Текст книги "Сны на ветру, или Плотоядное вино"

Автор книги: Виктор Стасевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Когда пастух уехал, молодой пошёл в дом, поднял раненого, достал бутылку водки, выпили её прямо на улице. Под вечер, когда рабочие стали возвращаться, начальник сказал раненому:

– Знаешь, а ведь тебя жена лешего вылечила.

– Если судить по ране, как она зажила, то без ворожбы тут не обошлось. Может, она была женой лешего, а может, Марией? – не то спросил, не то высказал свои мысли вслух рабочий.

– Ты про какую Марию? – удивился молодой.

– Про ту, которую на иконах пишут. Вам, комсомольцам, невдомёк, всё лешего ищете.

– Да никакого лешего я не ищу, – возмутился начальник, и у него сорвался голос.

– Как же… вот только что…

– Я со слов пастуха, – с обидой оборвал начальник рабочего.

– Как легко вы верите всякому отребью, а истинное-то и не видите? – усмехнулся раненый. – Смотришь, скоро всё проглядите с вашим вороньём.

– Ты о чём это? – молодой попытался придать голосу твёрдость.

– О своём, о прошлом. – Рабочий вертел пустой гранёный стакан в руках. – Повозили меня в воронка́х, насмотрелся.

Он встал, поднял голову. Небо, застеленное серыми облаками, низко висело над землёй. Раненый увидел чуть в стороне летящих журавлей, улыбнулся и глазами показал молодому на них:

– Нам привет шлёт, всё-таки она была.

Парень повернулся, увидел птиц, хотел что-то сказать, но тут до них донеслось курлыканье улетающих птиц, и тоска сжала сердце, захотелось уйти от этой грязной работы, бросить всё и пойти за птицами. Молодой сел на скамью, взглядом проводил улетающих птиц.

На следующий день раненый рабочий уволился и, даже не получив причитающиеся за работу расчётные, ушёл по большаку. Весь отряд молча, с суровым неодобрением смотрел ему вслед. А когда рабочий почти растворился в серой пелене осеннего дождя, неожиданно услышали его голос. Уходящий пел какую-то странную песню, больше похожую на молитву.

– Кажись, рехнулся наш Тихон, – сплюнул себе под ноги морщинистый Прошка.

Подарок

Когда Сима шла на станцию через пригород под названием Сортировка, то обязательно заходила в небольшой молочный магазин, расположенный в полутёмном подвале рабочего барака. Там можно было отоварить талоны, выданные за вредность работы в горячем цеху. Её всегда смешил вопрос, когда-то давно заданный маленьким Витей: мол, за чью вредность дают молоко и почему можно получить именно молоко или сыр, а не конфеты? Вот ему за его вредность точно нужны конфеты, а молоко в магазине всё равно невкусное, не сравнится с молоком нашей коровы Марты.

Надо же, как быстро время пролетает, вроде вчера говорил, совсем ещё маленький, с большими глазами, важный, в коротком пальтишке, с пухлыми губами и одним оттопыренным ухом. За это ухо местные пацаны иногда дразнили его треухом, странная фантазия. Другое было нормальным – обычное, теряющееся в волосах, – а вот это непокорно выставлялось на всеобщее обозрение.

Серьёзный худющий Виктор, рассуждающий о жизни (что он частенько любил делать), вызывал у слушающих умиление и смех. Сима всегда слышала мальчишеский голос, когда подходила к этому магазинчику. Вот и сейчас она, спускаясь в магазин по сырой дощатой лестнице, невольно стала их считать, как тогда, с сыном.

Он только что научился считать до ста, очень гордился этим и пересчитывал всё попадающееся ему на пути. Вёл себя как тот козлёнок, считающий до десяти, – звонко, радостно оглашал улицу очередной цифрой. Вот она вошла в просторную, пустую комнату с прилавком, разделяющим магазин на две половины. Прилавок был обит кусками фанеры, пробитой гвоздями с декоративной рифлёной шляпкой.

Она вновь вспомнила маленького Витю. Тот любил, пока она отоваривалась, поколупать пальчиками эти шляпки. По обыкновению, в углу магазинчика стоял рулон серой бумаги. Толщина рулона менялась в разные времена – то он солидно занимал угол, и посетители невольно с ним сталкивались, а то сиротливо, худенькой, скромной трубой жался к облупленной стенке. Однако никто никогда не видел его кончину. Вернее, могли видеть, но избранные – продавец да грузчик, с вечно помятой красной физиономией, в чёрном халате, с одинокой большой белой пуговицей среди серых, незаметных своих собратьев.

Неожиданно для себя Сима увидела на полке, сколоченной из грубых досок, среди толстых коричневатых, с блеском колбас плавленого сыра, полиэтиленовый мешок с конфетами. Поверх него был прилажен ценник, на котором красовалась надпись: «Гусиная лапка». Именно гусиная, а не гусиные, одна лапка, как их всегда называл сын, но не это удивило Симу, а то, что вместо большой трёхлитровой банки сметаны стоял мешок с конфетами.

Она обрадовалась и как-то поспешно подумала: «Вот надо же, сбылась мечта Витеньки». И, не веря своим глазам, спросила продавщицу, бойкую татарочку с бархатно-колючим, как её глаза, именем Розочка:

– Неужели на талоны можно обменять конфеты?

– Можно и без обмена, просто купить, – фыркнула продавщица.

– Я про талоны. Конфетами отоварить смогу? – в растерянности пролепетала Сима.

Роза по-птичьи встряхнулась и с укоризной посмотрела на Симу. Та не стала повторять, а выложила на прилавок пачку талонов, накопленных за четыре месяца работы в кочегарке, и проговорила:

– Мне на все.

Продавщица привычным движением быстро их взяла, положила рядом со старыми счётами, на которых тут же раскидала деревянные костяшки, словно гадалка-цыганка. Посмотрела на них придирчиво и сказала:

– Тут больше чем на пять кило, будешь брать на все или ещё чего?

– На все! – быстро проговорила Сима.

Тогда продавщица повернулась к прилавку, сдёрнула с него мешок с конфетами, отколола ценник и, как нашкодившего щенка, бросила на весы. Непонятно откуда вытащила круглые гири, положила их на другую чашку и, шмыгнув маленьким носиком, с сомнением произнесла:

– На два двести тянет. Будешь брать? А на сыр с молоком пересчитывать?

– Буду, – коротко согласилась Сима.

– Что «буду»? – подбоченилась Роза.

– Конфеты и сыр.

– Также водки и танцев с барабанами, – подхватила Розочка.

– Нет, – ответила Сима, – только конфеты и сыр.

– Да поняла я, что ты, малахольная, шуток не понимаешь? – Она вновь застучала костяшками счётов.

Когда Сима вышла из подвального магазинчика, она остановилась и вздохнула. Радость тёплым зверьком загнездилась где-то под ложечкой, захотелось спеть, но она сдержалась и, лишь тихо улыбаясь, зашагала по дощатому тротуару, не замечая прогнивших досок и перевёрнутых жестяных урн.

Вскоре она пришла в просторный зал пригородной станции. Сима никогда не была в музее, но видела по телевизору, как люди степенно, с потаённым выражением значимости ходили среди картин. Ей казалось, что в музее было именно так, как в зале станции, – просторно, чисто и тихо. Мало того, зал станции, построенный ещё во времена вождя всех народов, был выкрашен не в казённые цвета с серым оттенком, а в небесную глазурь. Стены украшали картины соцреализма, но с примесью советской мифологизации. Потолок обрамляла лепнина, в центре было тщательно выписано небо, и в облаках угадывались лица. На громадной стене, что против размашистого ячеистого окна, висела большая картина. На ней вождь всемирного пролетариата, в добротной шапке, в аккуратном пальто с меховым воротником и в чудаковатых войлочных сапогах с калошами, по-отечески любовался пёстрой толпой играющих ребятишек. Одеты они были согласно моде середины пятидесятых, кто во что горазд. Ребятишек было очень много, двор широкий, и, кроме вождя, на ней больше взрослых не было. Казалось, что он, вот такой простой, хоть и одет как заправский завхоз с вокзального склада, зашёл отдохнуть от мирского и глобального. Маленькая девчушка тянулась к нему своей красной варежкой, два пацана в широких шароварах весело прыгали рядом, остальные были заняты игрой, и лишь один мальчонка, в кургузом пальтишке, стоял чуть поодаль, в самом углу картины. Мальчик, сильно похожий на Витю-первоклассника, с трогательной заботливостью тянул руку с морковкой к слепленному снеговику.

После покупки билета на пригородный Сима подходила к этой картине и рассматривала мальчишку. И всегда удивлялась, находя схожие детали с одеждой сына – такие же ботиночки с облупленными носами, даже поясок, узкий ремешок с её старого пальто, был таким же. Ей очень хотелось погладить картину, но она никогда не решалась, боясь, что исчезнет изображение или строгий вождь, лукаво улыбающийся, осудит её.

В этот раз она немного постояла, вздохнула, приложив кончики пальцев к губам и, смахнув слезу, потянулась к картине. Неожиданно из громкоговорителя раздалось объявление о прибытии поезда. Сима невольно вздрогнула, улыбнулась вождю, который, кажется, не одобрил её желания, и вышла из здания вокзала.

Когда она подъехала к своей остановке, то на перроне встретила соседку, та сразу защебетала:

– Ой, Сима, быстрее иди в магазин, там по твоему заказу привезли пуховое одеяло. Мне оно уж больно понравилось. Если не будешь брать, скажи, мы с Рашидом купим, не нам, так детям. Моя Батима замуж выходит, будет подарок, – застрекотала та.

Сима улыбнулась ей и направилась в сторону путейского магазина. И как только она туда вошла, то увидела небольшую группку женщин, рассматривающих одеяло, покрытое атласной тканью с оттенком персика. Сразу было видно, что это воздушное изделие покорило сердца женщин. Они гладили его заскорузлыми пальцами, прижимали к обветренным щекам, трясли над прилавком. Сима перешагнула порог, возгласы сразу же стихли, а продавщица, дородная крашеная Светлана, равнодушно сказала ей:

– Вот пришёл твой заказ, но цена уже выше почти на пять рублей, чем раньше. Будешь брать или тут есть желающие? – Она кивнула головой на женщин, всё ещё держащих одеяло.

– Буду. – Сима по-хозяйски притянула одеяло к себе. – Мой Витя мёрзнет, ему в самый раз.

После её слов все сникли и тихо, незаметно растворились, словно их и не было тут.

– Как знаешь, – устало ответила ей Светлана, – но ему… – И тут же осеклась, увидев колючий взгляд Симы.

Придя домой, она застала своего мужа на кухне. Тот мрачно пил водку и закусывал килькой с чёрным хлебом. В доме было холодно, промозгло. На печи стояла большая серая кастрюля. Сима заглянула в неё и увидела комбикорм, плавающий в воде. Она опустила крышку и сказала мужу:

– Ты бы хоть печку затопил, мало того что скот не кормлен, так сам ещё замёрзнешь.

– А на кой мне твоя скотина? – грозно проговорил он и, кивнул на бутылку, сказал: – У меня сейчас одна радость.

– Хватит жрать её! – возмутилась Сима. – Сколько можно?!

– Заткнись, фашистская подстилка! – закричал он.

– Ух, дала бы промеж глаз… – Она замахнулась, но тут же отвернулась и, утирая слёзы, вышла из кухни.

– Да я воевал за таких, как ты! – крикнул он ей вдогонку.

Она резко развернулась, хотела что-то ему бросить, но удержалась и неожиданно для себя проговорила:

– Вите конфет на талоны наменяла, и в наш привезли одеяло, вот купила, пуховое. Завтра к нему еду.

Муж нахмурился, молча вылил остатки водки в стакан, выпил залпом и тихо проговорил:

– Зря ты… – Потом поднял бутылку, посмотрел на свет и спросил: – Больше нет?

– Нет, и денег нет, всё пропил, до пенсии ещё дожить надо.

– Ладно, – смягчился, – там передавай привет, скажи, что помним.

– Как же, скажу, что всю меня выпил со своей водкой.

– Не смей! – крикнул и опять сник, затем тихо попросил: – Не говори, с завтрешнего брошу.

– Не зарекайся, который год слышу, пошла скотину кормить, а ты печь истопи. – Она поставила сумки в углу и ушла.

Когда она вернулась из сарая, в доме шумно гудела печка, потеплело. Сима вошла в большую комнату, которую в семье называли зал, зажгла свет, села на старый диван и достала покупки, положила их на стол, подняла голову и стала рассматривать фотографии сына, развешанные на стенках. В углу стоял сачок для ловли бабочек, рядом на тумбочке громоздилась коробка с иголками и ободранными бабочками на них, часть съела кошка. Витя любил собирать бабочек, в посёлке насмехались над ним, но он будто и не слышал ироничных вопросов, двусмысленных ухмылок, бегал по полям со своим сачком, таскал в старой путейской сумке пучки растений и в палисаднике под смородиновым кустом поставил стол, где разбирал добытое добро. Сачок ему сшила соседка, добрая казашка тётя Аня, она спокойно, с серьёзным выражением на лице выслушала его и потом из старой мешковины сшила сачок. Витя с ним не расставался, бегал по полям, ходил по лесопосадке, ездил на мотоцикле, привязывая сачок к раме.

Утро следующего дня не ладилось, поздно выгнали коров, молча покормила хмурого мужа, чуть не опоздала к электричке. И вот когда вошла в вагон, успокоилась, села на деревянную лаковую скамью и с тихой тоской стала смотреть на мелькающие столбы. Электричка проехала её остановку, вышла на следующей, ругаясь, но кому тут скажешь, степной полустанок. Села у дороги, заплакала, стирая тыльной стороной ладони крупные слёзы.

По дороге, поднимая клубы пыли, подъехал мотоцикл с люлькой. Оказалось, её близкие друзья с Новых Солоничек – Эрна с мужем Христианом, волжские немцы, сосланные в лихие годы в Казахстан.

Эрна удивилась, увидев Симу, сидящую у дороги, хотела что-то спросить, но муж её опередил:

– Сима, на кладбище собралась? А электричка опять проехала остановку? За ними такое часто водится, тут редко кто выходит. Давай, мы тебя до моста довезём, дальше не проеду, всё залило.

– Да, весна у нас сегодня дружная, водная, вон какие просторы залило. От моста почти как от остановки, почитай пара километров, не больше, – виновато подхватила слова мужа Эрна. В округе все знали, про беду Симы.

– Ой, спасибо Христиан! – сквозь слёзы заулыбалась Сима.

Она, не переставая улыбаться, втиснулась в люльку мотоцикла, и как только Христиан поддал газу, вспомнила давний разговор с сыном.

– Ма, ты почему немцев не любишь?

– Да за что их любить, оккупацию прожила, насмотрелась. Потом твою бабку, мою мать, плетьми забили из зондер-команды на наших глазах. Не пожалели ни старухи, ни детей, а она ведь лишь хлеба хотела взять в печи. А нас погнали в ров, хотели расстрелять, да наши вовремя поспели, спасли.

– А к тёте Эрне, нашей почтальонше, хорошо относишься.

– Конечно, они с Христианом – приятные люди, чистоплотные, аккуратные и вежливые. Потом, жалко мне их, сын умер у них, двенадцать лет от роду. Умирал дома от какой-то неизлечимой болезни, всё отца просил не отдавать его им. А кому – им?.. С тех пор Христиан поседел, болотным лунём ходил. От такой истории у меня сердце до сих пор рвётся.

– Понятно, что жалко, но ведь они чистокровные немцы.

– Люди всё же, такие же, как мы, вместе живём. Что нам делить, убогим да сирым?

– А в Брянске разве не люди были с автоматами, те же немцы?

– Ой, не знаю, но Эрна хорошая, и Христиан душевный, мне кажется, что в то время убийцы были не людьми.

Сын тогда ничего не ответил, лишь внимательно выслушал её. За воспоминаниями незаметно подъехали к мосту, который с высокой насыпи был перекинут через небольшую речку. Сейчас она разлилась, поэтому Симе пришлось идти по насыпи, вдоль рельсов. Эрна с мужем долго стояли, смотрели, как она забирается по крутому склону, как переходит мост, а Сима вновь вспомнила, как приходил к ней сын, тогда она работала в путевой бригаде, укладывали рельсы, работа тяжёлая, изнуряющая, особенно под беспощадным казахстанским солнцем. А он, потряхивая льняными волосами, всё удивлялся, какая Сима сильная, как она забивает молотком костыли. Хорошее время было, трудное, но счастливое.

Вот она и подошла к лесопосадке. За караганой, акацией и клёнами в междурядье в высоченной траве затерялись могилки. Она прошла под раскидистыми клёнами, протиснулась между колючей акацией и вышла сразу к железной изгороди, за которой стоял покосившийся серый памятник с фотографией на эмали.

– Здравствуй, Саша! Вот опять пришла к твоему дружку, надеюсь не подрались. Хотя какой там! Вы ведь такими друзьями были, он за тебя всегда горой, – приговаривала Сима пробираясь вдоль ограды.

Наконец вышла к расчищенному участку. В глину были вкопаны шесть столбов с цепью, ограждая пространство, где возвышался сваренный железный крест. Он был украшен неброскими завитушками, среди которых крепился такой же эмалевый портрет юноши. Могилка была ухоженной, по краям росли неприхотливые бархатцы, в углу уже засыхали фиалки.

Она вытащила из сумки старое полотенце, смахнула пыль с крепкой скамейки, выложила на небольшой столик, стоящий тут же, нехитрую еду и мешок с конфетами, на скамейку положила большой пакет с пуховым одеялом.

– Вот, Витя, наконец пришло твоё одеяло, я ведь его заказала ещё до того события, а оно вот только что… Ох уж эти наши торгаши, никуда не торопятся, будто жизнь вечная. Да куда уж там вечная, хоть своё, отмеренное, прожить, а то… – Она присела на скамейку рядом с одеялом и заплакала.

Слёзы текли тихо по её морщинистому лицу, она вновь вспоминала, как в тот злополучный день уехал Виктор вместе с соседом Сашкой в эту треклятую Сортировку, как не вернулся вечером, а в ночь позвонили из отделения и сообщили на станцию, что нашли под переходным мостом, между рельсами, Сашку со сломанными рёбрами и продырявленным боком. Он умер в больнице к утру, но успел рассказать, как двое отморозков, только что освободившихся зэков, повстречались им на мосту. С трудом шевеля разорванными губами, смог передать, как те их задирали и неожиданно просто стали тыкать финками в беззащитное тело. Потом выбросили – сначала Виктора, а его ещё попинали, опьянённые от крови.

Виктор упал на проходящий вагон с углём, поэтому его нашли только через два дня, уже мёртвого. Эксперты сказали, что рана была не смертельная, умер от переохлаждения, в вагоне, на угле. Корчился, истекая кровью, но встать не мог, пытался кричать, но кто услышит в идущем по степи поезде. Так и умер, скорчившись. Потом глаза и рот забило угольной пылью. А Санька врезался в холодный острый щебень между проходящими вагонами, за одним из них тянулась проволока, которая разорвала ему лицо. Так и хоронили полузакрытого, почерневшего. Виктора похоронили позже. С тех пор он ей постоянно снился и жаловался, что не может согреться, что кругом сквозняки.

– Вот теперь, может, потеплее будет… – Она расстелила одеяло на могилке, достала конфеты и разложила их поверх атласа. – Твои любимые, те самые, гусиные, то есть гусиная лапка, как ты их называл. Ты, наверное, хочешь с Санькой поделиться, так ничего, тут много, я ему сама отнесу. Главное, ты согревайся, скоро вообще лето, тут жарко будет, а пока полежи под пуховым, оно ведь легче любого, а тебе и так земли столько насыпали, тяжело.

Сима снова села на скамейку, положила руки на колени и стала раскачиваться, сглатывая слёзы, ей так хотелось согреть его хотя бы раз, в последний раз, может, не там, на угле, а тут, в земле.

В степи появились весёлые птицы, запели, будто проговаривали: «Витю видел, Витю видел». Никто больше его не видел, только она и видит – всегда, как только глаза закрывает, идёт он по дороге, с сачком, радостный, и кричит, но что – не разобрать…

Она стала шептать, глядя на расстеленное одеяло:

– Хочу спросить, о чём ты кричал тогда? О чём ты кричишь сейчас, когда видишься мне? Наверное, звал меня… прости, не уберегла, не сохранила…

На неё опять нахлынула острая тоска, горло сжалось от слёз и горя, но тут она почему-то вспомнила потолок вокзала с облаками. Она подняла голову, и ей показалось, что в небе, в настоящих облаках, мелькнул облик её сына. Он улыбался ей, и две глубокие ямки проступали у него на щеках.

Будильниковый ёж

Время как-то незаметно подошло к той загадочной точке, когда нужно остановиться и подумать – подумать о жизни, о прошлом, попытаться вспомнить будущее, канувшее в старые мечты. Вот тогда меня забросило на неведомый край земли, в старый большой дом, на краю обрыва, с покосившимся крыльцом и заросшим огородом.

Тропинка, обросшая зелёным шерстистым ёжиком травы, ласково привела меня к нему и нырнула под крыльцо – видимо, там свернулась калачиком в тихой сырости и прохладе. Я прошёл через застеклённую веранду, дёрнул деревянную ручку, и дверь, неохотно скрипя и пыля, подалась на меня.

Переступить сразу порог я как-то не решался, а всё стоял и всматривался в сумрак оставленного людьми дома, пытаясь уловить хоть какой-нибудь отзвук от прошлой жизни. Но тишина, смешанная со слабым желтоватым светом, пробивающимся через мутные стёкла окон, поглотила этот корабль, он был явно на мели.

Неожиданно раздался звук до того знакомый, что я даже не понял, что он значит. Пока вдруг не осознал, что это негромкий, но чёткий перестук старых часов. Я вздохнул, слушая, как в меня втекает тихая мягкая радость, и перешагнул порог. Доски скрипнули, но уже по-доброму: вот, мол, наконец-то пришёл, и где же тебя носило?

Облупленные подоконники засыпаны невесть откуда взявшимися осенними листьями, а у печки были сложены заботливой рукой берёзовые дрова. Было немного неуютно от прохлады заброшенного дома, но где-то спрятавшиеся часы меня радовали, пытаясь приободрить.

Вскоре я их нашёл среди детских рисунков, разбросанных на столе с перебитой ножкой. Это был большой будильник с двумя железными чашками, между которыми высовывался коротыш-молоточек – наверное, когда подходило время, он шустро колотил по юбкам чашек, извлекая звонкую трель. Под такую любой сон сбежит в тазик с холодной водой.

Сам будильник лежал на боку, выставляя свои короткие хромированные ножки напоказ всему пыльному пространству. И как только я его извлёк из-под вороха бумаг, он перестал идти.

– Спасибо тебе, приятель, за столь радушный приём, – сказал я и аккуратно поставил его на подоконник.

Будильник был в синевато-серой жилетке железного корпуса, цифры были написаны корявым шрифтом, изображавшим неведомый алфавит, а ажурная одинокая стрелка коротышом свисала на цифре «пять», отражая невесёлое состояние старика, хранителя здешнего времени. Облупленные буквы на циферблате, ранее указывавшие на гордое имя завода, были похожи на пару печальных глаз старой собаки. Он мне очень понравился, и я ласково погладил его по хромированным чашкам:

– Ничего, старик, мы ещё не пропали, ещё поживём!

Он неожиданно хлопнул молоточком по своим чашкам и издал короткий звонкий «глумк».

– Вот видишь! – радостно подхватил я и сбросил свой рюкзак, стянул ботинки, вытащил стоптанные тапки из-под стола, надел их и пошёл на улицу за водой.

Целый день мне пришлось потратить на мойку комнат, стёкол, столов, на вытряхивание матрасов, нещадное колочение подушек суковатой палкой, развешивание на заборе простыней, наволочек и пододеяльников, извлечённых из комода, куда они были сложены заботливой рукой. К вечеру я собрал из кирпичей, сложенных за сараем в крапиве, небольшую летнюю печку, благо под обрывом была чудесная глина. Притащил бревно, положил его рядом с печкой, вбил сосновый кол в землю и сверху приладил большой сколоченный из досок щит. Получился одноногий стол.

Вечером я сидел рядом с разогретой печкой, на которой томилась картошка в сочной жидкости от тушёнки, с золотистым обжаренным луком. В руках я держал будильник и аккуратно обтирал его мягкой тряпицей. Затем на спинке повернул мышино-ушастый заводной ключ, и будильник с благодарностью затикал. Я поставил его на стол, немного полюбовался восторженным видом, одинокая стрелка как раз показывала на десять, и сказал:

– Теперь ты будешь моим другом, и самое удивительное, что ты будешь настоящими часами, так как показываешь только часы, неразбавленные какими-то суетливыми минутами. И, хочу тебе сказать по секрету, хотя какой уж тут секрет между друзьями, я очень горжусь тобой.

Нашу новую дружбу мы скрепили чашкой бархатного чая, сдобренного душицей, и целой миской картошки. Глубоко за полночь, когда Млечный Путь раскинулся на ночном небе во всю свою ширь, мы пошли спать. Дом нас принял как родных, доски, ранее промытые водой, умерили свой скрипучий норов и по-хозяйски глубоко вздохнули: мол, теперь ожидания позади, можно и подремать. Будильник в стенах родного дома ещё громче затикал, и я его поставил на чистую скатерть в большой комнате, а сам пошёл в комнату поменьше, где и завалился спать.

– Да, – громко проговорил я, обращаясь к будильнику в соседней комнате, – не вздумай меня завтра рано будить, всё равно не встану. – И, повернувшись на бок, уснул крепким, чистым сном.

Мне показалось, что я вот только что уснул, как комнату наполнил громкий, радостный звон будильника. Я вскочил и посмотрел на свои ручные часы, было всего шесть утра.

«Вот неуёмный, – подумал я и снова плюхнулся на тёплую подушку, – не встану, как ни старайся».

Но будильник и не собирался сдаваться, как и излишне усердствовать, он радостно звенел, не переставая ни на секунду. И я уже услышал, что звон его не ровный, а перемежается, складываясь в какую-то свою песню. Пришлось, вздыхая и чертыхаясь, вставать и идти в большую комнату. Но только я туда прошлёпал босыми ногами, как будильник хрюкнул на прощание и замолчал.

Я покачал головой и было собрался идти обратно в кровать, но понял, что теперь уже не усну. Недовольный, бурча себе под нос всякие слова, обращённые к будильнику, я оделся и вышел на крыльцо. Каково же было моё изумление, когда я увидел утренний двор, тропинку, заброшенный огород и дальний лес. Утреннее солнце ласково раскинуло свои лучи на поверхности медленно колеблющегося тумана, застилавшего все распадки и сгустившегося вдоль опушки. А в овраге туман превратился в волшебную маревую реку, лениво покачивающую свои воды. От такой красоты я впал в состояние восторженности, удивления и остро почувствовал, как хорошо всё-таки жить.

Чуть погодя, после того как я набродился по тропинкам, я развёл огонь в летней печурке, поставил котелок с водой, умылся и было сел на бревно, как вспомнил про будильник. Я встал и пошёл в дом, где его нашёл на столе уже в слегка приподнятом настроении, стрелки бодро показывали на восемь, взял его и вышел на улицу. Будильник я поставил на стол, налил себе чаю, сел и сказал:

– Спасибо, приятель, но впредь оставь за мной право, когда мне вставать, а когда ложиться. А то как-то странно получается: стоило забраться в такую глушь и жить по чьей-то указке.

– Глумк, – коротко издал будильник.

– Ох, и не спорь со мной, – отмахнулся я и принялся пить чай.

Этот день был на редкость удивительным, спокойным, плодотворным и наполненным до самых краёв. Однако, когда я собрался спать, я взял будильник, повертел его в руках и, к своему ужасу, обнаружил, вернее, наоборот, не обнаружил никаких ключиков, винтиков, рычажков, чтобы управлять звоном или настройкой времени его пробуждения.

Я в растерянности поставил его на стол со словами:

– Что ж нам, теперь каждый день в такую рань вставать?

На что будильник произнёс своё короткое «глумк».

– Хм, а ты упрямый, – усмехнулся я, – но голову-то имею я, а не ты. – После последних слов я достал блокнот, вырвал из него пару листков бумаги, свернул их в две небольшие трубочки и засунул под хромовые чашки будильника. – Вот теперь ты можешь стараться, сколько душе угодно, но от твоего звона останется лишь сиплое постукивание, которое вряд ли кого сможет разбудить.

И, довольный собой, я пошёл спать, по пути поставив будильник на старое место. Как обычно, я уснул очень быстро, сон был крепок, но прошло очень немного времени, как я услышал короткое сиплое трепыхание, которое быстро прекратилось. Мне показалось, что это было во сне, но неожиданно для себя я проснулся, полежал немного, и какая-то тревога проникла в меня. Я поднялся и прошёл в соседнюю комнату. На столе мой будильник лежал на боку, изредка его молоточек ударял по чашкам, а те лишь хрипло отвечали на его призывы. Мне почему-то стало стыдно, я поднял будильник, поставил его на ножки, предварительно вытащив свёрнутую бумагу.

– Так-то лучше, – сказал я ему и было направился досматривать свой сон, как будильник радостно зазвенел, и тогда я понял, что мой день уже начался.

В этот день, обедая, я заявил будильнику:

– Как я понял, ты натура очень чувствительная и по большому счёту живая, поэтому тебя надо называть с большой буквы. С этим фактом трудно как смириться, так и его проигнорировать. Что ж, будешь Будильником с большой буквы. Имя придумывать я не собираюсь, мне кажется, что Будильник достойное имя не только для часов.

– Глумк, – будильник, как всегда, был лаконичен.

Я пожал плечами и принялся доедать свою кашу.

Вот так мы и жили на краю земли в большом, ставшем уютным доме. По вечерам я просиживал у летней печки, подкладывая в неё сосновые шишки, а Будильник всегда стоял на самодельном одноногом столе. Иногда я ему что-нибудь рассказывал, хотя нередко мы молча сидели и смотрели на небо. На открытом воздухе практически не было слышно хода Будильника, и лишь когда я вносил его в дом, то комнаты наполнялись неторопливым перестуком его механизма.

Как-то раз, в один из вечеров, к нам к пожаловал ёжик, колючий, домовитый. Он по-хозяйски обнюхал бревно, не спеша подошёл к кирпичной печной кладке, посопел и ушёл в темнеющую крапиву. На следующий вечер я поставил рядом с печкой жестяное блюдце и наполнил его разведённым сгущённым молоком. И точно в то же самое время ёжик вновь появился, прошёлся своим известным маршрутом, пока не уткнулся носом в чашку с молоком. Он посопел немного, затем тихо принялся лакать.

Мой Будильник как-то странно отнёсся к появлению нового дворового жильца. В его часовой механической утробе что-то булькнуло, он замедлил ход и, как мне показалось, прислушался к сопению ёжика. А когда я достал имбирное печенье в форме различных цифирек, то Будильник вообще замер на время и даже пару раз глумкнул, когда я выложил это лакомство перед ёжиком.

Эта ночь была полна посторонних звуков – механических, сиплых, перемежающихся со странным треском. Я спал беспокойно и к утру очень удивился, когда Будильник не пропел мне свою шестичасовую трель. А когда я подошёл к столу, где царствовал Будильник, то нашёл его в крайне унылом состоянии. Тот, как обычно, стоял на белой скатерти, но стрелка показывала на унылую цифру пять, хотя было уже далеко за восемь, а в утробе Будильника происходило некое перезвякивание и перестукивание. Вокруг были разбросаны бумаги, и даже один листок был изрядно порван. Я был обескуражен и в смятении взял Будильник, потряс его немного и спросил:

– Ты что же, приятель, никак заболел? Может, тебя смазать?

На что Будильник издал пару своих глумков, но как-то обречённо и хрипло.

Весь день прошёл в суете, но тревога, которую я испытал утром, не проходила. Я понимал: что-то произошло, но осознать происходящее не мог. Вечером я, как обычно, вынес Будильник, поставил на стол и попытался его разговорить, но, что бы я ни делал, его ответного глумка так и не услышал.