – По местам! Трогаемся, оставшихся бросим в канаву. Имейте в виду, закапывать не будем, они пойдут по спискам дезертиров.

Свежая бодрость покинула друзей, они уныло полезли в машину. Полковник шумно втиснулся за руль, нажал на кнопку стартера и «горбатый» хрустко рыкнул двигателем, но не завёлся.

– Похоже, стартер навернулся, – деловито заметил Шансин, но под испепеляющим взглядом полковника, виновато добавил: – Ничего страшного, можно с толкача завести.

Тарабаркин сразу же выскочил из машины, за ним Цитатник с Костей, они пристроились за автомобилем и под короткую команду Саньки толкнули машину. Она прокатилась метров пять, и полковник включил коробку передач. «Горбатый» дёрнулся, рыкнул, но тут же завёлся. Когда друзья садились обратно в машину, Илларионович гладил «Запорожец» по панели, приговаривая: «Птичка моя». Это выглядело настолько искренне и трогательно, что даже Тарабаркин воздержался от лишних комментариев.

На выезде из города их остановил дорожный патруль. Георгий Илларионович показал им кроме водительских прав ещё ветеранское удостоверение, добавив жестко, что он ушёл в отставку с генеральской должности. Обескураженные милиционеры невольно вытянулись, взяли под козырёк, пожелав счастливого пути.

– Вот что значит военная выучка у нормальных людей, – довольно заметил полковник, переключая скорость.

– Ох, скажите, – вздохнул Тарабаркин, – им ведь тоже людское не чуждо.

– Ты на что намекаешь? – насупился Илларионович. – На нарушение устава или несоблюдение субординации?

– Нет, упаси меня от таких непристойностей, даже в мыслях не было, – потёрся о воротник своей шубейки Санька, – я про другое. Вокруг нас люди в большинстве своём неплохие, хоть иногда совершают недостойные человека поступки, но это всё от шумного ветра вольности в их головах, что есть нормально для обычного человека, даже если он милиционер при исполнении. Вот, к примеру, все слышали, что зэки могут проиграть в карты какого-нибудь человека, потом с ним что-нибудь сотворить, вплоть до убийства. А ведь это всё от задорного ветра в голове, дерзости духа, и такое, но в более мягких оттенках, может произойти с каждым. Вот меня один раз проиграли в карты милиционеры, если быть точным – гаишники.

– С этого момента поподробней, – повернулся к нему Шансин.

Старик Видлен от любопытства засопел, а Георгий Илларионович откинулся на подголовник, приготовившись выслушать очередную байку Тарабаркина.

– Было это года три назад, один знакомец уговорил меня поехать с ним в городок, затерянный в степях Алтая, по срочным делам: то ли он собирался жениться, то ли развестись, то ли купить корову. Хотя, судя по его настрою, он пытался совместить все эти дела, но не о нём речь. Возвращались мы ночью, спешили. Он перед выездом прилично накатил по причине провала всех планов, поэтому отключился на заднем сиденье и храпел так жутко, что двигатель машины периодически сбивался на чих, а мои нервы начали сдавать. Поэтому стали меня посещать дорожные видения, то столб присядет, как девица, изображая книксен, то заяц у обочины важно поглядывает из-за куста первым секретарём обкома. А тут впереди замаячил пост госавтоинспекции, то бишь ГАИ. Подъезжаю, вижу, как штук пять патрульных машин робко сбились овечьим гуртом у здания, рядом стоит кучка самих инспекторов, ржут как кони, покачиваются, друг друга по спинам хлопают. Я грешным делом подумал, что у них пионерский слёт, в смысле милицейский, я даже попытался разглядеть среди них горниста, как же слёт без трубача. И тут вдруг один из товарищей с погонами, выходит к краю дороги с явным намерением остановить меня. Не люблю я такие моменты, тем более у меня на заднем сиденье храпящее благоухание. Думаю унюхают и ко мне привяжутся. Начал шептать колдовские слова: «В будку барбос! В будку!» Знаете, часто помогает, но не в этот раз. Инспектор слов не услышал, тем более не прочувствовал мой ярый запал, решительно шагнул в мою сторону, остановился у края дороги, слегка наклонился, вставил полосатый жезл себе в глаз, после чего принялся махать головой с жезлом. Эдакий нервный семафор с перепития дореволюционных времён. Я сразу понял, что пора остановиться и поспать, уж такое даже присниться не должно, потом понимаю, что всё это реально, слышу шум мотора, храп на заднем сиденье, чувствую движение. Останавливаюсь, открываю окно, протягиваю документы, а гаишник мне заявляет: «Убери свои бумажки, я тебя просто в карты проиграл».

За ним толпа сослуживцев заржала, как табун сивых коней на случке. Я же ничего понять не могу, хлопаю глазами, вот тогда двое инспекторов подходят сзади, садятся на багажник моего несчастного «Жигулёнка» и начинают раскачивать, весело гикая, как пацаны на качелях, закинув свои автоматы на спины.

– Езжай, тебе говорят, а то они стойки поломают, – похохатывая, заявил милиционер, который меня проиграл.

Я медленно тронулся, но инспектор крикнул: «Газуй!», и тогда я рванул по дороге. Вижу эти двое свалились прям на асфальт, ну думаю, теперь догонят, побьют. Но нет, они остались лежать и хохотать.

– Сразу видно, прилично приняли ребята, – заметил старик Видлен.

– Не без этого, – согласился Санька.

– Может, ещё косяка даванули? – предположил Костя.

– Вряд ли, – засомневался Илларионович. – У них за выпивку-то дерут, хотя могут и простить, а вот за косяк поимеют без вариантов.

– Хм, с нашим Тарабаркиным постоянно случаются истории, в которых обязательно появляется милиция, – Шансин с интересом посмотрел на Саньку и спросил: – Помнишь, как после поминок ты залез в патрульную машину?

– С трудом, да и то только с твоих слов, а ты ведь можешь приврать, с тебя станется, – поёжился Санька.

– Это было во время поминок одного известного профессора. К нам приехал полковник из военного госпиталя, привёз два литра водки без ничего. Закуской у нас служила старая селёдка, пожелтевшая, как вокзальная путана от перекиси, булка хлеба и баранина, то есть кожушок полковника, он им занюхивал каждую стопку, приговаривая: мол, хорош был баран, наваристый. Тарабаркин от такого коктейля чуть не помер, но решил уехать, хотя полковник уверял его, что сейчас приедет служебная машина с бойцами, всех развезут по домам. Но наш комбинатор решил двинуть своим ходом, чувствуя, что ещё одна стопка и его можно будет похоронить в институтской клумбе. В растрёпанных чувствах он скрылся за дверями, но через минут пять вновь появился, без предисловий опрокинул стопку водки и заявил, что перепутал машины, сел в милицейскую патрульную, отдав приказ везти его домой. Милиционеры со смешанным чувством удивления и сарказма посмотрели на него, вот тогда Тарабаркин строго им напомнил, что это распоряжение самого полковника. Патрульные растерялись, один из них робко попросил назвать адрес. И тут Тарабаркина осенило, что это не военные, а совершенно из другого ведомства, где могут без проблем набить морду, отнять деньги, как водится в нашей родной милиции, ведь она нас бережёт, а, как известно, самое страшное зло – это деньги. Поэтому у нас на страже всегда стоят достойные личности, готовые с лёгкостью закрыть вас своей плоской грудью от любой суммы, желательно большой.

– Правильно, – встрепенулся задремавший Цитатник. – Главный лозунг нашей милиции – «Чутко относиться к жалобам и заявлениям трудящихся!».

– Не отвлекайтесь, Константин, – Илларионович резко крутанул баранкой, пытаясь объехать пробоину на дороге. – А ты, Видлен Афанасьевич, прежде проснись, а уж потом говори.

– Ах, да, – схватился за слетевшую шапку Шансин, их «горбатого» порядком тряхануло, – Тарабаркин, как всегда остался на высоте, первым сообразив кто есть кто. Он заявил, что пойдёт звонить полковнику и что им сейчас надерут не только погоны, но и задницы. Я не поверил, тогда этот известный в широких кругах авантюрист предложил выйти из института, осмотреть временную достопримечательность их двора, то есть патрульную машину. И когда мы вышли на крыльцо, а наш Александер вскинул руку в сторону автомобиля, почти как Владимир Ильич на известном транспортном средстве, усы и бородка прилагаются, то патрульный, топтавшийся рядом с открытой дверью, влетел в машину, что-то крикнул, «уазик» взревел и рванулся со двора. Мне с пьяного глаза показалось, что мчался он на задних колёсах. Эдакий необъезженный конь.

– Любите вы, молодые люди, – заскрипел Вид-лен, – насмехаться над представителями власти. А ведь без неё не было бы великой страны.