Текст книги "Друид. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 49 страниц)

Глава 13

Лодка шла медленно против слабого встречного тока, у самого берега, где нас было не заметно в зарослях камыша. Левачёв грёб равномерно, и было видно, что парень никогда раньше не сидел на вёслах, но упрямства в нём было не занимать – быстро освоился.

В камышах кто‑то один раз крякнул, потом замолчал.

Марина сняла с себя куртку и накрыла Костю. Тот уснул почти сразу, как только мы отплыли от мостка. Левачёв один раз обернулся на него, потом снова взялся за вёсла.

Я сидел в центре лодки, но лицо у меня было повёрнуто к старику. А тот сидел, смотрел в чёрную воду под бортом и собирался с духом.

– Говорите, Павел Демьянович, – сказал я. – Ни к чему тянуть резину, раз уж начали.

Старик тяжело вздохнул. И заговорил, продолжая смотреть в тёмную воду, а не на меня.

– Два с половиной года назад, – начал он, – Озёров послал меня к твоему отцу с небольшой экспедицией. Нас было трое: два агронома, один из которых ещё слабеньким магом земли был, и я. Сам должен был травы смотреть, они – почвы. Причём мы должны были разведывать тайно, чтобы батюшка твой покойный не прознал.

Он облизнул сухие губы.

Левачёв на вёслах чуть замедлился. Я заметил, что все внимательно слушают, но не стал останавливать старика. Навряд ли он скажет что‑то такое, что сможет мне навредить. Павел Демьянович – человек умный и рассудительный, сам всё прекрасно понимает.

– Ходили мы три дня, – продолжил старик. – Я по своим делам – травы смотрел, мох, ягоды. Агрономы – по своим задачам. Нашли мы на третий день один приточек малый. Я рукой ту воду зачерпнул, лизнул – и у меня, старика, в ту минуту по позвоночнику прошлась горячая волна. Слабость и боль в суставах вмиг сняло. Я такую воду в жизни не пил. Только сегодня ещё раз попробовал…

Он наконец поднял глаза. В них отражались только камыши и серое небо.

– И я, сынок, всё записал. Всё, как есть. Я же не знал, для чего сведения собираются. Думал, что для научного архива, что граф просто хочет узнать обстановку на соседних землях. И я написал, что трава здесь крепче ярославской в полтора‑два раза. Что срубленное у вас дерево держит ману лет двадцать, по моим предположениям. Что вода из того приточка чистит кровь и обладает целебными свойствами. Что ягода здешняя, если её сушить правильно, держит свойства не один год. Я составил подробный отчёт. Честный. Агрономы свой написали – тоже честный. И мы отдали всё это Озёрову.

Я медленно кивнул.

– А потом, сынок, я про эту экспедицию и позабыл. Моё дело было только собрать сведения и сдать. Что там граф с бумагами делает – не моего ума дело. Прошло месяца три. И к графу наведался с визитом один из ваших соседей‑баронов.

– Шатунов? – догадался я.

– Он самый. Я их разговор случайно услышал через стенку, пока ждал одного пациента на осмотр. Речь шла о твоём отце. Они его между собой «пропойца» называли. Не очень уважительно. Озёров говорил Шатунову, что, мол, ждать осталось недолго, природа сама своё возьмёт. А Шатунов сказал: «Природа, Константин Ильич, штука медленная. У меня есть способы ускорить природу». Озёров рассмеялся. И сказал: «Не нужно пока. Если само не сложится за полгода – тогда поговорим».

Я смотрел ему в лицо и чувствовал, как у меня в висках начинает медленно стучать.

– Отец мой умер совсем недавно, – сказал я.

– Несколько месяцев назад, – подтвердил старик. – И Шатунов в те недели жил у Озёрова. Жил три недели, а уехал с довольной рожей. Я его в коридоре встретил – он меня узнал, кивнул, а глаза у него были такие… – Павел Демьянович покачал головой. – Я целитель, сынок. По глазам кое‑что читаю. У него во взгляде в тот день всё было написано. Но других доказательств нет у меня.

Я молчал. Река нас несла, и Левачёв больше не грёб – просто держал вёсла в уключинах.

Шатунов. В моей картине мира этот человек уже занимал отдельное место – мы с ним столкнулись, дело дошло до дуэли, проникновения на его земли для ремонта печати. И теперь он находится в одной из психиатрических больниц, а вопрос с управлением его землями не решён.

Знал бы раньше, что есть такие подозрения, то ни за что бы не оставил его в живых. Впрочем… ещё представится возможность закончить начатое, ведь рано или поздно он выйдет из клиники.

Но новая информация меняла не врага, а лишь его мотив. Видимо, изначально они с Озёровым планировали как‑то поделить моё баронство, а потому и хороший повод для вражды нашёлся в виде сбежавшей Лизы.

А сам граф захотел эти земли, потому что узнал: на ней растёт то, чего нет нигде больше. Что вода её стоит больше, чем даёт губернская ярмарка за хороший год.

И знал он это потому, что Павел Демьянович добросовестно и честно написал ему отчёт. А Озёров прочитал и увидел не науку, а золотую жилу, за которую не грех и пролить чужую кровь.

– Я не знал, – тихо повторил старик. – Сынок, я честное слово даю, что не знал, для чего он это собирает. Думал – интерес научный. У него в усадьбе целая библиотека, он любил собирать такие вещи. А потом, уже позже, я стал замечать всякое. Что карты моей экспедиции у него на столе. Что пометки на них появляются, написанные чужой рукой. Что к нему приезжают люди и он с ними часами сидит в кабинете, а после их отъезда пометок становится больше. Я к тому времени уже всё понял. Но было поздно. И когда он меня в последний месяц отправил к Чернову, я понял, что меня он больше в живых видеть не хочет. Знаю слишком много…

Он замолчал.

Я же долго смотрел в воду. В ней отражалась яркая луна. Река несла нас плавно, без суеты.

То, что Озёров хочет мою землю, я знал давно. Видел, что это не соседская вражда и не старая обида.

Я с этим уже свыкся, и у меня на это был свой план – дожать, измотать, сделать так, чтобы вести войну со мной стало графу дороже, чем стоил бы выигрыш. В моём прошлом мире я так выходил из трёх или четырёх рейдерских историй. Правило простое: нельзя победить того, кто богаче и влиятельнее. Можно сделать так, чтобы он потерял аппетит.

А теперь этот расчёт летел в воду вместе с камышами, мимо которых мы проплывали.

Потому что если Озёрову нужна не соседская территория, а моё месторождение живой магии, дающее жизнь всему лесу, то никакой аппетит он не потеряет.

За такое воюют по‑настоящему: поколениями, закапывая собственных людей и чужих, покупая министров и магов. В моём мире так велись войны за нефть.

Я медленно выдохнул.

Всё вставало на свои места. Старик замолчал, потому что сказал всё, что хотел, и теперь ждал от меня приговора. Он имел право ждать, но у меня для него не было приговора.

– Павел Демьянович, – начал я.

Он поднял голову.

– Перестаньте себя хоронить. Вы отчёт написали честный, потому что вам никто не сказал, для кого он. Если бы вы писали по‑другому, то не были бы целителем, а были бы шарлатаном. И я бы сейчас сидел в лодке с другим человеком, – тихо продолжал я. – Ваш отчёт прочитал Озёров, и тот сам увидел в нём наживу. Это не ваш грех, а его. Вы исполнитель, не заказчик. Решение о войне с моим отцом и со мной принимали не вы. Вы здесь сейчас потому, что у вас есть дочь, и ради неё вы отказались мешать последние два ингредиента в той дряни, которой он хотел меня свалить. Этого мне достаточно.

Он всхлипнул. Один раз. Я отвернулся, чтобы ему было легче.

Левачёв снова взялся за вёсла. Камыш зашуршал. А где‑то вдалеке, за горизонтом, уже показались первые рассветные лучи.

– Здесь остановимся, – сказал я тихо. – Дальше идём пешком.

– Через лес? – уточнил Левачёв.

– Да, так быстрее всего.

Он кивнул и повёл лодку к пологому берегу.

Мы высадились в месте, где старый ивняк спускался к воде и земля пахла сырым мхом. Я вытащил старика на руках – он уже еле держался, вода источника почти израсходовалась.

Марина разбудила Костю, и тот посмотрел на меня мутно, не сразу сообразив, где он и кто я. Левачёв затолкал лодку обратно в камыш, чтобы её не нашли с берега. Больше она нам не нужна.

– Идём так, – сказал я. – Костя рядом с Мариной, пока сможет, а если не сможет, то я помогу ему идти. Павел Демьянович, идёте рядом со мной, я вас поддержу в случае чего. Левачёв, ты идёшь сзади и смотришь, чтобы никто не отстал. Если устанете – говорите. Лучше лишний раз сядем, чем эта дорога будет стоить нам всем здоровья.

Мы выдвинулись в лес. И достаточно быстро нашли звериную тропу, которая вела в нужном направлении.

Сначала было тяжело. Старик оседал всем телом, я его тянул за собой.

Лес подходил к самой кромке берега. Сначала – ивы, потом – ольха, дальше уже пошли сосны, и я понял, что мы уже перешли невидимую черту. Всей душой почувствовал, что земля под ногами стала своей. У меня впервые за ночь насытились магические каналы. Лес меня узнал.

И повёл самой короткой дорогой. Показал образ: овражек с ручьём, там удобный переход. Мы пошли туда. Дальше обнаружил в полуверсте впереди двух волков, сидевших на пригорке и смотревших в нашу сторону. Я через разведчика им коротко показал образ: «свои, не трогайте», и волки легли в траву и отвернулись.

Лес не говорил со мной голосом, а показывал маленькие картинки через глаза моих лазутчиков. Этого хватало.

На первом привале я посадил старика на пень. Левачёв плюхнулся на землю и вытянул ноги. Марина положила Костю головой себе на колени и стала гладить его по волосам, а парень совсем не возражал.

Старик сначала тяжело дышал минут пять, с хрипом на вдохе. Потом хрип утих. И тут он вдруг повернул голову, прищурился и протянул руку куда‑то в сторону корней ближайшей старой сосны.

– Сынок. Подожди‑ка. Дай руку, – сказал он.

Я присел рядом. Он пальцем, дрожащим и медленным, отвёл в сторону высокую траву. Под ней, в самом низу, у корней рос невзрачный кустик – серо‑зелёный, со стеблями не выше моей ладони, с крохотными красноватыми листьями у основания. Я бы прошёл мимо и не заметил.

– Видишь? – сказал он тихо.

– Вижу. И что это? – этого растения в справочниках не встречал.

– Это, сынок, называется пустоцвет болотный. Слыхал?

– Нет.

– И не должен был. Его в справочниках пишут с пометкой «утрачен». В европейской части империи последний достоверный сбор был при Петре Первом. Ему нужна почва, которая хранит старую магию. Я за свою жизнь видел его один раз, в Пермской губернии, в заповедном боре, и то не дали сорвать. А у тебя вот он, под сосной. Разрешишь – возьму немного. Пригодится. Корень не трону, только надземную часть.

– Берите сколько нужно, – разрешил я.

– Мне три стебля достаточно, – он аккуратно, двумя пальцами отщипнул их и положил в нагрудный карман рубахи. Движение было такое же, каким целитель закрывает глаза умершему: уважительное и профессиональное.

Потом он разогнулся – с трудом, придерживаясь за пень, – посмотрел на меня снизу вверх и сказал:

– Сынок. Ты понимаешь, на чём живёшь? У тебя в траве под сапогом лежит то, за что петербургские маги друг другу глотки бы перегрызли.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Это тебе не просто усадьба с золотой жилой. Это… – он поискал слово, – это сад. Особый. На таких садах империи стоят. Из‑за которых, как показывает история, они со временем и рушатся.

Я кивнул. Смотрел на траву у его ног и думал о том, что за одну остановку старый целитель нашёл то, чего в Российской империи, может быть, не видели двести лет. И что у меня таких остановок будет ещё много. И что Павел Демьянович мне теперь нужен не меньше, чем его дочь – а может, и больше. Лизу я держу при себе. А вот человека, который займётся чисто сбором и разведением трав, у меня нет.

С этими мыслями я встал.

– Двинулись. Ещё часа два, и будем дома, – сказал я, и все неохотно поднялись.

Мы пошли дальше. Через полчаса пришлось остановиться ещё раз – Костя обмяк совсем, и мы с Мариной переложили его на меня. Я пристроил его себе на спину, он свесил руки.

Левачёв в этот раз, когда мы сели на поваленное дерево, сказал:

– Барон. А всё это… ну, про деревья в таверне… про ваши способности… – он сглотнул.

– Хочешь в статье написать?

– Не могу не написать. Ваша магия очень редкая, и…

– Пиши, но перед публикацией отправишь мне почитать. Удостоверюсь, что там нет ничего лишнего.

Вернее, того, что могло бы навредить мне или моим землять, дать врагам зацепку.

– Хорошо, – слегка улыбнулся Игорь. – И спасибо… за всё.

Я кивнул. А через пару секунд с помощью разведчика Ярины увидел картинку с тракта и понял, что разговор про условия публикации придётся отложить.

Граф ехал, как и планировал. Только вот выдвинулся позже, чем обещал в своём разговоре с Черновым.

Его машина ехала по разбитому просёлку медленно, на малом ходу, и до границы моей земли оставалось вёрст десять. Я сел на валежник, прикрыл глаза, потянулся через третьего разведчика – того, что был не в лесу, а ещё со вчерашнего вечера притаился на крыле Озёровской машины. Увидел, что сам граф в салоне, на заднем сиденье, один. Рядом с водителем – маг в сером сюртуке. Сзади на жёсткой скамье расположилась уже знакомая пара магов. Четвёртого нет, значит, остался у Чернова. Все молчат.

– Отойду на пять минут, – сказал я группе, не открывая глаз. – Сидите тихо.

Ответом стали лишь усталые кивки.

Я открыл глаза, поднялся, отошёл на десять шагов к старому буку с шершавой корой, прижал к нему обе ладони.

Лес отозвался так же устало, как я сам. Отправил ему всего одну картинку: по тракту едет машина и маги. Нужно, чтобы машина не смогла проехать через границу моих земель.

Бук под ладонями вздрогнул. Потом откликнулся – коротко, без лишних слов, как откликается солдат, услышавший команду от офицера. От бука дрожь пошла к дубам. От дубов ещё дальше, к соснам, растущим вдоль тракта.

Я стоял и слушал, как по моему лесу бежит тихая общая мысль. Она была простая: “закрыть проход”.

Минут через семь я почувствовал, что гать закрыта. Деревья легли корнями на дорогу и преградили путь для машины. Возле дороги они тоже встали достаточно плотно, чтобы объехать было невозможно.

Я убрал ладони. Бук тихо скрипнул – благодарно или прощаясь, не разобрал.

Вернулся к группе, сел на валежник, снова закрыл глаза. Через разведчика на крыле машины я увидел, как за поворотом тракта вырастает стена. Будто кто‑то в ускоренной съёмке выкладывал поперёк дороги огромный бревенчатый забор, только брёвна были живые и с листьями. Сосны ложились одна за другой, цепляясь корнями за корни соседок.

Машина встала рядом с завалом.

Граф не сразу вышел. Сидел ещё полминуты, смотрел в окно. Потом открыл дверь и спустился на тракт. Поправил пальто. Пошёл вперёд медленно, заложив руки за спину.

Остановился у самой стены, посмотрел на неё снизу вверх – а она была выше машины раза в два. Пощупал воздух перед собой ладонью, будто проверял, не мираж ли она.

Маги из машины тоже вылезли. Подошли. Один, повыше и поплечистей, встал рядом с графом.

– Это… он, ваше сиятельство? – спросил тихо.

Озёров не ответил сразу. Смотрел на стену. Лицо у него было спокойное, без злости, без удивления. Как будто он читал письмо, которое уже заранее знал наизусть.

– Он, Александр Игоревич, – произнёс он наконец. – Значит, Пётр был прав. Дубровский жив. И в здравии, раз создал такое.

– Попробовать пробить? – сказал маг. – Я бы огнём снёс в два подхода, ваше сиятельство. Хорошая сосна, смолистая, займётся со второго раза.

– Не получится, – Озёров качнул головой. – Снесёшь первый ряд – лес за ним создаст второй. Там у него таких рядов десять будет.

Другой маг, пониже, нервно сказал:

– А если в обход, полем? Послать двоих пешком, глянуть?

Озёров процедил сквозь зубы:

– В обход чего? Лес вокруг. И он нас не впускает. Пока барон на своей земле, мы здесь бессильны.

Первый маг быстро огляделся, как будто ожидал увидеть меня в кустах.

– Ваше сиятельство… Что же, отступаем?

– Разворачиваемся, – поправил Озёров. – Мы не отступаем. Мы возвращаемся. Поедем к Чернову и узнаем, почему этот Дубровский ещё жив.

Граф ещё раз посмотрел на стену. Затем вернулся в машину, и они с магами ухали. А я, довольный таким результатом, вернулся к своей группе.

– Озёров приехал, – сказал я. – И так же быстро уехал.

– А Чернов что? – тихо спросил старик.

– Сомневаюсь, что их союз с графом будет таким же долговечным, как у Шатунова, – усмехнулся я. – Он облажался дважды, а граф должен быть настоящим глупцом, чтобы давать ему третий шанс.

Старик коротко усмехнулся.

– Собака графская без хозяина. Бывает двух видов: или волк, или падаль. Пётр Алексеевич, я думаю, побегает волком недели две, а потом определится.

– Вставайте, – сказал я. – Идём дальше.

Мы поднялись и пошли. Ноги у всех гудели, но в группе стало тише и как будто ровнее. Все чувствовали одно и то же: первая атака отбита.

Лес расступился, когда солнце было уже над нашими головами, примерно часов в десять утра.

Мы вышли из рощи на опушку и увидели крышу поместья, дымок из кухонной трубы и тот самый каменный забор, у которого я размышлял, как же здесь всё запущено – и как всё это теперь восстанавливать.

На заборе сидела Ярина. Босая. В одной рубахе поверх тёмного сарафана, с распущенными волосами.

Рядом с ней на траве, как два верных пса, стояли её чемоданы. И сейчас, в этом утреннем свете, разглядел их как следует.

Чемоданы были приоткрыты. И на этот раз внутри лежали не платья. Там, аккуратными связками и отдельными охапками, находилась всякая всячина: прутья от молодой рябины, куски старой дубовой коры, вязки ивовой лозы, несколько мелких деревянных брусочков, уже обструганных, и ещё какие‑то предметы, названия которым я с ходу не подобрал.

Однако всё‑таки в одном из чемоданов я заметил цветное платье – одно. Маскировка, должно быть. В остальном – живой строительный материал, назначение которого было ведомо лишь самой девушке.

Ярина заметила нас и спрыгнула с забора, побежала нам навстречу – босиком по росистой траве, которая под её пятками смыкалась, будто радуясь.

– Дубровский! Ты живой! А я Ярославу говорила: если ты через сутки не явишься, я сама пойду и хвост Чернову подпалю!

– С тебя станется, – хмыкнул я. – Зови Лизу и Степана – нам всем горячего надо.

Она убежала к дому, крича на бегу: «Лизааа! Степаааан! Вернулись!» – и её волосы позади развевались, как знамя.

Я стоял и смотрел ей вслед. И тут в воздухе учуял сначала запах травы, а затем – отчётливую, знакомую перегарную вонь. Не стал поворачиваться. Уже знал, кто это.

– Ну что, Севка, – сказал Валерьян откуда‑то из‑за моего правого плеча. – В нашем полку прибыло. Старик – раз. Студенты твои, я так понял, тоже не торопятся в Саратов – два. Плюс эта друидка приехала со своими чемоданами, а там у неё целая кладовка. Такими темпами поместье расширять придётся. Флигель пристраивать!

Я медленно повернул голову. Валерьян витал рядом, полупрозрачный, и смотрел на меня с тем выражением, какое у него появлялось, когда он собирался дать совет и уже заранее знал, что ему не последуют.

– Флигель, говоришь, пристраивать… – задумчиво сказал я.

– Пристраивать, пристраивать. На тебя спрос пошёл, Сева. Ты теперь в моде, – усмехнулся призрак.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Тогда, деда, для начала отдам под жилые комнаты твою библиотеку. Там у тебя помещение пустует, только пыль собирает. А книги можно и в кладовку.

Мне показалось, что Валерьян на секунду стал материальным. От возмущения.

– Не смей! – сказал он. – Не смей, щенок! Я эту библиотеку собирал сорок лет! Да её купец Воейков, стоя на коленях передо мной, умолял продать! Да я там одну книгу из‑под земли в Пскове достал – в буквальном смысле из‑под земли, у старого монастыря! Не смей! Я тебе, Севка, если ты хоть одну книгу оттуда…

Он осёкся. Посмотрел на меня внимательно. Увидел, что я смотрю на него без всякого волнения, с тем ровным любопытством, с которым смотрят на человека, угодившего в аккуратно расставленную ловушку. И до него дошло!

– Ах ты ж… – сказал он. – Ах ты ж, паскудник!

– Дед.

– Издеваешься, значит. Над родным дедом. Над стариком! – делано возмущался он.

– Дед, ты призрак. У тебя возраста нет.

– У меня достоинство есть!

– Тогда не подставляйся, – усмехнулся я.

Валерьян вспучился, как пар над чайником – и исчез. Но запах остался. Перегарная нота так и повисла над забором, плотная, будто кто‑то рядом только что плеснул на траву из фляжки.

Я позвал всех в дом. И в этот момент Лиза вышла на крыльцо.

На ней был её рабочий халат – белый, с закатанными рукавами. Волосы она собрала кое‑как, наспех.

Она остановилась на верхней ступеньке. Увидела нашу группу, а затем – своего отца.

И замерла.

Я аккуратно снял Костю со спины, посадил его на траву и сделал шаг назад. Освобождал место. Это был их личный разговор.

Павел Демьянович стоял посреди двора, опираясь на палку, которую ему Левачёв выстругал на привале. Он смотрел на свою дочь. Лиза смотрела на отца. Секунду, две, три…

Потом старик сказал одно только слово:

– Лизонька.

У неё вывалилась из рук тряпка. И она, не помня себя, рванула с крыльца.

Девушка с разбега врезалась отцу в грудь и выбила палку из рук отца.

Я же поймал старика под локоть, чтобы он не рухнул вместе с дочерью. Он обхватил её руками. Лиза всхлипывала ему в рубаху.

Павел Демьянович гладил её по волосам своей худой, морщинистой рукой. Рукой, которая сутки назад казалась мне мёртвой.

Не говорил ничего. И она не говорила. Им не нужны были слова.

Я простоял так сколько нужно было. Потом, когда почувствовал, что старик уже твёрже держится на ногах, тихо отстранился и отошёл на два шага в сторону. И смотрел на эту пару с улыбкой.

А затем повернулся к студентам:

– Господа учёные. В поместье останетесь, чтобы отдохнуть? – сегодня у меня было хорошее настроение и уже не хотелось их прогонять, как планировал раньше, до всего произошедшего.

Левачёв, щурясь, ответил:

– Барон. У нас… – он замялся. – У нас по практике сроки горят. До конца всего дней пять. Мы бы хотели… – он снова замолчал, не зная, как сформулировать.

Я помог:

– Хотите остаться в лагере ещё на несколько дней.

– Да, – быстро сказал Левачёв. – Если вы не против. У нас очень много замеров. Нам бы ещё пройтись по опушке, по ручью, у вас там есть один склон с интересной аномалией – он осёкся, покосился на Марину и на Костю. – Если вы позволите… – он перевёл взгляд на меня.

Я понял этот взгляд сразу: Левачёв таким намёком спрашивал меня про диск. Про тот самый прибор, который он привёз и о которым у нас был отдельный ночной разговор. Про нашу беседу Марина и Костя не знали и не должны были знать.

Я посмотрел на него в ответ. Покачал головой, что означало: диск до их отъезда я не отдам.

Левачёв меня понял. Кивнул, закончил мысль по‑другому:

– … если позволите, мы бы хотели спокойно поработать оставшееся время.

– Оставайтесь, – кивнул я. – Исследуйте. Пишите свои работы. Условия остаются прежними.

Марина переглянулась с Левачёвым, с Костей. Лица у всех троих стали благодарные.

– Спасибо, барон, – сказала Марина за всех.

– Идите. Степан скоро будет, принесёт вам еды в лагерь, раз в поместье не хотите.

Они пошли в сторону опушки – Марина подставила Косте плечо, Левачёв пошёл рядом. Я посмотрел им вслед, потом повернулся к Лизе и старику.

Они уже отлипли друг от друга, но она крепко держала его за рукав, точно боялась, что если она отпустит, то отец растворится.

– Идёмте в дом, – тихо позвал я. – Лиза, покажи отцу гостевую комнату. Ему надо отдохнуть после всех приключений.

– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от отца.

Я вошёл в дом первым. Степан уже стоял на кухне, в фартуке, с мукой на руках, и лицо у него было такое, как будто ему к именинам наконец‑то принесли пирог.

– Барин! Думал, уже не вернётесь…

– А разве я давал повод сомневаться?

– Нет, но за вас же всегда боязно.

Приятно, что он переживает.

– Ужин вечером организую, барин. Всем нашим. В честь такого события, – он перевёл взгляд на Лизу и её отца.

– Студентов не зови – они сами отказались. У них, говорят, работа.

– Отказались?

– Сказали, им ещё несколько дней поработать нужно. Торопятся. Отнесёшь им в лагерь отдельно.

– Понял, барин. Понял. Тогда я стол на своих и накрою.

– Хорошо.

Он закивал, и я пошёл наверх, в свою комнату. Под ногами скрипели ступеньки – знакомые, каждая со своим “голосом”.

Я вошёл к себе, снял сапоги, стянул через голову рубаху, лёг прямо поверх одеяла.

Спал я до позднего дня. Проснулся от того, что в комнате запахло чаем и мёдом. Рядом с кроватью стояла чашка. Степан – беззвучный, как всегда – уже ушёл.

Я встал, умылся, надел чистую рубаху. В окно увидел: солнце уже низко, по двору растёкся тот медовый оттенок раннего вечера, который я в этом мире любил всем сердцем.

У ворот Виктор и Слава разговаривали о чём‑то с Архипом. Ярослав сидел на крыльце и чистил какую‑то палку – не то для разделки, не то для рогатины. Ярина сидела рядом на перилах, болтала ногой.

Я спустился на первый этаж.

Степан в столовой уже накрывал. Жаркое стояло и дымилось в большом глиняном горшке. Пироги – три вида, с капустой, с рыбой и с яблоками. Мёд в горшочке. Варенье – три баночки, я знал про них: стояли у него в кладовой на полке “для гостей”. Яблочный сок в большой глиняной бутыли.

– Степан, – сказал я. – Ты перестарался.

– Барин, позвольте мне сегодня перестараться. Мне это сегодня нужно!

Я посмотрел на него и кивнул. И усадил его рядом с собой силой, когда он попытался встать в угол с полотенцем.

– Ты тоже садись.

– Барин, я…

– Садись.

Он сел. Но полотенце на коленях разложил на всякий случай – чтобы сразу встать, если надо будет бежать за добавкой.

Но так я хотел ему показать, что он тоже член нашей небольшой “семьи”.

Постепенно подошли остальные.

Лиза вошла, ведя за собой отца. Старик переоделся в чистую белую рубаху и льняные штаны – я догадался, что это Степан где‑то раскопал мой старый комплект, который старику был явно великоват. Но Павла Демьяновича это совершенно не портило. Наоборот, в чистой рубахе и причёсанный, он казался человеком вполне благородного облика – худой, с умными тёмными глазами.

Лиза усадила его рядом с собой.

Пришли Ярина с Ярославом. Девушка была в платье, которое у неё никогда не видел: тёмно‑зелёное, простого кроя, но на ней оно смотрелось так, словно его шила лесная мастерица специально под её плечи. Ярослав – в рубахе, заправленной в штаны, гладко причёсанный, всё ещё смотрящий на мир с тем лёгким недоверием, с которым смотрит человек, у которого совсем недавно было другое тело.

Виктор и Слава зашли вместе – оба в охотничьих куртках.

Архип вошёл последним, уже с бумагами под мышкой, и я понял, что он собирается о чём‑то доложить.

– Архип. Сначала поешь, – кивнул я на его место.

– Всеволод Сергеевич, позвольте! Я вкратце – потом забуду!

– Вкратце – можно.

Он положил бумаги на край стола, прокашлялся.

– Горенков, как вы и просили, объявления в газетах разместил. И в волгинской, и в саратовской, и в самарской. За сегодняшний день на телефон поступило двадцать два звонка. Люди спрашивают, когда будет отбор. Я всем говорил – перезванивайте завтра, подтвердим дату.

Я кивнул.

– Назначаем отбор через три дня, – распорядился я. – В полдень. У ворот поместья. Степан, ты на телефоне – на звонки отвечаешь: через три дня, в полдень, у ворот. Пусть являются сами, на своих двоих. Архип, к завтрашнему утру подготовь перечень требований: возраст – не моложе двадцати, не старше тридцати пяти; опыт службы или охоты обязателен; умение стрелять – обязательно; собственное оружие приветствуется. Виктор, ты и Слава будете отбирать вместе со мной. Мне нужно шесть человек. Лучше шесть толковых, чем десять посредственных.

– Принято, барон, – кивнул Виктор. – Только, Всеволод Сергеевич, разрешите одно условие добавить: чтобы на службе не выпивали. У меня в своё время был один егерь, так его историю вспоминать противно, а забыть не могу.

Слава при слове “выпивали” Слава демонстративно отвернулся к окну и стал разглядывать подоконник. Будто его вообще не касается.

– Условие принято, – сказал я. – Слава, и тебя касается.

– Угу, – буркнул Слава. – Я же на работе не пью, барон. Только после.

Степан тем временем разливал сок. Жаркое он поставил ближе к Ярославу, и Ярина тут же взяла у бывшего змея тарелку и стала накладывать ему первой. Ярослав смотрел на это с покорностью человека, которому уже объяснили, что бессмысленно сопротивляться.

– Ярина. Не надо, – попробовал сказать Ярослав, когда она полезла ему в тарелку с миской квашеной капусты.

– Ешь. Это полезно! – строго заявила она.

– Я. Не ем. Кислое.

– Ешь, я сказала. Со всеми, – она начала пародировать его манеру говорить.

– Я. Не корова. Не хочу кислое, – заявил он тоном обиженного ребёнка.

– А кто же ты тогда? – Ярина поставила миску и подбоченилась. – Коровы кислое едят. Козы едят. Лошади едят. Ты, Ярослав, кто тогда? Змея, что ли?

Ярослав подумал секунду, две, три. А потом ровно, без выражения, сказал:

– Был. Змеем.

Ярина застыла с вилкой в воздухе. А потом расхохоталась. Так, что её плечи подрагивали, а в глазах выступили слёзы.

– Тогда ешь, – сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Змеи всё едят. Они самые всеядные твари на свете. Сейчас наложу от души.

И наложила. Целую горку. Ярослав посмотрел на неё с лицом мученика, но покорно взялся за вилку.

За столом смеялись все. Даже Лиза, которая с начала ужина улыбалась только уголком рта и всё держалась за рукав отца.

Я смотрел на Ярину, наливающую Ярославу третий половник соуса к его капусте, и на самого бывшего Полоза, медленно и несчастно эту капусту жующего, и осознал одну простую вещь. Эти двое друг друга точно нашли. Она его воспитывает, он ей подыгрывает, и оба делают вид, что никто из них ничего такого не замечает. Пусть. Мне в доме нужны живые люди.

Павел Демьянович пил чай. Почти не ел – положил себе немножко картошки, куриную ножку и краешек пирога – но был весел и всё оглядывал стол, как будто запоминал, что стоит попробовать потом.

Потом он всё‑таки встал.

– Господа. Позвольте старому калеке произнести речь.

Все затихли. Степан даже свою ложку положил на край тарелки.

– Я в этом доме первый день, – начал Павел Демьянович, – и ещё не знаю, кто из вас кто. Я запомню все имена, но завтра!

По столовой пронеслись легкие смешки после этой фразы. И даже сам Павел Демьянович улыбнулся.

Затем продолжил уже серьёзно:

– А сегодня я хочу сказать одно. Вот этот молодой человек, – он кивнул в мою сторону, – вчера ночью полез на территорию барона Чернова, в самое его логово, чтобы вытащить меня оттуда. Он не обязан был этого делать. Просто пошёл по своим причинам. Но в итоге я сижу сейчас здесь, с вами, и ем вкусную еду, а не лежу во флигеле, уткнувшись носом в солому. За это я его благодарю.

Он сделал паузу. Выдохнул.

– Но больше всего я ему благодарен за другое. За то, что все эти месяцы в его доме, под его крышей, на его довольствии жила моя дочь. Я думал, что больше не увижу её. А она, оказывается, просто нашла себе место лучше моего. За это – низкий поклон.