Текст книги "Власовщина. РОА: белые пятна."
Автор книги: Виктор Филатов
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)
«все принципиальные вопросы в основном заранее согласовывались с Генштабом и Ставкой. Это дало нам возможность представить на решение Верховного Главнокомандования детально разработанный план».
26 марта 1945 года последний эшелон Первой власовской дивизии прибыл на станцию Либерозе, что в 30 километрах от линии фронта в полосе 1-го Белорусского фронта, командовал которым маршал Жуков. Разгрузившись, дивизия начнет выдвижение в сторону линии фронта, там на расстоянии 10-12 километров она начнет окапываться. Именно в этот момент маршал Жуков прибудет с фронта в Москву к Сталину с «детально разработанным планом» Берлинской операции.
"Поздно вечером того же дня И. В. Сталин вызвал меня к себе в кремлевский кабинет, – пишет Жуков. – Он был один. Только что закончилось совещание с членами Государственного Комитета Обороны.
Молча протянув руку, он, как всегда, будто продолжая недавно прерванный разговор, сказал:
– Немецкий фронт на западе окончательно рухнул, и, видимо, гитлеровцы не хотят принимать меры, чтобы остановить про -движение союзных войск. Между тем на всех важнейших направлениях против нас они усиливают свои группировки, вот карта, смотрите последние данные о немецких войсках.
Раскурив трубку. Верховный продолжал:
– Думаю, что драка предстоит серьезная…
Потом он спросил, как я расцениваю противника на берлинском направлении.
Достав свою фронтовую разведывательную карту, я положил ее перед Верховным. И.В. Сталин стал внимательно рассматривать всю оперативно-стратегическую группировку немецких войск на берлинском стратегическом направлении".
«Внимательно» всматриваясь в карту, видел ли Сталин на ней участок фронта, на котором в этот самый момент Первая власовская дивизия зарывалась в землю, а ее командир уже передавал в Центр первые разведданные в полосе 9-й немецкой армии генерал-полковника Буссе? Несомненно, видел и знал, иначе бы через минуту-другую, выслушав доклад Жукова [215]215
[215] 1-й Белорусский фронт может начать наступление не позже чем через две недели. 1-й Украинский фронт, видимо, также будет готов к этому сроку. 2-й Белорусский фронт, по всем данным, задержится с окончательной ликвидацией противника в районе Данцига и Гдыни до середины апреля и не сможет начать наступление с Одера одновременно с 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами
[Закрыть], Сталин бы не сказал:
«– Ну что ж, придется начать операцию, не ожидая действий фронта Рокоссовского. Если он и запоздает на несколько дней – не беда».
Целый фронт из трех фронтов не готов наступать на Берлин, а Сталин говорит – «не беда»! Почему? Потому что Первая власовская дивизия располагалась не в полосе наступления 2-го Белорусского фронта, а в полосе наступления 1-го Украинского фронта, который был готов наступать. Оттягивать наступление более чем на «две недели» для власовской дивизии означало полное уничтожение – за это время немцы начнут каждодневно бросать ее в бой и к началу генерального наступления 1-го Украинского фронта от дивизии ничего не останется. Жуков мог этого и не знать, но Сталин знал.
"Затем он (Сталин) подошел к письменному столу, перемешал какие-то бумаги и достал письмо.
– Вот, прочтите.
Письмо было от одного из иностранных доброжелателей. В нем сообщалось о закулисных переговорах гитлеровских агентов с официальными представителями союзников, из которых становилось ясно, что немцы предлагали союзникам прекратить борьбу против них, если они согласятся на сепаратный мир на любых условиях…
– Ну, что вы об этом скажете? – спросил Сталин. И, не дожидаясь ответа, тут же заметил: – Думаю, Рузвельт не порушит ялтинской договоренности, но вот Черчилль, этот может пойти на все…
1 апреля 1945 года в Ставке Верховного Главнокомандования был заслушан доклад А. И. Антонова об общем плане Берлинской операции…
Наступление на Берлин было решено начать 16 апреля, не дожидаясь действий 2-го Белорусского фронта…
В ночь на 2 апреля в Ставке в моем присутствии Верховный подписал директиву 1-му Белорусскому фронту о подготовке и проведении операции с целью овладеть Берлином и указание в течение 12-15 дней выйти на Эльбу.
Главный удар было решено нанести с кюстринского плацдарма силам, четырех общевойсковых и двух танковых армий. Последние предполагалось ввести в сражение после прорыва обороны противника в обход Берлина с севера и северо-востока".
Очень существенные изменения Сталин внес в план 3 апреля.
К тому же после 3 апреля Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение начать перегруппировку основных сил этого фронта [216]216
[216] 2-го Белорусского
[Закрыть] на Одер… не в связи ли с тем, что Буняченко в это самое время
«отправился на фронт. Он долго и внимательно осматривал позиции в полевой бинокль… При совещаниях в штабе генерала Буссе выяснилась изумительная согласованность его тактических взглядов с немцами…».
После всех этих последних уточнений и исправлений Сталина Жуков пишет:
«Выходило, что 1-й Белорусский фронт должен был в первые, наиболее напряженные дни наступать с открытым правым флангом, без оперативно-тактического взаимодействия с войсками 2-го Белорусского фронта».
Эти сетования были бы справедливы, а Сталин был бы достоин порицания за такую беспечность, если бы… если бы не было у Сталина, как говорится, в этом месте Первой власовской дивизии. Главный удар, по замыслу Сталина, Жуков должен был наносить «в первые, наиболее напряженные дни» именно по позициям, которые занимала Первая власовская дивизия. А затем, «прорвав» их, войска должны были развернуться левым флангом на север и идти по тылам всей немецкой группировки до самых Зееловских высот и брать эти высоты, оголяя, открывая беспрепятственный путь на Берлин остальным двум фронтам. Не зря ведь в последний момент – 1 апреля Сталин стер с карты разграничительную линию наступления фронтов на Берлин. Фланги 1-го Белорусского фронта оказывались при этом совсем не там, где их описывал в книге маршал Жуков… Правый фланг 1-го Белорусского фронта опирался бы на собственные тылы, а левый – на беспомощные и потому не опасные тылы немцев, по которым к тому же должна была пройти Первая власовская дивизия, тем самым прикрывая левый фланг 1-го Белорусского…
Пока же генерал Буняченко лобызался с командующим 9-й немецкой армией генералом Буссе, уверяя его в верности, любви и "одинаковости их тактических взглядов", Первая власовская дивизия старательно окапывалась, возводила вокруг себя оборонительные сооружения… На виду у немцев она готовилась умереть, но не пропустить танки Жукова в сторону Берлина. Гут! Оч-шень гут! И немцы стали потихоньку снимать свои части с участка фронта, на котором Первая власовская готовилась лечь костьми за Великого Фюрера, за Великий Рейх, снимать и перебрасывать на другие, более слабые участки фронта перед Берлином.
Так складывалось здесь, иначе – в других местах. Артемьев пишет:
«Во многих местах начали разоружать добровольческие части, а разоруженных солдат и офицеров водворять за проволоку в лагеря военнопленных. Кое-кому удалось бежать, и они, с трудом добравшись до Первой дивизии, рассказывали о происходящем. Начали приходить в дивизию люди и из некоторых казачьих частей, подтверждавшие, что в некоторых местах разоружаются и казаки. Обстановка складывалась так, что Первая дивизия должна была быть настороже и готовой ко всяким неожиданностям».
Почему? Что происходит? Какие события побудили немцев начать разоружать власовцев и «водворять за проволоку в лагеря»? Ведь идут бои, самые напряженные, решающие, в этих условиях только одни подозрения и предчувствия, что власовцы предадут, не могли заставить немцев пойти на разоружение и возвращение «добровольцев» в концлагеря. Было нечто конкретное. Артемьев об этом, к сожалению, ничего не сообщает. Однако это «нечто» мы можем представить сегодня пока только по аналогии с действиями Первой власовской дивизии, – видимо, другие, каждый на своем участке советско-германского фронта, сделали, делали то же, что и Первая власовская на своем…
Что делает Буняченко, со всех сторон получая информацию о разоружении власовцев? Он начинает проявлять бешеную активность в направлении демонстрации немцам своей преданности, демонстрации немцам своей жажды биться за немцев до последней капли крови, и не завтра или послезавтра, а прямо сейчас, сию минуту. Он мчится к генералу Буссе и просит, умоляет дать ему срочно какое-нибудь "боевое дело". Ему нужно продержаться на фронте, чтобы дивизию ни в коем случае не сняли с передовой. И вскорости Буняченко получает такое "боевое дело".
Дальше началось непонятное. Власовцы дружно пошли в атаку на Эркенгоф. Наши дружно отступили на… несколько сот метров. Как свидетельствует Артемьев,
«советские солдаты организованно отходили со своих позиций в хорошо оборудованные укрытия, почти не оказывая сопротивления наступающим».
Но вдруг по флангам наступавших почему-то ударили пулеметы. Власовцы залегли. Почему-то на виду у всех поглубже зарылись в землю.
«Командиры полков, от которых производилось наступление, выехали со своих командных пунктов в наступающие подразделения для личного ознакомления на месте боя», – сообщает Артемьев.
Солдаты, надежно окопавшись, лежали, офицеры, съехав со своих командных пунктов, подальше от немецких глаз, разбирались, почему их подчиненные бетоном залегли и никаким подъемным краном их невозможно поднять в атаку, – а время шло.
Оно неумолимо приближалось к 16 апреля – дате, назначенной Сталиным для всеобщего наступления на Берлин.
"По докладу командиров полков о безнадежности наступления генерал Буняченко приказал остановить наступление и прекратить попытки к дальнейшему продвижению. Доложив командующему 9-й армией обстановку, Буняченко получил краткий приказ:
"Наступление продолжать! Выбить противника из предмостного укрепления и во что бы то ни стало занять оборону по левому берегу излучины Одера!"
Приказ заканчивался:
«Вы сменяете немецкие части, стоящие в обороне на этом участке фронта!»…
Дальше началось еще более невероятное: Буняченко стал требовать к себе генерала Власова, но того почему-то никак не могли найти, он будто сквозь землю провалился. На совещании офицеров дивизии Буняченко объявил, что соединение выходит из подчинения немцев. Больше того, было объявлено, что не исключены бои с немецкими войсками. Готовились к боям с немцами, в дивизии «поспешно рылись окопы, сооружались противотанковые заслоны, создавалась круговая оборона». А время шло. А время неумолимо приближалось к 16 апреля…
Вообще, кто мог знать эту дату – 16 апреля? Ну, конечно, еще сам Сталин, командующие фронтами, участвовавшими в битве за Берлин, – их трое. Еще кто-то, к примеру, начальник ГРУ. Кто еще? Их можно на пальцах пересчитать…
«15 апреля, с наступлением темноты, дивизия двинулась на юг с соблюдением мер походного охранения, – фиксирует командир полка Артемьев. – Был составлен план боевых действий на марше на случай столкновения с немецкими войсками, если они попытались бы оказать давление силой».
Это что же получается? Дивизия Власова, заменившая на самом ударном участке фронта немецкие воинские части, буквально за несколько часов до общего наступления Красной Армии на Берлин снялась и ушла на юг? Повторилась ситуация на Курской дуге? Но откуда Буняченко узнал про дату общего наступления – 16 апреля? От Власова? А тот от кого? От своего начальника – от начальника ГРУ? От самого Сталина?
Как бы там ни было, но за несколько часов до общего наступления немцы физически уже никак не могли залатать хоть чем-то, хоть кем-то, хоть как-то оголенный власовцами участок фронта на Одере, к тому же прямо перед плацдармом советских воинских частей, на который через несколько часов – 16 апреля устремились переправляться наши полки и дивизии. Наши войска, находившиеся на одерском "пятачке", просто не позволили бы открыто приблизиться немцам, к оставленным власовцами позициям.
«Мы серьезно учитывали не только вынужденное запоздание 2-го Белорусского фронта с началом наступления… – пишет Г. К. Жуков. – Конечно, было бы лучше подождать пять-шесть суток… Времени до 16 апреля у нас осталось мало, а мероприятий, которые надо было срочно выполнить, очень много».
Все тут закодировал наш любимый полководец! Особенно вот это: «Конечно, было бы лучше подождать пять-шесть суток». Чего ж не подождали? То-то и оно, не могла ждать и часа лишнего Первая власовская дивизия, а не 1-й Белорусский фронт. 1-й Белорусский фронт в тех условиях мог ждать и пять, и шесть, и все двенадцать суток, ни часу не могла ждать власовская дивизия, «ожидание» для нее было смерти подобно – генерал Буссе мог раздавить ее всей мощью своей 9-й армии. Вот почему Сталин приказал не дожидаться готовности к сражению целого 2-го Белорусского фронта, которым командовал К. К. Рокоссовский, он под Москвой со своей 16-й армией был соседом А.А. Власова, командовавшего там 20-й армией. Под Берлином для Победы, для взятия Берлина войска генерала Власова оказались важнее войск генерала Рокоссовского. Рокоссовского из-за Власова даже ждать не стали. За те «пять-шесть суток» немцы успели бы перебросить на оголенный власовцами участок фронта столько войск, что их хватило бы на «пять траншей» и более.
Что же у нашего полководца написано в "Воспоминаниях" про тот участок фронта, который занимала Первая власовская дивизия?
"Немецкое командование разработало детальный план обороны берлинского направления. Оно надеялось на успех оборонительного сражения на реке Одер, представлявшей собой стратегическое предполье Берлина. В этих целях было осуществлено следующее.
Прикрывавшая город 9-я армия генерала Буссе усиливалась людским составом и техникой. В ее тылу формировались новые дивизии и бригады. Укомплектованность соединений первой линии доводилась почти до штатной численности. Особое внимание уделялось сосредоточению и использованию в обороне танков и штурмовой артиллерии.
От Одера до Берлина создавалась сплошная система оборонительных сооружений, состоящая из ряда непрерывных рубежей, по нескольку линий окопов. Главная оборонительная полоса имела до пяти сплошных траншей. Противник использовал ряд естественных рубежей: озера, реки, каналы, овраги. Все населенные пункты были приспособлены к круговой обороне".
Чистую правду пишет наш маршал! Он только не сообщает про ту дыру в этой «оборонительной полосе», которая «имела до пяти сплошных траншей» и которую проделала ему «15 апреля, с наступлением темноты»
Первая власовская дивизия, снявшись с фронта, как тогда, на Курской дуге. Почитаем дальше маршала Жукова, но при этом держа постоянно в голове то, что в центре обороны Берлина находилась 9-я немецкая армия генерала Буссе, у которого, как мы теперь знаем, сложились прямо сердечные отношения с Буняченко, а в центре участка фронта, занятого 9-й немецкой армией, в 100 метрах от советского плацдарма на правом берегу Одера "держала оборону" Первая власовская дивизия под командованием все того же Буняченко.
Для всякого, даже не посвященного в военное искусство человека, было ясно, что ключ к Берлину лежит на Одере и вслед за прорывом на этой реке немедленно последует удар непосредственно по Берлину. Немцы ожидали этого". Одного они не ожидали, что власовцы пропустят жуковцев им в тыл – вот почему Жуков не боялся, что от немцев не была секретом вся подготовительная часть Берлинской операции.
Впоследствии на Нюрнбергском процессе генерал Йодль показал:
"Для генерального штаба было понятно, что битва за Берлин будет решаться на Одере, поэтому основная масса войск 9-й армии, оборонявшая Берлин, была введена на передний край. Срочно формировавшиеся резервы предполагалось сосредоточить севернее Берлина, чтобы впоследствии нанести контрудар во фланг войскам маршала Жукова…
Готовя наступление, мы полностью отдавали себе отчет в том, что немцы ожидают наш удар на Берлин. Поэтому командование фронта во всех деталях продумало, как организовать этот удар наиболее внезапно для противника. [218]218
[218] Про власовцев опять молчок. – В.Ф.
[Закрыть] .Мы решили навалиться на оборонявшиеся войска противника с такой силой, чтобы сразу ошеломить и потрясти их до основания…"
Без маленькой детали – власовские части на участке 9-й немецкой армии, – написанное – лишь газетная публицистика, это когда отсутствие деталей, реалий, заменяется звонкими словами.
"Вся эта масса боевой техники, людей и материальных средств переправлялась через Одер. [219]219
[219] И ни слова про то, что Первая власовская дивизия стоит против этого самого места переправы и только… окапывается. – В.Ф.
[Закрыть] Потребовалось построить большое количество мостов и переправ, которые обеспечили бы не только переброску войск, но и дальнейшее их питание. [220]220
[220] И снова ни слова про Первую власовскую дивизию, которая своим «полным бездействием» позволяла Жукову строить то самое «большое количество мостов и переправ».
[Закрыть] Ширина Одера местами доходила до 380 метров. Начался весенний ледоход. Инженерно-строительные работы протекали в непосредственной близости от линии фронта под систематическим обстрелом артиллерии и минометов противника, при налетах его авиации. Однако к началу выхода соединений в исходные районы через Одер было проложено 25 мостов и 40 паромных переправ". [221]221
[221] Все это чудненько, но спрашивается, если один конец моста и переправы находился на левом берегу Одера, который был в наших руках, то как мог второй конец моста и переправы находиться на правом берегу Одера, который был немецким? Без рассказа о Первой власовской дивизии, окопавшейся на правом берегу Одера, ну никак не сходятся и здесь концы с концами. – В.Ф.
[Закрыть]
Не получается и дальше без Первой власовской дивизии…
"Утром 16 апреля на всех участках фронта советские войска успешно продвигались вперед, – пишет Жуков. – Однако противник, придя в себя, начал оказывать противодействие со стороны Зееловских высот своей артиллерией, минометами, а со стороны Берлина появились группы бомбардировщиков. И чем ближе подходили наши войска к Зееловским высотам, тем сильнее нарастало сопротивление врага… Сплошной стеной стоял он [222]222
[222] (рубеж Зееловских высот. – В.Ф.
[Закрыть] перед нашими войсками, закрыв собой плато, на котором должно было развернуться сражение на ближних подступах к Берлину…В 15 часов я позвонил в Ставку и доложил, что первая и вторая позиции обороны противника нами прорваны, войска фронта продвинулись вперед до шести километров, но встретили серьезное сопротивление у рубежа Зееловских высот, где, видимо, в основном уцелела оборона противника. Для усиления удара общевойсковых армий ввел в сражение обе танковые армии. Считаю, что завтра к исходу дня мы прорвем оборону противника…
Вечером я вновь доложил Верховному о затруднениях на подступах к Зееловским высотам и сказал, что раньше завтрашнего вечера этот рубеж взять не удастся.
На этот раз И.В. Сталин говорил со мной не так спокойно, как днем.
– Вы напрасно ввели в дело 1-ю гвардейскую танковую армию на участке 8-й гвардейской армии, а не там, где требовала Ставка. – Потом добавил: – Есть ли у вас уверенность, что завтра возьмете Зееловские высоты?
Стараясь быть спокойным, я ответил:
– Завтра, 17 апреля, к исходу дня оборона Зееловского рубежа будет прорвана. Считаю, что чем больше противник будет бросать своих войск навстречу нашим войскам здесь, тем быстрее мы возьмем затем Берлин…"
Все прекрасно, а теперь прочитаем этот же самый кусок из Жукова, но введем в него Первую власовскую дивизию, которая стоит перед советскими войсками на правом берегу Одера. И вот что получается. Утром 16 апреля на участке фронта, который оголила Первая власовская дивизия, войска Жукова «успешно продвигались вперед». А на участке Зееловских высот, где Первой власовской дивизии, вообще, власовцев не было, войска Жукова «встретили серьезное сопротивление». Наступление, по сути дела, захлебнулось. «На этот раз И.В. Сталин говорил со мной не так спокойно, как днем». Честно говоря, я думаю, что Сталин просто обложил Жукова матом – и правильно сделал. Почему? Дело в том, что Сталин приказал Жукову ввести «в дело 1-ю гвардейскую танковую армию не на участке 8-й гвардейской армии», а совсем в другом месте. Посмотрим на карту. 8-я гвардейская армия наступала южнее того места, где стояла Первая власовская дивизия. А Сталин приказал Жукову бросить 1-ю гвардейскую танковую армию как раз на том участке, который 15 апреля открыли власовцы для наших войск. Через эту «дыру» наши танки должны были, как на Курской дуге, зайти немцам в тыл, зайти в тыл зееловских укреплений, отрезать их от основных сил и, не останавливаясь, рваться в Берлин. В этом была стратегия всего замысла. Этот замысел зрел и разрабатывался с Власовым задолго до того, как здесь появились наши танки. Однако Жуков своей «инициативой», бросив 1-ю гвардейскую танковую армию не туда, куда приказал ему Сталин, напоролся на «серьезное сопротивление» немцев и едва не погубил всю так гениально задуманную и спланированную битву за Берлин, по крайней мере на этом отрезке сражения.
Генералу Власову Жуков посвятил в этой главе два абзаца:
"В расположение американских войск спешила отойти и дивизия власовцев, изменников Родины. В дивизии находился сам Власов. Однако ее отход был решительно пресечен 25-м танковым корпусом, которым командовал генерал-майор Е.И. Фоминых. Было решено взять Власова в плен живым, чтобы воздать полностью за измену Родине. Выполнение этой задачи было возложено на командира 162-й танковой бригады полковника И. П. Мищенко, а непосредственный захват Власова поручен отряду под командованием капитана М.И. Якушева.
Власова захватили в легковой машине отходящей колонны. Спрятавшись под грудой вещей и укрывшись одеялом, он притворился больным солдатом, но был разоблачен своим телохранителем. Позднее Власов и его единомышленники были осуждены Военным трибуналом и казнены".
А что дальше-то было? «Вскоре мы получили директиву Ставки», – сообщает Жуков. «Вскоре» – это через несколько минут после разговора со Сталиным? Сталин приказал: «И.С. Коневу – наступать 3-й гвардейской танковой армией через Цоссен на Берлин с юга…» Выполняя с точностью до запятой директиву Сталина, танки были брошены вперед именно по тому коридору, который открыли для танков Жукова власовцы. Но Жуков, как говорится, не понял игры, и Сталин мгновенно, потому что дело шло на минуты, приказал Коневу продолжить своей 3-й гвардейской танковой армией начатое генералом Власовым и полковником Буняченко.
«Как буря, армии маршала Конева пробили фронт 4-й бронетанковой немецкой армии между Мускау и Губеном и сначала повернули на север, в направлении Берлина, а затем на юг, против левого крыла слабой армейской группы генерал-фельдмаршала Шернера, которого и прижали к горному хребту Чехословакии»,
– добавляет Юрген Торвальд.
«Утром 18 апреля Зееловские высоты были взяты»,
– радостно рапортует маршал Жуков. Что и говорить, для Жукова история очень из неприятных… 9-я немецкая армия, в состав которой входила Первая власовская дивизия и на которую Гитлер возложил задачу не допустить наступления советских войск на Берлин с юга через Цоссен, была смята и уничтожена. В результате:
«Русские впервые начали вести пристрелку из одного дальнобойного орудия по центру Берлина»,
– читаем в дневнике ОКБ за 21 апреля 1945 года.
«В ходе сражений 16 и 17 апреля, да и потом я еще и еще раз возвращался к анализу построения операции войск фронта, с тем чтобы убедиться, нет ли в наших решениях ошибок, которые могут привести к срыву операции, – спрашивает сам себя маршал Жуков. И сам себе отвечает: – Ошибок не было».
И дело, конечно, тут не в том, чтобы кого-то прижать или развенчать. Нет! Маршал Жуков – величайший полководец Второй мировой войны. Тут нет вопросов. Однако истинная роль генерала Власова во Второй мировой войне только еще более высветит гений Жукова и дополнит его «Воспоминания и размышления» очень важными деталями и событиями, сделает его еще более значимым и величественным. Зримое и незримое, явное и скрытое участие Власова в битвах, которые вел Жуков и Красная Армия в целом, сразу снимает навет, что мы воевали не умением, а числом, что мы побеждали не искусством, а навалом трупов перед немецкими траншеями. Без генерала Власова наша Победа – лишь часть Победы. Без генерала Власова наша борьба предстает и вправду упрощенной и прямолинейной. С генералом Власовым наша Победа – Победа умная и талантливая, многовариантная и психологически точно выверенная. С генералом Власовым наша Победа – Победа на поле боя малой кровью. С генералом Власовым вообще отпадает всякий разговор о возможном поражении Советского Союза и возможной когда-либо победе врагов наших над нами.
То, что должны были свершить и свершили власовцы на Одере – открыв немецкий фронт для наших танков, совсем не предполагало, что сделано это будет путем снятия Первой власовской дивизии с фронта и демонстративного похода ее на юг. Дивизия должна была просто расступиться, просто пропустить через свои порядки наши танки – и больше ничего. Дальше она переходила, как сказали бы на Западе, в распоряжение русских. Однако события приняли иной оборот. К середине апреля сложилась такая ситуация: американская 3-я армия, захватив чехословацкий город Пльзень, что в каких-нибудь 80 километрах от Праги, двинулись на восток, на 'Прагу. Немцы им не препятствовали. Американцы шли и здесь парадным маршем. Наши войска на середину апреля отстояли от Праги более чем на 100 километров, и перед ними, как выразился Жуков, стоял насмерть немецкий фронт "из пяти-шести траншей", а еще – группа армий генерал-фельдмаршала Шернера 1 миллион 200 тысяч человек, которую Торвальд почему-то назвал "слабой", своей мощью прикрывала все подступы к Праге с востока, севера и юга. Одним словом, сговор союзников с немцами работал на полную катушку. С запада Прага была для американцев распахнута настежь – приходи, бери, владей. У Шернера была согласованная с союзниками задача – удерживать на востоке фронт, пока в Праге не появятся войска 3-й американской армии генерала Паттона, идущие с запада, со стороны Пльзеня. Кстати, даже по советской официальной версии группа армий фельдмаршала Шернера оружие сложила лишь 11 мая 1945 года, точнее – она была раздавлена нашими танками и артиллерией.
С захватом американцами Праги вся Чехословакия оказывалась бы американской. Американцы, захватив Прагу, мгновенно создали бы там из "импортных" чехов и словаков свое правительство. Правительство бы это мгновенно объявляло страну освобожденной от немецких оккупантов, а значит – советским войскам в Чехословакии делать, выходило, нечего. Осуществлялся бы тот план союзников, по которому во что бы то ни стало ставилась задача не пустить русских в Европу. Власовских "батальонов" на территории Чехословакии, в отличие от Франции, не было. Сдержать "триумфальное шествие" американцев тут никто, в отличие от Франции и Италии, не мог. Вот почему Первая власовская дивизия получила из Москвы приказ 15 апреля сниматься с фронта и походным маршем, на всех парах мчаться в Прагу, перехватывая ее у американцев.
Гениальность маневра, совершенного по приказу Сталина Первой власовской дивизией, состоит в том, что она прошла тем маршрутом, где, в ожидании американцев, немцы сняли все свои войска. Гениальность маневра Первой власовской дивизии состояла в том, что она оказалась в тылу всей группы армий генерал-фельдмаршала Шернера. Власов и тут оставил сговорившихся американского генерала Эйзенхауэра и немецкого генерал-фельдмаршала Шернера буквально в дураках. Это надо знать…
Итак, Шернеру доложили, что дивизия Буняченко снялась с фронта и пошла по его тылам на юг. Слово Торвальду:
"Без многословия, значит, они сражаться не желают? – спросил Шернер. – А что будет, если я этому русскому [223]223
[223] Буняченко
[Закрыть] скажу, что я его поставлю к стенке, если он не подчинится моему приказу? Решать, выдержит ли мой фронт или нет и кто должен спасать свою шкуру, этот ваш Буняченко должен предоставить мне самому!Внезапно осмелев, Швеннингер [224]224
[224] приставленный к Буняченко немец. – В.Ф.
[Закрыть] заявил, что и генерал-фельдмаршалу не будет легко заполучить Буняченко из его дивизии в 17 000 человек для того, чтобы «поставить его к стенке». На это Шернер злобно хихикнул.– Прекрасно! – иронизировал он. – Я вижу теперь результаты вашей работы. Вы хотите мне доказать, что эти парни – сила, которая стоит за моей спиной. А как это будет выглядеть, если я одной – единой эскадрильей бомбардировщиков превращу их в кровавую кашу?
Швеннингеру было понятно, что дальше не стоит говорить о политической проблеме, которую не мог объять узкий мозг генерал-фельдмаршала. Но ему было точно так же ясно, что Шернер не сможет исполнить свою угрозу, правда, только потому, что в его распоряжении больше не было бомбардировщиков…
Прибыв из штаба Шернера, Швеннингер постарался сразу же сделать доклад Буняченко…
Он (Швеннингер) заметил в глазах генерала вспыхивающие огоньки…
– Вот как? – слегка улыбаясь, – сказал Буняченко. – Вот оно как? Он меня расстреляет? Я этого не боюсь. Руки у него коротки!… Ну, он еще увидит… Вы уж, будьте так добры, доложите, в какой угодно форме, этим немецким господам, что моя дивизия расположена в этом районе в полном боевом порядке. Здесь у меня и артиллерия и зенитки… Положением мы очень довольны. Густой лес скрывает нас от авиации. Наши противотанковые орудия, гаубицы и танки стоят на таких позициях, что с легкостью отобьют атаки, к примеру скажем, через ваши линии пробившегося… неприятеля!…
Большая игра началась 17 апреля, когда власовцы достигли Хойерсверды. Здесь пришел приказ Шернера: "Дивизия немедленно направляется на фронт в район Козеля, 6 километров к северу-востоку от Ниески".
Буняченко сделал вид, что он этого приказа не получил. Он вышел 18 апреля и вместо Козеля взял направление восточнее Каменеца. Утром того же дня майор Швеннингер получил из армии новый приказ: «Дивизия должна достичь окрестностей Радеберга около Дрездена для погрузки и отправки в Чехию»…
Буняченко сначала сказал, что он выполнит приказ, но, когда дивизия достигла окрестностей Радеберга, он отказался приступить к погрузке… Буняченко настаивал на том, чтобы его дивизия, ни в коем случае не распыляясь, шла дальше походным маршем.
Три последующих дня Первая дивизия не имела никакого кон -такта с штабом Шернера. В общем, Буняченко и не старался его восстановить, форсированным маршем уводя своих людей на юг.
22 апреля вся дивизия собралась в окрестностях Бад-Шандау, а на следующий день в штаб прибыл связной офицер генерал-фельдмаршала майор Нойнер. По всей видимости, Шернеру надоела эта игра в прятки… Майор Нойнер был уполномочен пригласить Буняченко прибыть 24 апреля в Гайду для разговоров с самим генерал-фельдмаршалом. Буняченко не протестовал. Он заверил, что двинет дивизию к Гайде и прибудет туда вовремя и что для него будет особой честью свидание с Шернером.
24 апреля и Швеннингер прибыл в Гайду. Шернер находился в сильном волнении. Это был тот день, когда советская армия замкнула тесное кольцо вокруг Берлина, а на фронте Шернера шли ожесточенные бои за отход в Чехию…
Поступили первые донесения о чешском восстании… Шернер метался и ждал Буняченко, но вместо него к нему прибыл командир отряда разведчиков майор Костенко и сообщил, что генерал не прибудет, так как у него произошла автомобильная катастрофа.
Шернер весь трясся от злости. Он неистовствовал:
– Свинство! – вопил он. – Ох, эта авиация! Если бы у меня сейчас была хоть одна эскадрилья, я бы свернул этих русских в бараний рог! Я бы им показал! Они бы у меня корчились!
Но у него в тылу не было ни одного аэроплана, ни одного батальона. Он ничем не мог воздействовать на Буняченко, хотя поведение «этого русского» заставляло корчиться его самолюбие. [225]225
[225] Прахом шел, корчился сговор союзников с немцами, а не «самолюбие Шернера». – В.Ф.
[Закрыть]Наконец, 25 апреля Швеннингер нашел штаб Буняченко. Дивизия находилась в районе Шнейберга, северо-восточнее Течен-Боденбаха. Когда Швеннингер прибыл туда, он застал Буняченко с толстыми бинтами на голове, правой руке и правой ноге. Он подробно рассказал Швеннингеру о катастрофе, в которую он попал, размахивал рукой, и из всего его поведения можно было заключить, что он не испытывает никаких болей и что это – его очередная уловка…
Когда Швеннингер еще раз попробовал заговорить о возможных последствиях неисполнения приказа, Буняченко довольно добродушно ответил:
– Если кому-нибудь что-нибудь от меня нужно, он должен сам прийти ко мне.
После этого ответа он углубился в рассмотрение военной карты, отмечая линиями продвижение красной армии. Не обращая внимания, он встал и начал расхаживать взад и вперед по комнате. Позже он до глубокой ночи советовался со своими офицерами.
На следующий день после полудня генерал-фельдмаршал Шернер передал по радио, что он лично посетит штаб Буняченко в Шнейберге на разведывательном аэроплане "Физелер-Шторх". Он приказал ждать его 27 апреля в 10 часов утра. Швеннингеру стало ясно, что положение настолько ухудшилось, что могущественный и несгибаемый фельдмаршал решил прибыть сам к непокорному русскому генералу.
Буняченко принял это сообщение с должным вниманием. Он все мастерски подготовил, распорядился выставить почетный караул в составе целой роты и полный оркестр.
Однако Шернер, очевидно боясь каких-либо осложнений, передумал и отправил своего начальника штаба генерал-майора фон Натцмера…
На следующий день дивизия уже двигалась по направлению к Топлиц-Шенау и 29 апреля упорно продолжала свой марш в южном направлении".
«За двое суток – 27 и 28 апреля – дивизия совершила беспримерный марш, пешком преодолев расстояние около 120 километров с одним пятичасовым отдыхом, – пишет командир полка Первой власовской дивизии Артемьев. – Благополучно выйдя на территорию Чехословакии, дивизия расположилась на отдых в районе Лаун, Шлан, Ракониц. Утомленные войска были способны только спать мертвым сном».
В это время в дивизии появился генерал Власов. Его неотступно сопровождала «группа немецких офицеров».
