Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Я уже окончательно расстроился, как появился ёжик, и тут я услышал ровное тиканье Будильника, и мне даже показалось, что это тиканье было с интересом. А когда я вновь выложил циферное печенье перед носом ёжика, то явно услышал, как тиканье участилось.

«Почти как дыхание взволнованного человека», – подумал я.

И тут мне пришла одна идея, немного с сумасшедчинкой, но я решил всё-таки попробовать. Когда мы пошли в дом, чтобы укладываться спать, я на стол положил цифирное имбирное печенье, а рядом поставил Будильник. От такого неожиданного угощения у будильника перехватило всю его тикальню, но через некоторое время он затикал по-прежнему.

– Что ж, надеюсь, теперь ты сможешь спокойно оттикать свою ночь? – засмеялся я и ушёл спать.

Мне показалось, что эта ночь будет обычной и мой сон никто не потревожит. Ох, как я ошибался. Ночь наполнилась сопением, перестукиванием, вознёй и прочей суматохой, будто какой-то новый ёжик завёлся у меня в комнате. Утром меня разбудил радостный перезвон Будильника, и я, хоть и не выспался, с радостью поднялся, прошёл в комнату и уже хотел поприветствовать своего механического друга, как слова застряли в моём горле от увиденной картины. Посреди стола стоял Будильник, облепленный цифирками, но только единичками. Мало того, печёные «нолики» были обкусаны, а вот другие цифры были сложены в «корзинку» и походили на гнездо для спячки ёжика.

– Вот это да! – только и смог я произнести. – Тебе ещё осталось налить молока, и тогда ты будешь как настоящий ёжик.

– Глумк, – радостно донеслось из под железной жилетки Будильника.

– Хм, а заржаветь не боишься? – спросил я, на что не получил ответа.

Так и прошло наше лето, а к осени мне пришлось собираться и возвращаться в суету и бестолковость дымного города. Я хотел взять с собой Будильник, но он категорично заявил свой «глумк» против такой затеи, и я его так и оставил на столе. К тому времени он основательно оброс печенюшными единицами, прямо как настоящий ёжик, в иголках, правда молоко отказался пить.

Когда я уходил, то помахал ему рукой и на прощание сказал:

– Береги свои единицы, они очень уж будут привлекательны для мышей.

Будильник ответил мне короткой трелью и одним очень печальным «глумком».

– Что ж, – вздохнул я, – мне тоже будет тебя не хватать.

Грыжа

Степь – великая сила, подобно морю, бескрайнему, глубокому, где широкие волны густой травы разбиваются о края берёзовых, осиновых колков.

Степь жаркая, холодная, сухая, влажная, всегда хваткая, обладающая громадной жизненной силой, способной пробить любой заслон.

Степь, черпающая свои силы от солнца, от холодного мерцания звёзд, раскидывается ласковым зверем, неподвластная времени, непокорная, как своенравная кобылица, дышит ветром, её сила завораживает, она притягательна, пленительна. В степи рождаются свободолюбивые звери, вольные люди. Степняки задыхаются от сомкнутых крон деревьев, вянут в тени таёжных великанов, их глаза меркнут от белоснежных гор. Они знают цену чистой воде, свежему ветру, крепкому рукопожатию. Среди бескрайних степных просторов редкими гроздьями раскинуты людские поселения, мелкими крупицами виднеются округлые юрты пастухов. Степь пронизана дорогами – прямыми, как характер людей, живущих среди травяного имперского простора, людей открытых, великодушных, щедрых. Хотя и среди них иногда затирается мелкая трухлявость, выпадающая пыльными гнилистыми крошками из неспешного сильного потока.

Рабочий посёлок железнодорожников с маленькой станцией раскинулся в широком урочище, за холмистыми гривами, за которыми уже не встречались берёзовые колки, а властвовала большая степь. Куцые огороды упирались в склоны грив, на которых плотными кучками жался смешанный лесок, берёзово-осиновый с шерстистой примесью сосны. Редкие деревья, словно сторожевые, остались в степи, с широкой кроной, приземистые, с толстыми стволами. В распадках колючий кустарник сгрудился вокруг холодных родников. Но вытекающая вода из них быстро терялась в расширяющихся низинах, переходящих в равнину. Прогретые солнцем кустарники, трава и деревья рождали сочные запахи, замешанные на лёгком ветерке, лениво гуляющем среди растительности.

Никита, конопатый паренёк десяти лет от роду, с выжженной солнцем льняной копной волос, любил бродить среди распадков. Он всегда неспешно шёл, всматриваясь в траву, кусты, поглядывая на стволы деревьев, отмечая мелочи да мелочёвку: птиц, зверёнышей, насекомышей, цветы, травки. В этот раз он прошёл пару холмов, спустился в один знакомый распадок, где затаился тихим урчливым зверем чистый родник. Он присел на камень, снял консервную банку с обломка берёзы, зачерпнул студёной воды, сделал небольшой глоток, прикрыл глаза и задумался. Потом быстро достал из кармана сломанную веточку тимьяна, помял в руках, бросил в воду. Вкус её преобразился, заиграл оттенками, оставляя во рту свежее послевкусие.

Довольный Никита повертелся на камне, встал и с банкой в руке пошёл к одинокой сосне, стоящей чуть выше родника на склоне гривы. Солнце прогрело склон, насытив упругий воздух густым замесом запахов сосны и трав. Иногда со стороны степи пробивался ветерок, дышащий горячим, как собака после долгой погони за зайцем. Мальчик раскидал шишки, лёг на хрусткую бурую хвою, под голову положил руку. Сон пришёл быстро, накрыл его ватным войлоком, потянул в неведомое, где смешались время и реальность.

Просыпался Никита тягостно – нагрело, разморило, отяжелевшие веки поднимались с трудом, хотел ещё подремать, попытался повернуться на бок, но лёг на шишку. Отодвинулся и почувствовал, что на него кто-то смотрит. Осторожно поднял голову и увидел на рядом стоящем кусте акации варакушку. Белобровая птица с ярким синим фартучком под клювом, украшенным красным пятном, схожим со звездой с чёрной и белой каймой. Цвет фартучка живой, переливающийся радужными оттенками. Варакушка дёрнул хвостом, быстро повертел головой из стороны в сторону, бросил ворчливое «Варак, варак…» и со звонкой песней ринулся вверх, но тут же широко расправил крылья и хвост и спланировал в заросли таволги.

У Никиты на душе стало легко, празднично. В кустах полилась песня варакушки, красивая, с вычурными коленцами, звонкая, пронизывающая. Парень неторопливо приподнялся, сел, принялся стряхивать с рубашки хвоинки, но тут услышал возню, фырчание и поскуливание. Он перевалился, лёг и осторожно пополз к кустам, откуда доносились звуки. За раскидистой акацией, чуть поодаль Никита увидел лисью нору, рядом с ней возились четверо лисят, они трепали коричневую пёструю птицу – похоже, куропатку. Лисята, совсем маленькие, кувыркались, покусывали друг друга за уши, за пятки. Крупный схватил добычу и, отталкивая своих собратьев, побежал под куст караганы. Забавные, рыжеватые, с жёлтыми подпалинами, белой оторочкой на мордочке. Парнишка загляделся на играющих щенков и не заметил, как появилась лиса. Она села столбиком, застыла и пристально посмотрела в сторону Никиты, отчего ему стало как-то неловко, будто он подглядывал через замочную скважину за чужой жизнью. Он отполз от куста, поднялся и тихо зашагал в сторону дома.

День на редкость удался, было легко, свободно, он сорвал высокую полынь, снял листья и, размахивая пахучим прутом, запел. Когда Никита подходил к дому, пастухи уже гнали коров, овец, коз. Солнце завалилось на бок, окрашивая округу в ярко-красное, его лучи ломались в пыли, поднятой скотиной, скользили по спинам животных, мягко ложились на кучковатые садики, прикрывавшие белые дома.

Весь вечер Никита вспоминал взгляд лисицы, его переполняла гордость, он приобщился к некой тайне. Великая сила была в рыжем звере, нечто большое, глубокое. Подобное он чувствовал, когда мать смотрела на него, спокойно и в то же время с толикой тревоги, прятавшейся в мелких морщинах уголков глаз. От неё веяло теплом, безмятежностью, тихой уверенностью. Никита был очарован воспоминанием встречи, он лёг в кровать и не мог долго уснуть, а когда наконец глаза закрылись под тяжестью сна, к нему пришла лисица. Она всё так же сидела стройным столбиком, поглядывала на него одобрительно, с надеждой.

Проснулся он поздно, домашние уже ушли – кто на работу, кто поехал по делам. Никита наскоро перекусил холодным молоком со свежим хлебом и уже было собрался бежать к своей лисе, как в дом вошла бабушка. Она приехала утренним автобусом из шумного пыльного города. И хоть она часто навещала родных, но всё же это было событие. В хлопотах встречи Никита позабыл о лисе, помогал бабушке распаковывать тяжёлые сумки, поил чаем, потом по её требованию повёл в огород, к обеду пришла мама с фермы, и они, уже втроём, пообедали. Когда, разморённая дорогой и жарой, бабушка прилегла отдохнуть, а мама ушла к соседке-казашке на обычный их чай, мальчишка решил сбегать в степь.

«К вечеру успею вернуться, если не буду задерживаться», – решил он и выбежал на улицу. Но не успел он отойти от дома, как в конце улицы увидел кучку ребятишек, столпившихся вокруг соседа, корозубого Пахи. Он радостно ржал, раскрывая рот с пустотами среди кривых зубов. А те были настолько прокуренными едкой махрой, что казались ржавыми, так же выглядели болты на затонувшей платформе в пруду, где они таскали раков. Если Паха был трезв, то всегда рассержен, во хмелю некоторое время пребывал в радужном состоянии, но быстро вваливался в сопливо-плаксивое, жалуясь на уехавшего сына. Сейчас же Паха излучал на всю улицу восторг и довольство.

– За каждого возьму по двадцати пяти рублёв, а это, считай, сотня! – захлёбывался он словами. – Куплю велосипед, а может, мотоцикл.

– Мотоцикл дорогой, не хватит, – заметил долговязый Жанар.

– Да с рук и за полтинник можно, – высокомерно усмехнулся Паха.

Никиту распирало от любопытства, он быстро подскочил к компании, заглянул через плечо толстого малыша Федуни, обильно вспотевшего, и увидел большой раскрытый мешок. Сначала он даже не понял, кто там шевелился, но когда Паха присел и опустил края мешка, чтобы окончательно удивить поселковую малышню, то Никита разглядел клубок лисят. Он растерялся, похолодел, не мог произнести ни одного слова. Потом в голове засвербило, что, может, это не его лисята, не те, которых он видел вчера.

– Слышь, корозубый, а где лисят взял? – опередил его с вопросом Жанар.

– Ага, сейчас я вам рассказал. – Паха встал, поднял край мешка, завернул его. – Я рыбных мест не открываю.

– Да какое рыбное место, – сплюнул под ноги конопатый Николай. – Лиса в это место теперь ни ногой, да не только сама лиса, а может, и остальные не придут. Они умеют метить свои норы, где у них воруют детёнышей.

– Не хрен вам знать, умники нашлись. – Паха зло взвалил мешок на плечо и пошёл к дому.

Николай позвал Никиту половить раков, но тот махнул головой, молча побрёл в сторону своего дома. Было такое чувство, что его обманули, обокрали, он немного постоял на опустевшей улице и решил, что надо сбегать к лисе.

Как он добежал до норы, так и не понял, одна лишь мысль не покидала его: «Неужели это лисята его лисы?» Он понимал, что не сможет успокоиться, пока не увидит их снова, играющих, пыхтящих, повизгивающих. Наконец показался родник, мальчик, не останавливаясь, кинулся к кустам, проскочил их – и вот она, нора. Вокруг пустота, рядом валялись перья, кости, недоеденные куски подсохших жил пойманных животинок.

Никита сел рядом с норой, посмотрел на следы, вроде свежие, пока до него не дошло – лисьи были основательно затоптаны человеческими. Характерный ребристый след был повсюду. Никита вспомнил, что Паха всегда донашивает сапоги до прозрачности, а у изрядно дырявых срезал голенища и таскал как калоши. Это были его следы, никаких сомнений.

Мальчик тяжело поднялся, подошёл к берёзе у родника, сел на камень, зачерпнул воды, отхлебнул. Вода была солоноватой, он сразу даже не понял, что плачет, слёзы стекали в консервную банку, смешиваясь с родниковой. Вокруг была мертвецкая тишина, даже птицы улетели.

«Вот надо же, есть такие сволочи на земле», – подумал Никита, и вдруг ветер принёс странный звук, ему даже показалось, что это лисята повизгивают. Сердце зашлось от радостного предчувствия. Он прислушался: нет, кажется, кто-то плачет. Никита встал, пошёл на звук, за кустом акации, на взгорке увидел лису, она смотрела в степь. Поднимающийся ветер трепал её чуткие уши, нос нервно вздрагивал, усы дрожали. Она изредка поскуливала.

Услышав шорох за спиной, лиса вскинулась и уже готова была прыгнуть в сторону, но, увидев Никиту, остановилась, насторожилась. Мальчик замер, потом медленно опустился на землю. Лиса немного успокоилась, потопталась и тоже села. Она смотрела на него и вновь принялась поскуливать. Никите показалось, что она ему изливает свою душу, словно рассказывает о происшедшем. У него перехватило горло, опять запершило, невольно потекли слёзы, он, боясь испугать лису, сидел не двигаясь, сглатывая солёную печаль. Сколько они так просидели, Никита не смог бы сказать, но краем глаза увидел длинные тени, солнце склонилось, надо идти домой. Мальчик встал, лиса тоже поднялась, нервно закрутилась на месте. Он махнул ей рукой и в этот момент решил, что, как бы ни было трудно, он поможет ей.

– Держись, я попытаюсь сделать что-нибудь.

Обратно он возвращался намного дольше, ноги подкашивались, переживания истощили его. Подходя к посёлку, он не пошёл по привычной дороге, а повернул в сторону, решил посмотреть на подворье Пахи со стороны огородов. На холмистом склоне у ивы он залёг. Перед ним лежал неухоженный огород, кривоватые ряды картофеля переходили в чахлые кустики смородины, за ними ютился кособокий сарай, латанный кусками фанеры и толи. Тут же болтался на цепи большой пёс Рыжик, или, как его называл хозяин, Грыжа.

Вислоухий, с впавшими боками, явно недоедающий, шерсть клочьями, всегда понурый, но при виде чужих впадающий в звериную ярость. Рвал зубами в клочья штакетник, грыз массивную цепь, кидался в сторону с глухим уханьем, отчего крепёж на сарае трещал. Его боялся весь посёлок, что вызывало гордость у Пахи.

В этот раз Грыжа крутился на цепи, пытаясь достать до ящика, стоявшего под смородиной. Никита сразу понял, что это и есть его лисята, но как к ним подойти, как пробраться мимо рыжего великана? Он понимал, что если сегодня их не освободить, то завтра Паха с утренним автобусом увезёт их в город и там наверняка продаст. Можно было бы выкупить лисят, но таких больших денег в посёлке вряд ли у кого найдёшь, да и тебя быстрей за сумасшедшего примут. Надо было ползти через огород мимо собаки, это понимал Никита, отчего у него занемело тело, захолодела спина.

И тут Грыжа повернулся в его сторону, натянул цепь, глухо зарычал. У мальчишки от страха сдавило грудь, он медленно попятился, выбираясь из-за куста ивы. За кустом он поднялся, развернулся и увидел на холме знакомый контур лисы. Так вот почему зарычал Грыжа, лису учуял.

– Ты не мешала бы, – испуганно попросил её Никита. – Приду ночью, попытаюсь пройти.

Вечером он был молчалив, пугливо озирался, чем напугал бабушку, а уж потом и мать. Они поочередно щупали его голову, спрашивали, как он себя чувствует, растревожились. Потом погнали в кровать. Он не мог уснуть, прислушивался к домашним знакомым звукам. Вот пришёл отец, гремит рукомойником, степенно здоровается с бабушкой, они идут на веранду, собираются чаёвничать. Пришла соседка-казашка, принесла баурсаков, значит, сидеть будут долго.

С этими мыслями он неожиданно уснул, но ночью его будто кто толкнул, он даже чуть не свалился с кровати. Сел на край, свесив ноги, прислушался. Было тихо, только в дальней комнате слышалось приглушённое всхрапывание, там спала бабушка. Никита опустился на холодный пол, в темноте нашёл рубашку, штаны, оделся и, осторожно ступая, двинулся на веранду. Двери были открыты, чтобы шёл свежий воздух, надо было только в темноте не запутаться в тюли, её вешали от мух.

На веранде горел слабый огонёк ночника, блёклым светом заливая половицы. Никита подошёл к холодильнику, осторожно открыл дверцу, достал кусок колбасы, засунул за пазуху, выскочил на улицу.

Звёздная тьма накрыла его, росистый холод коснулся лица свежим языком. Никита поёжился, покрутил головой, шикнул на сонного пса Топтыгу, осторожно прокрался к калитке, вышел на улицу. Её под звёздным небом трудно было узнать, редкие огни во дворах лишь усиливали ночную тьму, дороги было не видно.

С трудом он добрёл до конца улицы и понял, что пошёл без фонарика, а дальше идти невозможно, ничего не видно. И тут из-за облачка вынырнула луна, щербатая, обкусанная с одной стороны, но обильная светом. Никите показалось, что этот свет солоноватый, как сочащийся свежий сыр, он даже почувствовал во рту этот мягкий жирный вкус, сглотнул слюну и рассмеялся. По склону холма пробежал быстро, а вот за кустом ивы, где начинался огород Пахи, заробел.

Пригибаясь, короткими перебежками он добрался до края огорода, дальше шли владения злобного пса. Под скудным светом луны он видел вытоптанную площадку за огородом, а там заметил ящик с железной сеткой. Ящик темнел у старой яблони, до него не дотягивался пёс, но нужно было пройти вдоль его вотчины.

Никита подобрался, поправил рубаху, потоптался на месте, затем вытащил кусок колбасы, сжал в кулаке и стал потихоньку двигаться, поглядывая в глубь двора, где должна быть будка Грыжи. Было тихо, никто не двигался, мальчишка подумал, что собака спит. От этой мысли потеплело, Никита уже был уверен, что ещё несколько шагов – и он доберётся до заветного ящика с лисятами, но когда повернулся в сторону дома Пахи, то под небольшим затемнением, похожим на какой-то куст, что-то заметил. Пригляделся и оцепенел. Там отсвечивали зеленоватым огнём две крупные точки, как зловещие бестелесные мелкие яблоки. Это были глаза пса.

Никита замер, не в силах поднять ногу, от страха тело не слушалось. Он так и не понял, сколько простоял, ему показалось, целую вечность, от ужаса и усталости дрожало тело. Тогда он сделал шаг, крупные святящиеся огни немного сдвинулись, явно за ним наблюдая. Через некоторое время мальчик сделал ещё пару шагов, услышал впереди попискивание и возню лисят. Это придало ему сил, он бросился к клетке и услышал за спиной грозный лязг цепи.

Он только и смог откинуть задвижку с дверцы, оттянуть её на себя. За спиной слышалось тяжёлое дыхание пса, а под руками почувствовал мягкие шерстистые комочки. Лисята полезли из клетки, кто-то ткнулся ему в ладонь, последний ласково прикусил палец.

Никита повернулся и обомлел. В лунном свете недалеко от него стояла громадная собака, натянувшая цепь. Она пускала слюну и похрипывала, а к ней вереницей бежали лисята. И не успел мальчик даже ойкнуть, как малыши сгрудились вокруг лап барбоса, тот отпрянул от них, чуть не наступил на одного шустрого, робко взвизгнул. Грыжа осторожно потоптался, повертел громадной головой, крутанулся и неожиданно сел. Лисята дружно забились у него меж передних лап, кто-то полез под брюхо, наверное, решил поискать титьку, кто-то принялся покусывать за лапу. Никита оторопел, но осмелел и тихо цыкнул на расшалившихся:

– Эй, быстро к мамке, в степь!

Но те даже не обратили на него внимания, мальчишка был в отчаянии, понимая, что, если они останутся тут до утра, их снова поймают.

И вдруг со стороны степи послышалось короткое тявканье – лиса-мать. Оказывается, она так и не ушла, а когда Никита пробирался к клетке, была где-то рядом. Лисята вскинулись, заскулили и после нескольких призывных тявканий матери побежали в темноту. Грыжа заволновался, загремел цепью, рыкнул, но осмелевший мальчишка шикнул уже на него:

– Тихо, охламон, детёнышей испугаешь!

Пёс поднял голову, вновь засветились зеленоватые глаза, и тут Никита вспомнил про колбасу. Он её так и держал в кулаке. Мальчик бросил кусок, барбос загремел цепью, зачавкал, тогда мальчик встал и робко подошёл к Грыже.

Тот его обнюхал, потом ткнулся холодным шершавым носом в руку. Никита погладил большую бугорчатую голову, достал остатки колбасы, протянул ему. Пёс осторожно взял, и вновь в темноте послышалось его чавканье. Мальчишка с облегчением похлопал его по широкой лохматой спине, потеребил за ушами и побежал по огороду обратно.

За невысоким забором он выскочил на склон холма, с трудом разглядел тропинку и рысцой направился домой. С вершины холма послышалось короткое тявканье. На самом краю, у границы чёрного контура холма и отсвечивающего полотна неба, он разглядел голову лисицы, её острые уши. В это время во дворе Пахи завыл Грыжа. В этом вое было столько тоски, беспробудной печали, смертного отчаяния, что Никита остановился, на глаза навернулись слёзы, он сглотнул их и тяжело зашагал, словно на его плечи взвалили мешок с песком.