Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

3

Кровью чувств ласкать чужие души.

Сергей Есенин

Ангелы тесно сидели на жёрдочках чердака Пятой психиатрической больницы. Их умиление смиренными душами больных зашкаливало, поэтому они сидели тихо и любовались прогуливающимися по парку, изредка чуть вздёргивая крыльями, отчего на золу чердака падали перья, пух, почти как в голубятне. Крепко пахло мёдом, свежей булкой и мягкими строчками псалмов. Хотелось жить.

Среди них притулилась заблудшая душа из хирургического отделения областной больницы, что была напротив через дорогу. Душа была бывшего партийного работника, руководителя мелких цеховых ячеек. Последнее пристанище – винно-водочный завод, цех розлива и упаковки. Душа никак не могла покинуть уставшее испитое тело, лежащее на операционном столе, она металась между прачечной, бельевой и чердаком. Сейчас ей удалось втиснуться между ангелами на голубиную жёрдочку. Их тепло согревало, не хотелось никуда уходить, да и ангелы были к ней добры, не гнали. Один даже прикрыл её, мятущуюся, крылом. Душа замерла и запела, да так проникновенно, душевно, что её услышал хирург, оперировавший старое тело парторга, где она обитала. Врач вспомнил своё детство, нервно почесал за ухом скальпелем, попросил спирта, папиросы и велел зашивать.

– Не стоит терзать бренные останки, отмучался, а песня хороша, ненароком прервём.

С этой песней, в папиросных клубах дыма, душа ушла ввысь.

А перед психиатрической больницей на подстриженной лужайке выстроился взвод сумасшедших. Перед ними расхаживал в полосатой пижаме бывший полковник Георгий Илларионович, за ним семенил Видлен Афанасьевич. Чуть поодаль курили два санитара с рыбьими глазами. В отличие от больных, жаждущих новых впечатлений, эти потеряли интерес к жизни, время для них сварилось в мятые овощи с омерзительной примесью серости хмурого дня.

– Доложить о происшествиях во вверенном мне подразделении, – строго велел полковник.

– В особом штурмовом взводе происшествий не было, – бодро начал докладывать старик Цитатник. – Лишь Луи обмочил штаны, старший Ульянов проиграл в карты Смольный ефрейтору Иосифу Сталину, за что был побит младшим Ульяновым. Всё остальное без отклонений, отрабатывали маскировку на месте. Все успешно сдали нормативы, но Диоген залез на чердак и отказывается спускаться.

– Ох уж мне эти философы, всё у них не как у людей. А Лениных на губу, пусть двор подметают. А вы, сержант Луи, как так обмишурились? Постыдились бы, всё-таки император, да ещё Наполеон.

– Виноват, товарищ полковник, – всхлипнул Луи, – остров Святой Елены вспомнил, как там без меня? Наверное, козы окончательно съели родимую.

– Не горюй, траву новую посадим.

– А кустарники и деревья?

– Отрастут, дай срок.

– Срок могу я дать, а вот кто коз изничтожит? Опять Лаврентия звать, а его как пятого числа родственники забрали, – с сильным кавказским акцентом заявил больной Иосиф.

– Мы наш взвод туда отправим, за месяц управимся, заодно позагораем, да жирком обрастём, на козлятинке-то, это вам не нашу овсяную бурду хлебать, чистый белок, – полковник решил приободрить Наполеона.

– Правда? – обрадовался Луи, слизывая слёзы со щёк.

– Никаких сомнений, вот только надо отработать маскировку, заброску, преодоление полосы препятствий, а остальное дело пустяшное, легко устроим.

– Каким рейсом отбываем? – важно спросил Вид-лен.

– Видимо, и ты головой тронулся, – почесал подбородок полковник. – На какие шиши билеты купим? Пешим образом.

– Так карт нет, – заметил одноглазый Кутузов.

– Язык до Святой Елены доведёт, забыли? – Сумасшедшие оживились, загалдели, кто-то стал просить добавки непонятно чего, но полковник рявкнул, чтоб все заткнулись и приступили к физическим упражнениям. Начали с «упал-отжался».

В это время к главному входу больницы подъехал кортеж автомобилей, возглавляемый милицейской с мигалкой. На крыльцо выбежал взлохмаченный помятый главврач, за ним бежала старшая медсестра, нервно застёгивая короткий тесный халатик, из открытых мест которого смачно виднелись части богатого тела. Двери автомобилей одновременно открылись, во двор вывалилось большое количество начальства, а также Тарабаркин и его юрист. Они как-то потерялись в мешанине важных лоснящихся лысин, суетливых глаз подобострастных помощников, и флегматичных охранников в одинаковых костюмах. Низкорослый с толстым брюхом поправил галстук и нервно обратился к начальнику отделения полиции:

– Ну, где твои пострадавшие? Шевелись, сейчас журналюги налетят, это вороньё только и смотрит, кому глаз выклевать.

– Вопрос не ко мне, а к главврачу, – поморщился майор и указал на помятого врача.

– Распустились! Охамели! – низкорослый решил взять быка за рога. – Это с каких пор вы без суда и следствия закрываете известных людей в своём… так сказать заведении?

– О чём речь? – оторопел главврач.

– Не о чём, а о ком. – Низкорослый одёрнул пиджак. – Кто позволил запереть полковника?

– Был звонок от родственников, бригаду сразу отправили, всё по правилам, всё зафиксировано, – главврач пытался взять себя в руки.

– Зафиксировано у него, – хмыкнул чиновник, – а кто отвечать будет? Я спрашиваю, кто отвечать будет?

– Это не моя компетенция, – возразил ему врач, – у меня всё чётко, вызвали, приехали, упаковали, привезли к нам, а тут уж и разобрались. Это с кем угодно может произойти, даже с вами.

– Со мной? – опешил чиновник. – Ух, смотри у меня, – он жирным пальцем замахал перед носом главврача, потом повернулся к майору: – Ты что стоишь, жмёшься, как перед писсуаром? Давай сюда своих героев, пусть пройдут торжественным строем.

Майор молча кивнул, из толпы вывалились два милиционера, участников боя в подворотне. Один переминался с ноги на ногу, другой кривился от боли, пытаясь приложить руку к повреждённому месту.

– О, красавцы! Ты, майор, наверное, кастинги с ними проводишь, особый отбор? Надеюсь, ещё не занимаешься с ними как с моделями?..

– Я попросил бы…

– А ты не проси, ты выполняй. Как взятки брать, так ты на лихом коне, а как отдуваться, начальство зовёшь. Смотри, до прокурора доскачешься. Тащи этих паскудцев, пусть извиняются.

Майор побагровел, но промолчал, повернулся к милиционерам и грубо толкнул их в сторону сумасшедших, сбившихся испуганной кучкой вокруг Георгия Илларионовича. Когда милиционеры с опаской к ним подошли, бывший полковник нахмурился, распрямился и скомандовал:

– Взвод, стройсь. Видлен, проведите перекличку.

Цитатник засуетился, пробежал вдоль неровного строя, одёргивая сумасшедших, затем гаркнул:

– Ленин-Ульянов старший!

– Я! – донеслось из строя.

– Наполеон!

– Я!

– Сталин-Джугашвили!

– Не надо так шуметь, товарищей пугаешь, – сумасшедший махнул куском короткой палки, зажатой в руке (видимо изображающей трубку), в сторону стоящих. – Здесь я, здесь.

– Хватит устраивать цирк, – занервничал чиновник, но ему возразил главврач:

– Если они начали перекличку, стоит потерпеть, а то произойдёт срыв, и тогда тут такое начнётся, нам санитаров не хватит, потерпите немного.

Цитатник победно посмотрел на чиновника, а сумасшедший Кутузов оттянул наглазную повязку, посмотрел на него и показал язык. Чиновника передёрнуло, он отошёл в сторону, достал сигарету, хотел закурить, но в сердцах смял пачку и бросил под ноги.

После переклички бывший полковник прошёл вдоль строя, довольно хмыкнул и обратился к стоявшим милиционерам.

– Ну, раненные в жопу, докладывайте.

– Мы это… – начал один из них, но полковник на них рыкнул и обратился к майору:

– Ты тут за старшего, по погонам видно, что пока ещё майор, верно? – он склонил голову, чеканя каждое слово. Майор заробел, подтянулся и кивнул, а Илларионович продолжал. – Тогда какого лешего они у тебя устав не знают, как они обращаются к старшему по званию? Или у вас в ментовке не принято чтить устав и звания?

– Виноват, товарищ полковник, – совсем растерялся начальник отделения милиции, – исправимся. Давай, урод, как тебя учили обращаться по уставу?..

– Разрешите обратиться, товарищ… – начал раненый милиционер.

– Полковник, – подсказал Георгий Илларионович.

– Товарищ полковник, – промямлил сержант. – Мы виноваты и больше не будем…

– Ага, – шумно глотая слюни, буркнул второй.

– С этой рваниной ты работаешь? – полковник повернулся к майору. – Не завидую. А вам, обормоты, приказываю отправиться во двор, где вы устроили стрельбу, замазать все пробоины на домах и отремонтировать детскую площадку, а то жители уже собрались на вас в прокуратуру подавать. Поняли?

– Так точно, товарищ полковник, – хором ответили милиционеры.

– Я зла на вас не держу, а ты, майор, если тебе дорога честь офицера, займись своим составом, а то погоришь, как выдранный веник в бане.

– Как я понимаю, инцидент исчерпан? – чиновник быстро подскочил к полковнику и протянул ему руку.

Георгий Илларионович брезгливо посмотрел на него.

– Ты лучше распорядись, чтобы в больницу нормальные продукты привозили, а то не ровён час бунт будет, вот тогда тебя и твоих вороватых прихвостней погонят не взашей, а пинками, до самой мусорки… – хотел что-то ещё добавить, но тут у него из-за спины высунулся сумасшедший по кличке Наполеон.

Он аккуратно потёр свою руку о мокрую штанину и пожал руку чиновнику, ласково добавив с широкой улыбкой:

– Наполеон, Луи.

– Что ж вы, Луи, не уважаете наше правительство, чай французскому клерку не подали бы руки после ссаных штанов? – чиновник истерично взвизгнул, выдернул руку и, ругаясь, кинулся в сторону автомобилей, за ним разрозненной толпой поспешили сопровождающие.

Майор посмотрел им вслед, покачал головой и, ничего не говоря, пошёл к своей машине. Вскоре на поляне остались сумасшедшие со своими новоиспечёнными командирами, Тарабаркин с адвокатом и главврач с санитарами.

– Спасибо, друг Володька, с меня причитается, – Санька протянул руку главврачу.

– Ох, Тарабаркин, когда-нибудь ты меня под монастырь подведёшь со своими выходками, – тот посмотрел грустными глазами на своих подопечных, робко сбившихся в кучку, и побрёл в больницу.

– С меня коньяк, – крикнул ему вдогонку Санька, но тот лишь махнул устало рукой.

– Наша битва окончена, – гордо заявил Цитатник, – но главное сражение ещё впереди.

– Ой, не мути, – полковник развернулся, посмотрел на сумасшедших, положил руку на плечо Наполеону и улыбнулся. – Хорошие вы ребята. Солдаты из вас выйдут отличные, да вот только я приустал, надо мне в отпуск. Слышали, что командование велело? Пора ехать.

Среди больных зароптали, кто-то заплакал, а Сталин сердито поставил ему на вид:

– Конечно, надо выполнять волю партии, но про народ тоже не стоит забывать, приезжайте к нам почаще, учения нужно проводить с личным составом, помните, как говорил классик российской военной науки? «Тяжело в учении, легко в бою». А забудете, Лаврентия пришлю.

– Не стоит, – полковник шагнул к больному и пожал ему руку.

– Как вас забудешь, ведь у нас планов громадьё, – возбудился старик Видлен.

Сумасшедшие кинулись к ним, горячо жали руки, кто-то лез обниматься, кто-то пытался обслюнявить полковника.

– В любом бездумном ликовании толпы умирают великие идеи, – всхлипывал Цитатник.

Неожиданно появился больной по кличке Диоген, он был в соломе, порванных штанах, заросший, в шевелюре торчали голубиные перья. Диоген посмотрел на полковника чистыми глазами, протянул тряпицу, в которой было что-то завёрнуто.

– Возьми, командир, – хрипло сказал он, – на счастье, это перья ангела, сегодня они прилетали на чердак.

– Спасибо, друг, но на что они мне, когда вокруг друзья, а с ними мне всегда будет удача, – полковник хлопнул Диогена по плечу.

– Я возьму, – протянул руку Тарабаркин, – мне удача позарез нужна.

Сумасшедший с опаской посмотрел на Санькину руку, прижал тряпицу к груди, поглядывая на Илларионыча.

– Не робей, философ, – засмеялся полковник, – он из своих. Дари, ему всё на пользу.

4

Кто с утра посылал свою мысль в облака.

Шарль Бодлер. Взлёт

После удара молнией в область поясницы на Тарабаркина снизошло великое просветление, то есть способность видеть скрытое и непознаваемое. Первоначально это вызвало бурное смещение в его робкой душе, преображённое в тёмные силуэты, скользящие по пустынным улицам ночного города, куда его постоянно тянуло. Потом он увидел следы пролетающих птиц. Ему, как и всем обычным людям, казалось, что летящая птица никогда не оставляет след в воздухе, а тут вам такой подарок, да ещё с изысками.

Тогда он пошёл в лесную чащу за окраину города, побродить среди деревьев и кустарников, пугая птиц и влюблённые парочки. Последние его не сильно интересовали, а вот к птицами он пристально приглядывался, пока не убедился, что в самом деле видит их воздушные следы, но его до глубины души потряс не этот факт, а то, что следы оказались невероятной сложности, изящности, да ещё и трёхмерные.

Последнее обстоятельство ввело его в некоторое состояние падающего камня, отчего он уселся у края пруда и впал в глубокую задумчивость. Через час неподвижного состояния он ощутил в теле окаменелость, а сквозь воду, у самого дна разглядел водяного. Тот грустно смотрел на него, потом подмигнул и степенно поплыл на другой край.

Не успел Санька удивиться, как заприметил легко скользящие тени, а чуть повыше увидел их хозяев, это были русалки. Они вертелись, показывая ему свои прелести, и страстно зазывали к себе.

Тарабаркин очнулся, потряс головой, с зубным скрипом поднялся, но бесстыжие русалки не уплыли, а наоборот высунулись по пояс из воды, теребя друг друга за соски грудей.

Мимо проходила стиснутая в объятьях очередная влюблённая парочка, воркуя и чмокаясь. Тарабаркин попытался обратиться к ним, чтобы они подтвердили увиденное, но на его слова, мол, посмотрите какое бесстыдство эти паскуды развели, девушка ответила ему, что он старый дурак, а парень пообещал, если тот ещё раз будет за ними подглядывать, особенно в кустах, то он ему отобьёт не только гляделки. Санька, ничего не поняв, лишь взмахнул руками, чем развеселил русалок.

От отчаяния он быстро зашагал по тропинке.

На опушке вышел к крайнему дому железнодорожного посёлка. У старого забора на полусгнившей скамейке сидел щербатый мужик в фуфайке, плевался шелухой семечек, смотрел в небо, задирая массивный небритый подбородок, изредка посвистывая.

Санька поднял голову и увидел вверху кружащихся голубей. Они слажено нарезали круги, некоторые периодически переворачивались в полёте, другие вырисовывали замысловатые петли. От увиденного Санька обомлел, небо было покрыто таким фантастическим орнаментом, невероятной сложности и безмерной гармоничности.

– Нравится? – не поворачивая головы спросил мужик. – Мои, бабочки, да уже кружат добрый час, сам любуюсь. Присоединяйся, всё равно в ногах правды нет, да и ниже тоже.

Он подвинулся, освобождая место на лавке, протянул ему кулёк с семечками, но Санька бодливо мотнул головой, боясь оторваться от неба.

– Восхитительно, – прошептал он, – такой рисунок, шедевр.

– Вот и я говорю, смотрите, редкая красивость, а всякая зараза грит, что я опять зенки залил, да отлыниваю, – сплюнул голубятник и добавил: – А рисуют они на загляденье справно, как завитушки на персиянских коврах, природная чистота, причуды без разбавлений. Эх, жисть её в коромысло, ежели бы не голуби, ушёл бы, не знаю куда, но ушёл бы, может даже на край света или в народ, босиком, как Лев Николаевич.

– Я, как погляжу, – издалека начал Тарабаркин, – ты хорошо разбираешься в птицах, а можешь по перьям сказать, что за птаха?

– Смотреть надоть, – затянулся голубятник и выпустил густую струю дыма с невозмутимостью станционного паровоза.

Санька сунул руку во внутренний карман куртки, достал тряпицу, в которую завернул подарок умалишённого Диогена, протянул мужику. Тот перекинул цигарку в другой угол рта, нахмурился, аккуратно развернул тряпицу, вскинул брови, увидев кучку пепла, но подумав немного, важно проговорил:

– Похоже, перья были ангельскими, видишь, пепел серебром отливает. Свезло тебе парнишка, ежели они в труху превратились. Стало быть, тебя от беды сберегли.

– В меня молния шибанула, – тихо проговорил ошарашенный Тарабаркин, смущённо добавив: – Чуть ниже спины, прямо в копчик.

– Вона как! Стало быть, ты меченый, ангелы своими перьями спасли тебя, заодно твою душонку.

Через месяц Санька Тарабаркин потерял удивительную способность видеть, стал обычным гражданином серой действительности, отчего успокоился и месяц исправно ходил на новую работу в зоопарк, где устроился сторожем, а заодно и водителем верблюда по имени Яков Борисович.

Часть IV. Злой дух

 
Выхожу один я из барака,
Светит месяц, жёлтый, как собака
 

Юрий Домбровский. Мария Рильке

1

«Ужо стал древен и худ среброкрылый Ангел, затяжелел его дух, отчего поднял он крылья свои, и отвел усталые очи от впавших во грех, и явил дорогу ворогам, рыщущим голодными волками по бескрайним степям. За грехи людские не уберёг Ангел города, за то, что отвернулись люди от него, забыли в праздности Бога своего, погрязли в нечистотах, обрекли себя на погибель страшную…»

Хорошо читал малой, душевно, со слезой, слушающие молча крестились, поминая грехи свои, дородные молодухи вздыхали, старухи охали, старики бессмысленно пялились в пол. Вот и кузнец Ляксандер по прозвищу Лихой, послушал сына, вытер выступившие слёзы короткопалой рукой да пошёл в кузницу. Уже который день ходил он с тяжёлым сердцем, не покидало предчувствие беды, сосало под ложечкой, ходил сторожко, озирался по сторонам, из рук всё валилось. А сейчас надо было вещь заказанную доделывать, да никак не мог приступить к работе, всё слышались слова, читанные из книги, всё не выходили из головы, свербило душу поганым червём.

В сердцах пнул кузнец небольшой ящик, что увидел перед собой. Пнул и замер, что-то шевельнулось у него внутрях, солнцем каким-то мелькнуло не тутошним, то ли заморским, то ли неземным. Поднял он ящик, поставил рядом с горнилом, чтобы света побольше было, да стал перебирать содержимое.

А странный ящик наполнен был какими-то мешочками, мягкими, бесстыдно-белесыми, цвета женского тела. Перебирал их Ляксандра Лихой, да щупал, пытаясь что-то поймать в ускользающей памяти, но не мог, хоть и чувствовал на кончиках пальцев восковые намёки, проступающие мутными видениями.

Огненные языки в горниле мерно переливались по углям, лениво, по-хозяйски. Кусок железа уже забелел от жара, на его поверхности выступили искрящие крупицы, пора работать, ковать, но кузнец не мог оторваться от своего занятия, глубже погружаясь в память, пытаясь поймать ускользающее название.

В это время ударили в набат, надрывно залаяли собаки, запричитали бабы на улице, заплакал мальчишка, упавший в лужу. В кузницу влетел сторожевой с дозорной башни.

– Конец нам, Лихой, степняки налетели тучей небывалой, не видывал раньше такого. За край земли зачернело вороньё поганое, смерть пришла наша, по грехам и пакостям нашим. Так что вставай, раздавай оружие, какое есть, хоть умрём как люди, а не по-скотски.

– Вспомнил, – встрепенулся кузнец. – Вспомнил, как их давно называли… Нет, как будут называть лет через восемьсот.

– Ээх, ошалел, – простонал сторожевой и крикнул подбежавшим, – открывайте кладовую, берите всё, что пригодится на стенах.

– Не устоять нам, не устоять, надо с боку подойти, – хмуро рассуждал Ляксандер, спокойно наблюдая, как тащат из его пристройки оружие – от пик до мечей с кольчужками. Смотрел на них и усмехался, вспоминая детскую забаву в бирюльки.

А перед стенами гарцевали степняки, корчили рожи, постреливали из луков, показывали всякие оскорбительные жесты, но пока ещё не нападали, куражились, понимая, что перед столь мощной силой не устоит городишко.

Они даже не стали отправлять послов, выпустили стрелу с куском пергамента, где коряво было написано, чтобы сдавались без условий и торга.

Жители города знали, никому пощады не будет, хоть защищай город, хоть сдавай. В церкви было многолюдно, в основном старухи и дети, остальные вышли на защиту.

И тут в общей суматохе вдруг появился Лихой с надутыми белесыми шариками да ящиком на перевязи через плечо. Он подошёл к воротам и попросил его выпустить. Воевода покрутил у виска пальцем, но разрешил открыть небольшую дверь в воротах для пеших.

И вот перед степным воинством вдруг появился Ляксандер, кузнец со странными вещицами. Он неспешно вышагивал по дороге, ведущей от крепостишки в сторону столицы, шептал слова молитвы, ожидая неминуемую смерть, но шёл, пока не остановился перед строем ворогов. Тогда он поклонился им, поставил ящик у ног, поясняя, что наконец вспомнил это заморское слово, но оно из будущего, как и вещицы.

– Память-то, она с причудами, вихляет шелудивой собакой. Пока разберёшь её следы, вспотеешь, – он неподдельно радовался, улыбаясь, приглаживая руками непослушные вихры. – Презервативами зовут эти игрушки, нужные в жизни. Ох как нужные, особенно вам, господа вороги. С вашей-то суетной жизнью, постоянно в седле, вечно по командировкам болтаетесь. Хм, вот ещё одно словечко выплыло… Может я уже и жил в будущем? – прищурившись, он посмотрел на лошадь рядом стоящего воина. – А, берите, не брезгуйте, только не троньте жинок наших, да ребят малых. Вещь в наше время невиданная, стало быть ценная, даже золотом платить будете, не найдёте.

В это время строй степняков расступился, и к кузнецу выехал хан на коротконогом чёрном красавце с длинной гривой, заплетённой в множество косичек. Рядом с предводителем тёрся на мелкой пегой лошадёнке старик в рванине, обвешанный железками, монетами, наконечниками стрел, колокольчиками. Глубокие морщины изрезали его лицо, куцые куски свалявшихся волос торчали из-под кожаной шапки. Видимо, это был главный колдун. Он быстро соскочил с лошади, подбежал к Лихому, потянулся к нему носом, шумно, по-собачьи принюхиваясь, а кузнец достал из ящика презерватив и стал объяснять его устройство.

– Вот дед, видишь, – обратился кузнец к колдуну, – вот сюда вставляют удо, а потом можешь пользовать любую бабу, и всё без последствий, ни детей тебе, ни болезней, одни удовольствия. Сам знаешь, что есть дети хуже болезни, смотришь, подрастёт поганец и голову папаше отстрижёт. Понятное дело, мест на троне не много, надо счищать. Не понял? Ну тогда смотри на деле, – кузнец задрал рубаху, оголив причинное место, посмотрел на вялый отросток, попытался натянуть игрушку на него, но ничего не получилось, тогда смущённо стал объяснять, сбиваясь, облизывая губы, покачиваясь, помогая руками, пытаясь изобразить половой акт.

– М-да, показать действие не удалось, но, поверь мне, это всё от присутствия стольких людей, да ещё таких важных, как благочестивый хан. Робеет, гадёныш, никакого почтения к великим людям. Что тут скажешь, удо хреновое на людях, – кузнец ткнул на свой отвисший корешок. – Но при виде бабы зверем будет, не остановишь, особенно опосля бани. Ах, да, когда мы были мелкими, ещё забавлялись ими вот так…

И он стал надувать презерватив перед затихшими степняками, с ужасом и интересом глядящими на диковинного мужика с оголённым причинным местом. А Ляксандер когда надул презерватив до приличных размеров, вновь пустился в объяснения, но уже потрясая перед всем строем белесым шариком:

– Конечно, можно водой наполнить да проходящему купцу на лысину кинуть, много шуму, паники, в общем веселье, а можно вот так поступить… – Он отпустил резинку. Презерватив с мерзким звуком полетел, кружась, над толпой воинов, вселяя в них тёмный страх, и после очередной петли упал перед ногами ханской лошади. Хан припал к гриве коня, с ужасом в глазах пытаясь рассмотреть, что там такое кружилось в воздухе, а колдун осторожно подошёл к лежащему презервативу, лёг рядом, ужиком подполз, принюхиваясь осмотрел его с разных сторон, боясь притронуться, и заорал. Неожиданно для себя Ляксандер понял его, хоть и трещал он на своём тарабарском наречии, а говорил шаман следующее:

– О великий хан, этот большой урус – колдун! Он принёс нам сильнейших очернителей воинов от самого Кок Тенгри. Если он их отпустит, то они поимеют всё войско, как последних ордынских шлюх. Тогда не видать нам ни побед, ни уважения, ни одна женщина не подпустит к себе, они предпочтут собак или ослов, – брызгал слюной старик, а в рядах воинов началась суматоха.

Тогда кузнец сказал, что, мол, это всё херня, и порвал бечёвку на которой висели надутые презервативы. Они сорвались и полетели в небо рассыпчатой гурьбой. И вот тогда такое началось… под крики шамана, мол, разбегайтесь и держите свои задницы запертыми, степняки в панике кинулись в разные стороны.

Через несколько секунд перед крепостью остался кузнец, рядом с ним был ошалевший хан, всё ещё смотрящий под ноги лошади. Ляксандер, пожимая плечами, протянул презерватив хану, смущённо улыбаясь.

– Чего они так переполошились, вот попробуйте сами, ваше… – не успел он закончить, как хан с перекошенным от ужаса лицом развернул лошадь и галопом умчался в степь. – Вот оглашенные, – недоумённо хлопал глазами кузнец, а потом схватился за голову и проснулся.

Лежал Санька на вагонной полке ночного поезда, смотрел на стакан в подстаканнике и рассуждал под впечатлением от сна, что если были бы у древних предков такие приспособления, могли бы монголов с татарами остановить и избежали бы треклятое иго, которое уже какое столетие похмельной отрыжкой в государстве шибает.

Под скрип тормозов поезда Тарабаркин всполошился, пытаясь вспомнить, как он оказался в вагоне. Поднялся, сел, поглядывая на грязный пол, разбросанные бутылки, обувь, брюки, потом присмотрелся к вороху одеял на соседней полке. Из-под них торчала голая нога, кто-то стонал, периодически всхрапывая. Наконец разглядел Шансина, и тут его как громом ударило, вспомнилось, да так чётко, ясно, в деталях. Он поёжился, накинул на плечи грубое одеяло и, смотря на замызганное стекло вагона, стал невольно перебирать прошедшие события.

Началось с того, что у него вновь появились шальные деньги, а значит, беспокойство. Тарабаркин решил вложиться в какое-нибудь дело, быстро получить прибыль. Кто-то из банковских партнёров убедил его, что сейчас громадным спросом на рынке пользуются природные яды. В каком-то задрипаном институте он купил партию змеиного яда, отнёс Шансину, тот на своих приборах его проверил, сказал, мол, знатный, особой чистоты и качества.

Оставалось найти покупателя – как оказалось, задача не из простых. Желающих купить редкий товар в городе не было, мало того – основные потребители были за бугром. Тарабаркин загрустил, но тут наткнулся на объявление, что в Нижнем Новгороде, который ещё совсем недавно слыл Горьким, открывается общероссийская ярмарка. Уж там он точно сможет найти нужных людей!

Тарабаркин решил срочно ехать. Одному было несподручно, да и спец нужен под рукой, а то в эти лихорадочные девяностые могли легко обмануть, поэтому взял с собой Шансина.

Тот долго ерепенился, бычился, рассказывал занимательные истории про новые опыты с червяками, но, когда узнал величину гонорара, согласился. В этот же вечер они спешно погрузились в скорый московский и полетели в сторону заветного города.

Но Тарабаркин слетел с привязи, споил несколько вагонов. Он был щедр, деньги из него лились, как вода из кувшина, под непрерывные рассказы, что он везёт новое светило науки в славный Нижний и что это светило может озарить жизненную дорогу, ведущую к деньгам, карьере, второй молодости. Последнее обстоятельстве сыграло особую роль, две проводницы, которым было далеко за сорок, прониклись речами Тарабаркина, отсадили всех лишних из купе.

– У этого парня, – беспрерывно вещал Тарабаркин женщинам, по-тараканьи топорща свои прокуренные усы и разливая дорогой ликёр в немытые стаканы, – есть такие мази, такие таблетки силы неимоверной, всё по последнему слову науки. Вот мазнёт вам сосок одним только пальцем… – Санька показывал свой палец, направленный на грудь женщин, от чего они замирали. – И на следующий день глянете, а у вас уже грудь обновилась, двадцатилетние будут так завидовать, что описаются. А если таблетку даст, то с каждой по пятерику слетает, в качестве досрочного освобождения от бремени старости, а после лечебного курса будете выглядеть юными девами. Тогда прямая вам дорога на подиум, да на страницы модных глянцевых журналов, что продаются на берлинской барахолке, которая прямо за Бранденбургскими воротами.

Шансин потом долго пытался узнать у Саньки, что за барахолка в Берлине, но так и не получил вразумительного ответа.

Вот сейчас сидит Тарабаркин, свесив ноги с полки, трясёт головой, пытаясь скинуть алкогольную хмарь, но ничего не выходило, лишь стук в голове. Тогда решил он пойти к проводницам, искать излечение, а заодно утешение мятущейся душе.

Под шум колёс да стремительно проносящиеся тени за окном, Санька вновь разливал ликёр, слушая унылые откровения выпивших проводниц о своих непутёвых мужиках, потерянных детях, растраченных годах, пассажирах, которые редкие жлобы да сволочи. Слушал и не мог оторваться от тоски, захлестнувшей его, сдавливало голову, ломило в пояснице.

Давно с ним такого не было. Хотелось выть, рвать на себе одежду, надеясь получить прощение за прежние потери, пустяшные начинания, попусту раскиданные по годам и городам. Неожиданно силы его покинули, он уткнулся одной из женщин в плечо и уснул.

Сон его захлестнул столь необычный, что Тарабаркин даже во сне удивился. А привиделась ему американская подводная лодка, собранная из стеклянных блоков, схожих с деталями детского конструктора. В воде швы сливались, отчего она казалась цельно-литой, прозрачной, оголяя свои внутренности вместе с экипажем.

Командиром этой подлодки служила мулатка, почему-то в куцей звёздно-полосатой юбке. Длинноногая красавица, обесцвеченная, с короткой стрижкой, была не в меру строга, требовательна, особенно жёстко разбирала случаи с драками. Её отсвечивающее бельё сводило с ума не только матросов с офицерами, но и корабельного кота, срывавшегося на предвесенний вой. А главный моторист, невозмутимый негр, философ, определил, что у неё в любовниках ходит кок, этакая жирная скотина – и что она в нём нашла?

Поэтому, в зависимости от цвета трусиков, которые негр завсегда видел, хлопоча около двигателя, он определял, чем их будут кормить на обед. В этот день бирюзовый оттенок исподнего капитанши обещал русское морское блюдо – спагетти по-флотски.

На этой подлодке Тарабаркин служил старшим матросом, и сейчас они зашли в мутные воды Москвы-реки, где должны были, по идее штатовских ястребов, рассыпаться на мелкие кубики, дабы устрашить русских своими возможностями и решительностью.

«Мы им устроим второй Дрезден с Хиросимой, они ответят нам за Вьетнам и Карибский кризис! Заодно забросим кучу диверсантов, пусть знают наших!» – так сказал пятизвёздный адмирал флота.