Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Может, хватит, сердце-то не резиновое, а Сёмку не вернёшь, а тут ещё как бы и тебя не потерять.

– Не говори глупостей, мать, – поднял стопку хозяин, – вот как жизнь-то складывается, потеряли сына и тут же приобрели другого. Женить их будем!

– Кого? – не поняла Мария Петровна, суетливо разглаживая скатерть.

– Да вот, Семёна и Татьяну, – махнул головой Михаил.

– А как… – растерялась мать, повернулась к девушке, прижимая ворот платья к горлу. – А что скажет Татьяна?

– А что она скажет, женщина? – улыбнулся хозяин, потом посмотрел на свою жену и рассмеялся: – Да она давно в него втрескалась, как только он сюда вошёл. Что я, вас, баб, не знаю?

Впервые Семён увидел смеющегося Михаила. Улыбка была привлекательной, морщины разглаживались, и его мужественное лицо притягивало, не зря по нему до сих пор ещё сохли женщины.

Свадьбу сыграли славную. Начали в одной деревне, а продолжили в другой. А вот поселился Семён со своей молодой женой совершенно в другом месте, на выселках. Не было желания у него жить в своей деревне, родственники мозолили глаза, морщились и сплетничали. Не хотелось ему, чтобы на его Татьяну даже хоть чернильное пятно ложилось, уж не говоря про грязные наветы.

Вскоре у них родилась дочь. Роды были тяжёлыми, еле спасли мать и ребёнка. После роддома Татьяна долго не могла ходить, почти месяц пролежала. Семён носил её на руках, мыл, кормил, следил за дочерью. Трудное было время, благо их матери помогали, да и Михаил со своим старшим сыном нередко наведывались – особенно когда Семён ставил пристройки да правил купленный дом. Так они и прожили пять лет. Дочку назвали Раей, а он звал Росинкой. Она была хрупкой, белокурой, волосы будто из воздуха, мягкие, шелковистые, на ветру вздымались, и тогда походила Росинка на бегущий одуванчик. Глаза материнские, серые, с задоринкой, тонкие алые губки, небольшие скулы от отца.

И вновь ощутил Семён, что строится дом, но почему-то беспокойство так и не покидало, чувствовал, что всё-таки дом карточный. Ждал беды, не знал, откуда придёт, даже представить не мог. Иногда во сне к нему приходил тот самый седой пуштун, смотрел на него, молча клал у его ног свежеиспечённые лепёшки, кивал головой, скалясь, и уходил. После таких снов Семён просыпался, выходил на крыльцо, долго курил, всматриваясь в утреннюю дымку. Тревожные предчувствия мучили его.

Как-то раз под вечер он возвращался с поля на своём старом газончике. Железные борта кузова гремели, машину слегка раскачивало, движок работал с перебоями. Он ехал и думал, что машину надо ставить на «капиталку», не ровён час встанет в поле, тащись потом по стерне, ищи трактор. Неожиданно он увидел, как с фермы выскочил бык-производитель. Его всегда держали в отдельном загоне, так как был он неуёмного норова и всегда кидался на людей, утробно мыча, разрывая землю копытами. Бык бежал в сторону деревни. Семён, выругавшись в сердцах, надавил на акселератор, и машина, чихнув, ринулась на перерез быку. Но тот, махнув головой, повернул в сторону соседского дома, заскочил в открытую калитку, где пробежал по подворью, пересёк его и выскочил на параллельную улицу.

– Вот бестия! – сплюнул Семён и стал разворачивать газончик. Потом его обожгла мысль: ведь это на его улицу кинулся бык, а там всегда ребятишек полно.

Он вновь поддал на газы, но в машине что-то закашляло, и она заглохла. Ругаясь, он стал поворачивать ключ, стартёр хрипло надрывался, но газон не подавал признаков жизни. Тогда Семён выскочил из машины и так же, как бык, побежал через двор на свою улицу. Когда он выскочил на неё, то увидел ужасную картину. Бык стоял перед его маленькой дочерью, рыл землю и уже не мычал, а как-то по-звериному рычал, опустив голову, касаясь земли краем кольца из его ноздрей. Перед ним стояла его Росинка, в одной руке сжимала совочек, а другую выставила вперёд, пытаясь защититься. Ребятня, прячась за заборами, кричала, чтобы она бежала, а кто был постарше, уже сидели на нём. Взрослых видно не было.

Семён так и не понял, откуда у него в руках оказалась оглобля. Он, хрипя, бежал по улице, занося у себя над головой деревяшку. Успел добежать и с силой ударил быка по спине, оглобля преломилась, бык подался в сторону, а Семён, перехватив обломок, взял его наперевес и, как копьё, воткнул быку под рёбра. Тот от неожиданности и боли резко крутанулся, в это время Семён успел схватить его за кольцо и с силой потянуть кверху. Бык обмяк и, как бульдог, засопел, задирая голову.

К Семёну уже скакал пастух, бежали женщины из подворотни. На крыльцо вышла Татьяна, кинулась к девочке, схватила её, и они быстро укрылись за забором. Когда подъехал пастух, Семён отпустил быка, пообещал, что начистит морду и ему, и его быку, пошёл в дом. На веранде Татьяна усадила Росинку на стул, нервно щупала её тельце и причитала. Семён сел рядом, взял её маленькую ручку и, улыбаясь, спросил:

– Перепугалась, Роса?

Девочка молчала и смотрела куда-то ему за плечо. Татьяна заплакала, потом кинулась к дочери, стала её трясти, приговаривая ласковые слова, но Росинка была как тряпичная кукла. Жена уже сама стала заходиться плачем, пока Семён её не одёрнул. Взял дочку на руки, прижал к себе и побежал к поселковому фельдшеру. Её маленькое тело не подавало признаков жизни, девочка запрокинула голову и даже не моргала, глаза были бездумно устремлены куда-то ввысь, в какую-то бездну. Семёна охватил страх, он бежал и вдруг снова понял, что его дом рухнул, мгновенно. Ему даже показалось, что он увидел, как разлетаются карты в разные стороны. Понимал, если что-то случится с дочкой, то он уже никогда не сможет вернуться к этой жизни, в этот раз окончательно.

Семён добежал до дома фельдшера, вскочил на крыльцо, не успел постучать в дверь, как она открылась. На пороге стояла полная женщина, в простом платье, с короткой стрижкой. Она, когда его увидела, посторонилась и показала рукой вглубь дома. Он с дочкой вошёл внутрь, и тогда фельдшер попыталась взять у него ребёнка. Но дочка напряглась и вцепилась в рубаху отца. Пришлось Семёну опуститься в старое кресло, аккуратно посадить на колени Росинку. Рядом присела врач, она обхватила голову девочки своими мягкими розоватыми пальцами, повернула к себе, посмотрела в глаза. После этого открыла шкафчик, достала какой-то пузырёк, плеснула из него на ватку и дала понюхать девочке. Та сразу закашлялась, отвернулась от неё, заплакала. Семён вздохнул. Если плачет, значит, всё будет хорошо, промелькнула у него мысль, но дочка ничего не говорила. Фельдшерица обратилась к ней, присев рядом и поглаживая волосы, но девочка вместо слов только мычала.

– Вези в район, похоже, сильный испуг, физических повреждений нет. Ничего страшного, пройдёт, – неуверенно сказала фельдшерица.

– Тогда зачем в район? – недоумевал Семён.

– Надо провериться, – смущённо ответила она и отвела глаза.

Семён вышел из дома фельдшера, крепко прижимая к себе дочку, во дворе стояла Татьяна, глаза заплаканные, и нервно крутила край передника. Он прошёл мимо, даже не посмотрев на неё, а фельдшерица уже тихо говорила жене, что, мол, ничего страшного, обойдётся.

Из района пришлось ехать в область, где грузный врач, печальный и спокойный, тихо, с ленцой говорил что-то о сильном нервном потрясении и о том, что такое очень трудно лечить, может пройти при повторном сильном переживании.

Вся жизнь теперь в семье Семёна пошла наперекосяк. Он ничего не говорил Татьяне, не мог даже обнять её, в конце концов стал сторониться. Жить они стали как чужие, каждый держал в себе свою боль, не выпуская её, но и не пытаясь помочь друг другу. Нередко сидели в разных комнатах и прислушивались к редким угуканьям или короткому мычанию дочки – так она разговаривала со своими куклами.

Через месяц Семён втянулся в жизнь, которая превратилась для него в череду серых дней, он потерял вкус ко всему, что его окружало, и лишь иногда его душа оттаивала, когда он сидел рядом с дочкой, гладил ей волосы, слушал её странные разговоры с игрушками. Однажды, выйдя за калитку во двор, он сел на лавку, а Росинка выкатила игрушечную коляску, в которой катала своих кукол. В это время из соседской подворотни выскочил мелкий пёс по кличке Свисток, тут же откуда-то появилась их собака Зинка. Видимо, сорвалась с привязи, за ней вышла Татьяна, попыталась её поймать, но Семён остановил её, увидев как собаки кувыркаются, а Росинка хохочет. Он показал на лавку, предложив жене сесть, затем приобнял её, и она затихла рядом с ним, тайком утирая слёзы.

Собаки уже не на шутку разошлись, принялись бегать друг за другом, за ними пыталась увязаться Росинка, но псы радостно на неё тявкали, шустро отбегая. Неожиданно в конце улицы взревел двигатель какого-то автомобиля. Из-за стоящего грузовичка Семёна его не было видно, но по звуку мотора можно было понять, что он набирает скорость и несётся по улице. Татьяна вскочила, взяла дочку за руку, притянула к себе, подняла, отошла за калитку. Зинка подскочила к ней, но, увидев, что Свисток перебежал улицу, кинулась за ним. В это время из-за газончика вылетел серебристый тяжёлый джип и, всё так же набирая скорость, пронёсся мимо. Семён даже не понял, что за глухой звук был, но, когда увидел, что Татьяна в испуге схватила ребёнка за голову и отвернулась, почувствовал, что опять что-то произошло. Он встал, обнял жену с дочкой, но вроде с ними ничего страшного, только Татьяну била дрожь, а дочка вдруг громко заплакала. Он оторопело повернулся в сторону улицы и вот тогда увидел сбитую Зинку, лежащую на краю дороги.

Собака норовила встать, Семён подошёл к ней, сел рядом, одной рукой стал гладить её по голове, другой пытался прощупать тело. Удар пришёлся в бок, лапы были целыми, но рёбра сломаны, собака получила сильные внутренние повреждения. Он только и успел подумать, что теперь она не жилец, как Зинка приподняла голову и посмотрела на него. В её карих глазах застыла вина, она будто говорила: прости хозяин, недосмотрела. Рядом вился Свисток, припадая на передние лапы, покусывая ей кончики ушей и поскуливая. Удивительно, но Зинка не издала ни одного звука, а лишь смотрела извиняющимся взглядом, часто вздыхала, пыталась облизать сухой нос.

Семён осторожно приподнял её, понёс во двор. Немного постояв, он решил, что лучше будет положить собаку на сеновале. Когда он туда зашёл, то услышал за собой тихие шаги жены, он повернулся и увидел, что она принесла старое пальто и старое полинялое одеяло. Семён показал головой в угол, где ещё с зимы оставалось прошлогоднее сено, туда она положила принесённые тряпки. Собаку начало потряхивать, судороги короткими волнами пробегали по телу. Семён прикрыл её одеялом, попросил жену, чтобы нагрела молока, сам остался в сарае. Сидел рядом, гладил голову собаки и вновь вспоминал Афган, первый и последний свой бой. Погибших ребят, свист пуль, дым, крики, вездесущую пыль, запах солярки, затем сумасшедшую тишину, глубокую, как адский колодец.

Зинка отказалась есть, она понюхала молоко, положила голову на цигейковый воротник старого пальто, закрыла глаза. Семён попытался влить в неё, но ничего не получилось, молоко тонкой белой струйкой вытекало изо рта. Собака только посмотрела на него печально, будто прощаясь, и опять закрыла глаза.

На следующий день рано утром Семён заглянул на сеновал, присел рядом с Зинкой, у неё тряслись задние лапы, а глаза уже были бессмысленными.

«Недолго осталось ей», – подумал он, встал и пошёл к грузовику, надо было ехать на работу. К обеду, когда приехал, Татьяна была совсем потеряна. Она ему рассказала, что Росинка как проснулась, так и просидела всё это время рядом с собакой. Никакие уговоры не помогли, она так и сидит рядом с ней.

Семён зашёл в сарай, увидел рядом с лежащей умирающей собакой свою дочь. Росинка поскуливала, как щенок, а собака вздыхала на каждый звук, у неё чуть заметно подрагивали уши, но судороги прошли. Он сел рядом с ними, дочь показала ему свитую из сена верёвочку и что-то промычала. Он невольно согласился, кивнув головой, принялся её уговаривать вернуться в дом, но Росинка качала головой. Тогда он пообещал ей: если она сходит покушает и маленько поспит, он ей разрешит приходить к Зинке. А сам невольно уже просил, чтобы побыстрей забрали жизнь у страдающей собаки.

Видимо, просил плохо, собака прожила почти неделю, и все эти дни рядом с ней сидела Росинка. Она плела ей венки, рядом разложила свои игрушки, играла, показывала Зинке новые наряды кукол. Любые увещевания и просьбы оставить хотя бы на час собаку не приносили результатов, Росинка мычала, упрямо вертя головой, а когда попытались её силой унести, забилась в истерике. Они с Татьяной смирились, Семёну пришлось оборудовать там целую площадку, застелив земляной пол старыми матрасами и одеялами, чтобы не простудить дочку. За всё это время собака не съела ни крошки, лишь пила воду. Иногда им удавалось влить ей в пасть молока.

Прошла ещё одна неделя. Ближе к вечеру Татьяна решила замесить тесто для пирожков, которые любили Семён и Росинка, – с клюквой, капустой и картошкой. Она поставила таз на стол и возилась с тестом. Рядом у печки сидел Семён с дратвой, подшивал старые валенки. В это время зашла Росинка с собачьей чашкой, протянула Татьяне и показала на молоко. Жена вытерла руки, налила девочке в чашку молока, хотела было пойти за ней, но Семён попросил не мешать. Через некоторое время девочка зашла и тихо сказала:

– Зинке стало лучше, она просит ещё молока.

– Ещё так ещё, – ответила Татьяна и собралась вновь очистить руки от теста, как вдруг до неё дошло, что девочка заговорила.

Она опустилась на лавку и заплакала, протягивая ей руки, облепленные кусочками теста. Семён также оторопел, пожёвывая кусок дратвы, которую он прихватил зубами, возясь с валенками. Росинка строго посмотрела на мать и проговорила:

– Мама, посмотри на свои руки, а я вся в трухе, меня запачкаешь и пирожки с сеном будут.

Татьяна не выдержала, кинулась к ней, обняла и зарыдала. Дочка пыталась отбиться и требовала ещё молока для собаки. Наконец ей налили чашку, и Семён спросил, могут ли они пойти и посмотреть на Зинку.

– Конечно, – дочь удивлённо пожала плечами, – она же наша, общая, смотрите на здоровье.

Они втроём зашли на сеновал и увидели чудесную картину: у бревенчатой стенки стояла Зинка, смотрела на них и, казалось, улыбалась. Ноги у неё тряслись, голова покачивалась, но жизнь уже вступила в свои права, и теперь стало понятно, что она не уйдёт просто так из этого тела.

Через несколько дней, когда собака вышла во двор, Росинка теребила её и, заглядывая ей в глаза, негромко возмущалась:

– Ну что ты молчишь? Скажи хоть слово.

– Ей трудно говорить по-нашему. – Семён попытался остановить дочь.

– Раньше мы с ней разговаривали, – пояснила Росинка и, вспоминая, продолжила: – Знаешь, какой она в детстве была шалуньей? Сама рассказывала. А как она не любит сидеть на цепи! Очень нравилось ей, когда ты брал её с собой на рыбалку или по грибы.

– Всё это она тебе говорила? – улыбнулся Семён.

– Смеёшься? – нахмурилась Росинка.

– Нет, радуюсь.

– Я раньше слышала её слова.

– Как слышала?

– Головой и так же могла с ней болтать, – невозмутимо ответила дочь, – а сейчас не слышу. Наверное, потому, что стала сама говорить языком?

– Может быть, всё может быть, – ответил Семён, – но это же хорошо, теперь мы тебя понимаем, а тогда лишь Зинка могла, а мы так тебя любим, нам без твоих слов тесно в этом мире.

Он поднял дочку, поцеловал и прижал к себе. И в это время вдруг остро ощутил, что теперь-то его дом вырос, и он уже не карточный, теперь у него есть прочный фундамент, и расти ему и расти.

«До неба», – как говорит Росинка.

В сгустках темноты…

В эту летнюю ночь мальчишке приснился сон. Неожиданный, странный, непонятный, пугающий своей откровенной чуждостью. Он проснулся, долго пытался понять ощущения, нахлынувшие на него. Постарался съёжиться под одеялом, чтобы вновь почувствовать себя в этом странном месте. Он прикрыл глаза и опять увидел, как в сгустках темноты, веющей прохладой осязаемой пустоты, на редких тонких нитях невесомости беззвучно трепещут то ли оборванные крылья бабочек, то ли остатки душ, а иногда он слышал приглушённый звук рвущейся струны, и бесконечная печаль сжимала его в своих сухих объятиях…

Мальчик вылез из-под одеяла и понял, что окончательно проснулся, странный сон покинул его, а остатки тревожности и пугающей тоски растворились в прозрачном воздухе за окном. День пришёл и решительно смёл с ночного стола все страхи и сомнения. Холодный пол приложился к тёплым пяткам, как добрая собака языком. Мальчишка вздохнул, тряхнул льняной головой, невольно улыбнулся и уже решительно оттолкнулся от кровати в пространство мглистой комнаты, сгрёб свои нехитрые вещички и, не одеваясь, побежал сквозь сумрак коридора на веранду, уже прогретую утренним солнцем.

На грубо тёсанных досках перед дверью, вальяжно раскинув своё непомерно пушистое тело, дремал белый кот, философски водя кончиком хвоста, словно перемешивая воздух, как гурман утренний кофе. Мальчик не смог удержаться и, приподняв ногу, большим пальцем осторожно провёл по растопыренной шерсти на брюхе. Кот приоткрыл глаз, и белила шерсти на морде разбавились лёгким жёлтым мазком, перечёркнутым узкой, слегка изогнутой полоской зрачка. Затем лениво приподнял переднюю лапу, выпустил когти, но томление и блаженство помешали сделать задуманное, лапа зависла в воздухе. Кот, обречённо вздохнув, замер на мгновение, после чего вытянул задние лапы, чуть дёрнув одной из них для острастки.

Мальчишка рассмеялся и, перепрыгнув через кота, выскочил на крыльцо. Остатки тумана прохладой ютились по тёмным провалам под кустами смородины и шиповника, шерстистым валом обрамляющими небольшой дворик перед домом. В центре дворика высилась летняя печь, сложенная из ломаных кирпичей, и редкие струйки дыма сочились, как вода из щелей, среди засохшего раствора глины. У жаркой печи склонилась мама, она пекла блинчики, переворачивая их вилкой, складывая уже готовые на большую тарелку из толстого стекла. Затем отставляла её на старый пень, стоящий у поддувала, и брала красную кастрюлю с мятым боком, откуда вытягивала ложкой жидкое тесто и выкладывала его на раскалённую сковороду.

Когда радостное шипение и лёгкий дым горящего масла, выскакивающего на плиту, наполняли небольшое пространство над печью, она выпрямлялась, прикладывала руку тыльной стороной к платку, сбившемуся на бок, и щурилась то ли от надоедливого дыма, то ли от косых солнечных лучей. Она величественно склоняла голову, удерживая руку с вилкой у лба, словно чудодейственный инструмент волшебников, и казалась мальчишке похожей на сказочного полководца, смотрящего на боевые порядки своего войска.

Мальчик сел на крыльцо, подобрал ноги под себя и положил подбородок на сухие угловатые коленки. Одеваться не хотелось. Он блаженно прикрыл глаза и повернул голову. Запахи и звуки окружали его, баюкая в своём коконе. Он невольно засмеялся, открыл глаза и увидел свою собаку, сидящую на краю двора, – этакая вулканическая смесь овчарки и дружных собратьев по собачьим свадьбам. Собака испытывала такое же блаженство утра, купаясь в благоуханных запахах горячих блинчиков. Она, прикрыв глаза, медленно подёргивала мордой, как искусный дирижёр. Не хватало лишь палочки и резких ритмичных выкидываний лап. Мальчишка позвал её, та открыла глаза и недоумённо вскинула голову, но потом, узнав его, поднялась, перед этим крепко ударив по земле хвостом, встряхнулась и блаженно вытянула передние лапы, скосив уши на загривок. Мама услышала его голос и, не отрывая руки от платка, повернулась. Он не разобрал, что она ему сказала тихим голосом, но на него вновь повеяло удивительным теплом и добротой предстоящего дня.

Молоко студило нёбо, а коричневый край блинчика тёплой сладковатой мякотью ложился на язык. Стул скрипел по-дедовски, упираясь одной ножкой в широкую щель на полу веранды. Ленивые мухи на окне грелись в утреннем тепле первых лучей, готовясь к суетливому хлопотному дню, с подозрением взирая на чистые салфетки, прикрывающие блинчики и сладости на столе. Одна из них, по-хозяйски почистив лапками голову и крылышки, резко взмыла в воздух и, сделав виртуозную петлю, опустилась на клеёнку стола. Мальчик отложил блинчик, глянул за плечо и, убедившись, что мама его не видит, достал из кармана коротких шорт тонкую желтоватую резинку. Он натянул её и медленно придвинул к суетящейся мухе. Та, не дожидаясь очевидного, резко взлетела, но мальчишка принялся простреливать резинкой воздух, представляя себя зенитчиком. Неожиданно муха попала под обстрел и, перекручиваясь в воздухе, полетела на пол с перебитыми крыльями. Довольный собой мальчишка быстро спрятал резинку, допил молоко и, засунув в рот остаток блинчика, вскочил со старого стула.

Он побежал на волю, в сумасбродное пространство рабочего посёлка. На другой стороне, за железной дорогой, были станционные здания, столовая, магазин и ещё пара домов. Эта была ТА сторона посёлка, а тут ЭТА. ТА и ЭТА как две части большого города, как два мира, и эти короткие слова были наполнены своим смыслом, своими людьми. ТА сторона несла в себе отчуждение, таинственность, она была холодной, там легко можно было получить синяк под глаз или угодить от пинка старшего сотоварища в канаву, заросшую терпкой полынью. ЭТА сторона была своя, здесь дух был твёрд, тут можно было смело смотреть в глаза чужаку, с гордостью отстаивать каждый клочок земли, здесь даже многочисленные навозные кучи могли заступиться за тебя, тут был свой родной мир.

Единственная улица была из двух рядов домов, за ними стояли разночинные сараи, стога сена, навозные кучи, куцые огородики, неуклюжие заборы. За огородами кривилась грунтовая дорога, у края которой стояла заржавелая кабина брошенной машины. Рядом с ней толпилась местная мелюзга – девчонки и мальчишки, сопливые дошкольники и гордые первоклашки. Игра была уже в разгаре, в кабине жужжали, кричали, размахивали палками, изображая стволы пулемётов, а вне её деловито бегала стайка ребятишек, «стреляя» в щели среди раскорёженного металла, бросая в капот рыхлые комки глины, которые после удара разлетались не хуже взрыва настоящих гранат.

Мальчишка быстро подобрал хороший комок глины и, не останавливаясь, кинул его в кабину. Грохот и пыль, смешанные с визгом девчонок и криками мальчишек, вскружили ему голову. Он присоединился к нападавшим, и вскорости исход битвы был решён. Наступил краткий миг передышки, выяснение отношений – кто на какой стороне должен воевать, – утирание слёз и соплей, раздача оружия, демонстрация девчонками своих синяков на интересных местах, гордость мальчишек за эти синяки, утешение самых младших, обмен красочными эпитетами.

Рядом с кабиной сидел трёхлетний Хасен, младший брат Розы, и, не обращая внимания на сутолоку вокруг него, тарахтел без умолку, тыкая своей короткой палкой в разные стороны, прерываясь на громкое шмыгание грязным носом и почёсывание уха, круглого, с толстым мясистым краем, похожего на баранку.

Время, замешанное на игре, быстро течёт, и никто не заметил, как солнце перевалило за полдень, набралось сил и принялось нестерпимо накалять землю, выжигая всех её обитателей. Железо достигло той степени нагрева, что сидеть среди него не было никакой возможности. Дети вывалили из старой кабины, объединились в единое ополчение и стали из последних сил атаковать уже пустующую кабину, представляющую собой вражеский танк. Кто-то принёс бутылку с тёплой водой, её передавали друг другу. Кто-то заявил, что он раненый, и его тут же принялись обихаживать новоиспечённые медсёстры, прикладывая горячее горлышко бутылки к пересохшим губам, посыпая мнимые раны горячей пылью, перевязывая их невесть откуда взявшимся грязным бинтом.

В разгар игры к ним как-то боком, занося одну заднюю ногу чуть вперёд, подошёл большой пёс Куглун. Он был огромным, молчаливым, добрым, со светлой шерстью мелкими завитушками, справное наследие эрдельтерьеров, и с большим кирзовым носом в розовую крапинку. Маленький Хасен отбросил палку, кряхтя поднялся и припал к шее собаки. Он тискал её и пытался как можно больше ухватить тёплого собачьего тела. К нему сюсюкающей стайкой присоединились девчонки. Они облепили пса, и, что самое удивительное, им всем хватило места для обнимания своего любимца.

Барбосу откидывали его густую чёлку на голове, заглядывая в зеленовато-жёлтые глаза, почёсывали морду, беспощадно мяли его нос. А он лишь гулко урчал и смотрел влюблёнными глазами на малышей, было видно, что он испытывал крайнюю степень блаженства. Пёс был своеобразной достопримечательностью посёлка, он никогда не лаял, ходил боком и при громадных размерах никогда не дрался с собаками, особенно мелкими, за что нередко его гоняли местные шавки, покусывая за лапы.

Неожиданно за ржавую кабину зашёл хозяин Куг-луна, высокий скуластый татарин по имени Курбан, с сухим безжизненным лицом, прямым узким носом, резкими морщинами поперёк лба, тонкими губами и коричневыми глазами, вечно устремлёнными куда-то в пустоту. Он был молчаливым, и редко кто из малышни слышал его голос. Хозяин деловито подошёл к псу и, прихватив его за шиворот, потащил на край улицы, где стояли одинокие качели.

Ребятня растерялась, а маленький Хасен упал на пыльную землю и заплакал, растирая грязные слёзы по толстой щеке. Курбан, не обращая ни на кого внимания, флегматично тащил пса к качелям. Какой-то дикой тревогой и опасностью веяло от его фигуры, дети насторожились, сбились в бесформенную кучу и двинулись за ним. Кто-то прошептал, что, мол, Куглун украл у своего хозяина кусок мяса и тот его сейчас накажет. После этих слов смятение овладело детьми, они вцепились друг в друга и поплелись за мужчиной и псом. Было странно, лёгкие на ногу и стремительные в своих играх, они не могли оторваться друг от друга и волочились вдоль улицы под угрюмый рёв малыша, постоянно падающего и цепляющегося за край платьица своей сестрёнки.

Когда дети подошли к качелям, то увидели, что деревянная доска и толстые верёвки скинуты и валяются рядом с пыльными сапогами Курбана, а тот деловито перекидывает белую крепкую бечеву через перекладину. Пёс обречённо стоял рядом, прижимаясь к родному сапогу хозяина и разглядывая пыль на его носке. Курбан, перекинув верёвку, умело связал петлю и размеренным движением быстро набросил её на шею собаке. Пронзительная тишина накрыла детей, они в страхе жались друг к другу, и даже малыш перестал плакать, с открытым ртом взирая на происходящее.

Курбан обошёл флегматично стоящего пса, взял край верёвки и потянул её. Петля стянулась, пёс захрипел, встал на задние лапы и замолотил передними в воздухе. Хозяин хоть и был сильным человеком, но поднять ему большую собаку сразу не удалось. Он напрягся, но лишь увеличил страдания Куглуна, который уже отчаянно хрипел.

Часть ребятишек повалилась на землю, кто на бок, кто на колени, но никто не мог оторвать взгляда от этой ужасающей картины. Дети не могли плакать, они, как звери, завыли, утирая слёзы и пытаясь схватить за ноги умирающего пса. Курбан не обращал внимания на детей, а лишь напрягался, пытаясь вытянуть собаку на смертельную высоту, но ему это не удавалось.

К этому времени к ним подошёл его старший сын, и после короткого окрика подросток с мертвецки бледным лицом взял конец верёвки и стал помогать отцу. Задние лапы собаки оторвались от земли, но, видимо, верёвка плохо скользила, и пёс барахтался в воздухе под завывания плачущих детей, вцепившихся друг в друга.

Наконец пёс затих, хозяин отпустил верёвку. Тело собаки мягким мешком опустилось на землю рядом с детьми. Маленький Хасен подошёл к нему на трясущихся ногах, упал на его тело и обнял за шею, как он всегда любил это делать. За ним потянулись остальные, но Курбан резко выкрикнул что-то жёстко-хриплое, все остановились, в шмыгающем страхе глядя на высокую фигуру в серой спецовке. Хозяин взял за штаны малыша, оторвал его от собаки, затем медленно повернулся и отбросил. Хасен приподнялся, встал на четвереньки и вновь потянулся к собаке, но Курбан уже схватил пса за загривок и потащил в степь. За ним поплёлся его сын, но тот вновь что-то крикнул, и подросток пошёл в сторону домов. Однако когда Курбан остановился и вытер пот со смуглого лица, то вновь что-то крикнул своему сыну. Тогда мальчишка резко кинулся бежать.

Курбан ожесточённо тащил за собой тело собаки по выжженной степи, а дети, завывая, плелись за ним, сцепившись в бесформенный клубок. За огородами их догнал сын хозяина, он принёс лопату. Курбан мрачно бросил ещё тёплого пса, взял лопату и стал копать землю. И вновь картина повторилась: маленький Хасен припал к телу собаки, рядом присела его сестра, а за ней и все остальные, не переставая завывать, они гладили и обнимали своего любимца.

Хозяин выкопал небольшую яму и громко рыкнул на детей, но они будто не слышали его, тогда он стал их отрывать от собаки, ему принялся помогать его сын, с дерзкой злостью раскидывая их в стороны. Наконец Курбан затащил тело в небольшую яму и стал его закидывать землёй. И уже когда пса было не видно, все услышали короткий тяжёлый стон, и земля медленно поднялась. Дети на мгновение замерли, но тут же заорали, заплакали, потянулись к уже оформившемуся могильному холмику. Хозяин встал у них на пути и резко ударил краем лопаты по месту, где бугрилась собачья голова. Раздался сухой хруст ломаных костей, но пёс вновь тяжело и гулко вздохнул, так что земля сильно колыхнулась над ним. Тогда Курбан обессиленно передал лопату своему сыну и ткнул пальцем на могильный холмик. Подросток схватил её и остервенело стал бить стальным ребром. После нескольких ударов сухая глинистая земля разлетелась и оголила голову собаки. Густая чёлка пса откинулась, было видно, что он лежал с открытыми глазами и медленно водил ими, словно рассматривая детей, с которыми так любил играть. И вновь окрестности заполнились диким плачем сцепившейся детворы. Курбан резко оттолкнул своего сына, взял лопату, и после сильного короткого удара глаза собаки затуманились, а хозяин, кивнув на детей, что-то сказал сыну. Подросток развернулся и принялся разгонять ребятню, он хватал их за руки и растаскивал в разные стороны. Через некоторое время ему удалось разорвать эту плачущую кучу, и он пинками погнал их в сторону посёлка.

Вечером мальчишку мыли в тазике. Он сидел в нём, тихо поскуливая и глотая солёные слёзы. Голым телом он чувствовал выбоину на дне тазика, мыло щипало глаза, руки тупо мяли мочалку. Вокруг суетилась мама, она сердилась и ничего не могла понять. После обтирания и стакана молока, который он не смог выпить, она отнесла его в кровать, положила, прикрыла одеялом и присела рядом. Она гладила его по голове и что-то нашёптывала. От её сильной руки с потрескавшейся кожей веяло спокойствием и защитой. Уже проваливаясь в тёмную бездну сна, он почувствовал, что пришёл отец. С его последними словами он уснул.