Текст книги "Пленница ледяного замка (СИ)"

Автор книги: Veronika Moon

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Я не знаю вас, – сказала я тихо. – Но я... не боюсь вас. Почему?

Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела бурю эмоций – боль, гнев, но и какую-то упрямую надежду.

– Потому что твоя душа помнит то, что забыл разум, – ответил он так тихо, что я едва расслышала. – А я научусь жить с твоим забвением. Но не позволю ему забрать тебя снова.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. А я осталась сидеть в кровати, чувствуя себя разорванной между страхом и странным ощущением, что где-то глубоко внутри... я только что встретила кого-то очень важного.

Лиам всё ещё держал мою руку. Его лицо было серьёзным.

– Что теперь будет? – спросила я.

– Тебе нужно время, Аделаида. Время, чтобы всё вспомнить. Или... чтобы принять то, что есть.

Я кивнула, понимая, что другого выбора у меня нет. Этот замок, этот красивый незнакомец с грустными глазами, эта пропавшая часть жизни – теперь моя реальность. И мне предстоит научиться в ней жить.

Глава 8. Эхо прошлого

Воздух в личных покоях Аделаиды был густым и неподвижным, словно в гробнице. Она сидела у камина, закутавшись в шерстяной плед, и смотрела на огонь. Пламя плясало, отражаясь в её глазах, но не могло прогнать внутренний холод. Неделя. Сто шестьдесят восемь часов с того момента, как она открыла глаза в этом чужом, величественном замке. Сто шестьдесят восемь часов жизни, вырванной из контекста. Дверь бесшумно отворилась. Она узнала эту манеру входить – без стука, как хозяин, привыкший к беспрекословному праву. Итан. Он остановился на пороге, и Аделаида впервые смогла разглядеть его без призмы прежнего ужаса. Он был бледен. Темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. В его осанке по-прежнему читалась привычная властность, но теперь Аделаида уловила в ней нечто иное – напряжение, будто он с огромным усилием удерживает на плечах невидимую тяжесть.

– Лиам сообщил, что ты отказалась от ужина, – его голос был низким, без прежней леденящей бархатистости. Теперь в нём слышалась лишь усталость, обёрнутая в вежливость.

– Я не была голодна, – ответила она, отводя взгляд к огню. Признаться в том, что её пугала мысль спускаться в тот громадный, зловещий зал и ужинать с этим незнакомцем, это было невозможно.

Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, и его тень легла на неё, длинная и тревожная.

– Голод – это физиология. От него не отказываются, как от неудобного визита.

– Возможно, в моей нынешней физиологии ему нет места, – парировала она, и тут же удивилась собственной резкости. Это было непроизвольно, будто кто-то внутри неё знал, что с этим человеком нужно держать ухо востро.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

– Сохранилось главное – язвительность. Рад, что некоторые вещи не стираются так легко».

Он подошёл к тому самому окну, где она когда-то видела его с Вивьен. Прислонился лбом к холодному стеклу. В его позе была такая нескрываемая усталость, что у Аделаиды невольно сжалось сердце.

– Что вы здесь делаете, милорд? – спросила она тихо.

– Слежу за тем, как ты пытаешься собрать воедино осколки своего мира, – он не обернулся. – Это мучительно наблюдать. Как смотреть, как кто-то заново учится ходить, и знать, что ты – причина её падений.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Она не ожидала такой прямоты.

– Вы... говорите так, будто вам не всё равно.

На этот раз он повернулся. Его серебряные глаза в полумраке казались бездонными.

– Мне всегда было не всё равно, Аделаида. Просто раньше это выглядело иначе.

Он оттолкнулся от стёкол и медленно, будто преодолевая расстояние, подошёл к креслу напротив. Опустился в него с тихим стоном, который, казалось, вырвался против его воли. Он сидел, склонив голову, и смотрел на свои руки, сжатые в кулаки.

– Марсель говорит, тебе снятся кошмары, – произнёс он, наконец. Это не был допрос. Это звучало как констатация общего, тяжёлого факта.

Аделаида вздрогнула. Она думала, что её ночные вскрики остаются её тайной.

– Да. Огонь... и лёд. И чьи-то... пустые глаза.

Он закрыл глаза, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли.

– Это не кошмары. Это воспоминания. Тело помнит то, что отверг разум.

Он помолчал, а потом заговорил снова, и его голос приобрёл странную, отстранённую интонацию, будто он читал хронику чужой жизни.

– Ты стояла в этом самом кабинете. Была ночь. Ты обвиняла меня в лицемерии. Говорила, что я обращаюсь с тобой как с собственностью, в то время как сам позволяю вольности другим. Ты требовала уважения. И... ты была права.

Аделаида слушала, затаив дыхание. Она не помнила этого. Но каждое слово отзывалось в ней смутным, глубинным эхом. Эхом правды.

– А потом... потом тебя похитили. – Его голос дрогнул. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– Меня не было. Я опоздал. И когда я нашёл тебя... – Он не смог договорить. Резко встал, отвернувшись. Плечи его были напряжены до дрожи.

И в этот момент Аделаида перестала видеть в нём загадочного и страшного правителя. Перед ней был просто человек. Измученный. Винящий себя.

– Что... что со мной тогда сделали? – выдохнула она.

– Они использовали тебя, чтобы нанести мне удар. Древний ритуал. Он должен был... разорвать всё, что связывало нас и меня». Он обернулся, и в его взгляде было столько отчаяния, что ей стало физически больно. – И у них это получилось. Но не так, как они планировали.

Он сделал шаг к ней.

– Я нашёл тебя. Мёртвую. Твоё сердце не билось. – Его голос сорвался на шёпот. – И я... я отдал за тебя всё, что у меня было. Всю свою силу. Всё своё бессмертие. Всю свою защиту. Лишь бы вернуть тебя».

Он стоял в двух шагах от неё, беззащитный и открытый. И Аделаида наконец поняла. Поняла глубину этой жертвы. Поняла, почему он выглядит таким истощённым. Поняла причину той боли, что светилась в его глазах. Она медленно поднялась с кресла. Её ноги сами понесли её к нему. Она остановилась так близко, что могла чувствовать исходящий от него холод – но теперь это был не магический холод, а холод усталости и пота. Она осторожно, будто боясь спугнуть, протянула руку и коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, как от удара током.

– Зачем? – прошептала она, глядя ему в глаза. – Зачем вы это сделали? Для незнакомки? Для... собственности?

Он смотрел на неё, и в его взгляде бушевала буря. Боль, гнев, надежда и что-то ещё, бесконечно более тёплое и опасное.

– Нет, – его голос был хриплым. – Не для незнакомки. Для женщины, чей взгляд мог обжечь меня больнее, чем любое пламя. Для той, что научила меня снова чувствовать, ещё до того, как я потерял всё. Я сделал это для Аделаиды. Для тебя.

Он не стал ничего больше говорить. Не пытался её обнять или прикоснуться. Он просто стоял, позволяя ей держать его руку, и смотрел на неё с такой немой мольбой, что у неё перехватило дыхание. Аделаида отвела руку. Её разум кричал, что это невозможно, что она не может нести такую тяжесть чужой жертвы, что она его не знает. Но её душа... её душа молчала. И в этой тишине рождалось что-то новое. Не любовь. Ещё нет. Но острое, пронзительное сострадание. И уважение. И странное, щемящее чувство ответственности за этого сломленного титана.

– Мне нужно время, – сказала она тихо, отступая на шаг.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень былой, язвительной усмешки.

– У нас его, к счастью, теперь предостаточно. Оба мы... смертны.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив её одну с гудящей тишиной и тяжёлым грузом откровения, которое переворачивало всё с ног на голову. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Аделаида застыла на месте, будто её ноги вросли в пол. В ушах всё еще звенела тишина, наступившая после его ухода, но теперь она была иной – густой, тяжёлой, наполненной смыслом. Она снова посмотрела на огонь. Но теперь пламя казалось ей не таким уж и холодным

– Я отдал за тебя всё, что у меня было... Всю свою силу. Всё своё бессмертие.

Слова эхом отдавались в её черепе, каждое – словно удар колокола. Она медленно, как лунатик, подошла к тому месту, где он только что стоял. На полу не осталось инея. Ничего, что напоминало бы о Коллекционере Сердец. Остался только образ истощённого мужчины с глазами, полными такой боли, что её собственная душа содрогалась в ответ. Она подняла руку и посмотрела на неё. Та самая рука, что всего минуту назад лежала на его сжатом кулаке. Кожа помнила шероховатость кожи, напряжение каждого мускула. Это прикосновение не было пугающим. Оно было... горьким. Пронзительным.

– Мне нужно время, – сказала она ему.

И теперь, оставаясь наедине с собой, она задалась вопросом: Время для чего? Чтобы вспомнить? Или чтобы научиться жить с тяжестью его жертвы? С мыслью, что незнакомец, чьё имя вызывало лишь пустоту, обменял вечность на её единственную, хрупкую жизнь.

Она снова подошла к окну, к тому самому, откуда когда-то видела его с женщиной в алом. Теперь сад был погружен в ночь, и в тёмных очертаниях деревьев ей чудились иные тени – тени её собственных утраченных воспоминаний. Она попыталась силой воли вызвать в памяти его лицо – не то, что она видела сейчас, измождённое и человеческое, а то, каким он был до... до всего. Холодное. Надменное. Но вместо этого перед внутренним взором вставало лишь одно: как он прижал лоб к стеклу, словно ища спасения от собственных мыслей.

Внезапно её взгляд упал на небольшой предмет, лежащий на прикроватном столике. Раньше она его не замечала. Это была изящная шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустацией в виде причудливого узора, напоминающего морозные кристаллы. Она не решалась прикоснуться. Это от него? Когда он успел? Собрав волю в кулак, она открыла крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежал не бриллиант и не жемчуг. Это был засушенный цветок. Крошечная, хрупкая фиалка. Рядом с ним лежал сложенный в несколько раз листок.

«Когда-то, в первую неделю твоего пребывания здесь, ты сказала, что ненавидишь запах моих покоев – полынь и пыль. Ты сказала, что он пахнет одиночеством. На следующий день в твоём будуаре появились эти фиалки. Ты сорвала их сама, тайком, в запретной части сада, рискуя быть ужаленной колючими кустами. Ты сказала, что даже самый тёмный замок должен помнить о том, что где-то есть весна. Я не понимал этого тогда. Теперь... Теперь я начинаю понимать. Храни это. Это твоё. Как и всё здесь.

Итан».

Под письмом не было даты. Не было никаких просьб или упрёков. Только факт. Осколок их общего прошлого, который он вернул ей. Аделаида сжала засушенный цветок в ладони. Он был ломким, как её память, и таким же безмолвным. Но в нём была история. Их история. И она не вызывала страха. Она вызывала щемящую, необъяснимую грусть. Грусть по чему-то, чего она не могла вспомнить, но что, очевидно, было бесконечно важным. Она подошла к зеркалу в позолоченной раме – тому самому, у которого когда-то стояла в свадебном платье, чувствуя себя марионеткой. Теперь в отражении на неё смотрела не бледная невеста, а женщина с глазами, полными не страха, а сложной, мучительной решимости. Решимости не сбежать, а... понять.

– Хорошо, милорд, – прошептала она своему отражению, повторяя его слова. – У нас теперь предостаточно времени.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к двери. Она не знала, что ждёт её за порогом. Не знала, сможет ли когда-нибудь полюбить этого человека. Но она знала одно: её жених был не монстром. Он был самой трагической фигурой из всех, что она могла представить. И она, Аделаида, волей судьбы оказалась в центре его трагедии. Игнорировать это, прятаться в амнезии было бы трусостью. А она отказывалась быть трусливой. Первым шагом будет разговор с Лиамом. Ей нужна была правда. Не приукрашенная версия друга, а суровая правда о том, кем она была, и кем был для неё Итан. Вторым шагом... вторым шагом будет попытка. Попытка заново познакомиться с человеком, который отдал за неё всё. Она вышла в коридор, и холодный воздух замка впервые не показался ей враждебным. Он показался ей... скорбным. И в этой скорби была странная, горькая надежда.

Аделаида направилась в восточное крыло, где, как ей сказали, располагались покои Лиама. Её шаги эхом отдавались под высокими сводами. Картины на стенах изображали мрачные сцены охоты на невиданных зверей, и ей повсюду чудился в их узорах пронзительный, серебряный взгляд. Именно в одном из таких полутемных переходов её путь преградила фигура. Шелковое платье цвета спелой вишни, волны медных волос и знакомый, сладкий как патока и ядовитый как белена, голос.

– Ну вот, наша воскресшая невеста уже совершает променад. И без провожатых. Как смело.

Веллора. Она стояла, непринужденно облокотившись о косяк двери, ведущей в её покои, и смотрела на Аделаиду с насмешливым, изучающим взглядом.

– Мадам Веллора, – кивнула Аделаида, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё сжалось. Этот человек был частью той пропавшей жизни, и интуиция подсказывала, что частью далеко не самой светлой.

– Неужто спешишь к своему верному рыцарю? – Веллора томно взмахнула веером. – Мило. Он, конечно, не сравнится с истинной силой, но для утешения сгодится. Жаль, что теперь тебе придется довольствоваться... таким.

Аделаида остановилась, сжимая складки платья. Гнев, странный и жгучий, заструился по жилам. Не за себя – за него. За того изможденного мужчину, которого она только что видела в своих покоях.

– Я не нуждаюсь в подобных комментариях, мадам. И не считаю, что мои действия требуют вашего одобрения.

Веллора усмехнулась, её глаза блеснули.

– О, не кипятись, дитя. Я просто констатирую факт. Раньше ты была обречена на могущество. А теперь... – она пренебрежительно окинула Аделаиду взглядом, – ...тебе придется довольствоваться преданностью провинциального дипломата. Жалкое падение, не находишь?

– Падение? – Аделаида сделала шаг вперед. Её тихий голос зазвенел сталью. – Странно слышать это от вас. Мне только что рассказали о настоящем падении. О том, как человек добровольно сошёл с пьедестала бессмертия, чтобы спасти другого. Это не падение, мадам. Это величие. О котором, я уверена, вам не дано узнать.

На сей раз Веллора не скрывала своей ярости. Её губы исказила гримаса.

– Величие? Ты наивная дура! Он сошёл с ума! Пожертвовал веками силы ради тленой плоти, которая даже не помнит его имени! И что ты ему теперь? Напоминание о его слабости. Об ужасной ошибке. Он будет ненавидеть тебя за это, девочка. Каждый день, глядя на тебя, он будет видеть ту цену, которую заплатил.

Каждое слово было отточенным клинком, и Аделаида чувствовала, как они вонзаются в её незащищённую душу. Но она не отступила.

– Возможно, – её голос дрогнул, но не сломался. – Возможно, вы правы. Возможно, он будет ненавидеть меня. Но это будет его чувство. Настоящее. Человеческое. А не та холодная пустота, что вы так ценили. И в этом уже есть победа.

Она видела, как поражение мелькнуло в глазах Вивьен. Эта женщина поняла, что игра изменилась. Что прежние козыри – намёки на близость с Итаном, демонстрация его мощи – больше не работают.

– Ты играешь в опасные игры, о правилах которых не имеешь понятия, – прошипела Веллора.

– Меня уже похищали и убивали, мадам, – холодно ответила Аделаида. – После этого все остальные игры кажутся довольно безобидными.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и пошла дальше, оставив Веллору в одиночестве последнего воина проигранной войны. Дрожь в коленях была, но в груди горел странный, очищающий огонь. Она только что защитила его. Не того могущественного повелителя, а того раненого человека. И в этом акте защиты она сама для себя стала сильнее. Теперь разговор с Лиамом был необходим как никогда. Ей нужны были не утешения, а факты. Она должна была узнать, кем она была, чтобы понять, кем может стать. Потому что теперь, после встречи с Веллорой, она с ужасом и надеждой осознала: её забвение – это не только потеря. Это шанс. Шанс построить всё заново. Без обид, без предубеждений, без того багажа боли, что они успели нанести друг другу. И первый шаг к этому лежал через правду. Какой бы горькой она ни была.

Глава 9. Бремя правды

Аделаида остановилась перед дверью в покои Лиама, подняв для стука руку, но замерла на мгновение. Что она услышит? Подтверждение жертвы Итана? Или, быть может, иную версию событий, где она была всего лишь пешкой в большой игре, а его поступок – расчетливым ходом? Она постучала. Твердо, не оставляя себе пути к отступлению. Дверь открылась почти мгновенно, словно Лиам ждал её. Его лицо, обычно такое спокойное и собранное, было отмечено печатью усталости и беспокойства.

– Аделаида? Что случилось? – он быстро отступил, впуская её внутрь.

Его комната была куда уютнее её собственных покоев – книги на столе, дорожный плащ, брошенный на спинку стула, карта Валлории на стене. Здесь пахло домом.

– Правда, Лиам, – сказала она без предисловий, останавливаясь посреди комнаты. Её прямая спина и горящий взгляд не оставляли сомнений в её намерениях. – Вся правда. Не то, что, как ты думаешь, я готова услышать. А то, что есть на самом деле.

Он смотрел на неё, и в его глазах она прочла тяжелую борьбу.

– Ада... Некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Особенно если прошлое само решило тебя отпустить.

– Оно меня не отпустило! – голос её дрогнул. – Оно витает в этом замке! В его взгляде! В его... в его жертве, о которой мне только что рассказал он сам! Я не могу строить дом на зыбучих песках своего неведения, Лиам. Я либо узнаю всё, либо... либо уеду обратно в Валлорию. Сегодня же.

Она блефовала, и он это понимал. Но в её угрозе была такая отчаянная решимость, что ему пришлось отступить.

Лиам тяжело вздохнул и указал ей на кресло.

– Присядь. Это будет... долгий разговор.

И он начал говорить. Медленно, тщательно подбирая слова. Он рассказал ей не только о договоре её отца, но и о том, каким Итан был в начале – холодным, насмешливым, действительно обращавшимся с ней как с собственностью. Он рассказал об их словесных дуэлях, о её непокорности, о том, как она бросала ему вызов при всём дворе. Он рассказал о Джонатане, о сцене ревности, о том, как Итан, тогда ещё всесильный, буквально пылал от ярости. Аделаида слушала, не проронив ни звука. Она ловила каждое слово, стараясь примерить на себя образ той дерзкой, яростной девушки. Это было как читать увлекательный, но пугающий роман о незнакомке.

– А потом... тебя похитили, – голос Лиама стал тише. – Он был вне себя. Я никогда не видел ничего подобного. Это была не ярость правителя, чью собственность похитили. Это был... животный ужас. Отчаяние. Он бросил всё и помчался к тебе.

Он умолк, глядя на огонь в камине.

– А потом был свет, и странная тишина... и он стал... другим. Тем, кого ты видишь сейчас.

Аделаида сидела, обхватив себя за плечи. Её мир снова перевернулся. Теперь у сухого факта «он отдал за тебя свою силу» появилась картина.

– Почему ты не сказал мне этого сразу? – спросила она тихо.

– Потому что боялся, – откровенно признался Лиам. – Боялся, что этот груз окажется для тебя непосильным. Что ты сломаешься. И... – он отвернулся, – ...боялся, что, узнав всё, ты простишь ему всё остальное.

В его словах прозвучала горькая, невысказанная правда о его собственных чувствах к ней.

В этот момент в дверь постучали. Вошла служанка. Ее бесстрастное лицо было, как всегда, непроницаемым, но в глазах читалась тревога.

– Леди Аделаида. Лорд Итан... – она бросила короткий взгляд на них, – ...он приказал не беспокоить его. Дверь в его кабинет заперта изнутри. Он не отвечает.

Сердце Аделаиды упало. После их разговора, после её отчаянного «мне нужно время»... Он закрылся. Забаррикадировался в своём одиночестве, как, вероятно, делал это веками. Она поднялась с кресла. Решение созрело в ней мгновенно, кристально ясное и неоспоримое.

– Где его кабинет? – её голос не допускал возражений. – Отведите меня к нему. Сейчас же.

Взгляд Аделаиды, в котором читалась не истеричная требовательность, а холодная, отточенная сталь, была весомее любого приказа. Она молча кивнул и развернулась, чтобы вести её.

Лиам сделал шаг вперёд.

– Аделаида, подожди. Может, не сейчас...

– Сейчас, – отрезала она, даже не оборачиваясь. – Или никогда. Некоторые двери, если дать им захлопнуться, уже не откроются вновь.

Она последовала за служанкой по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам. Чем ближе они подходили к покоям Итана, тем холоднее становился воздух. Но это был не магический холод, а холод запустения и заброшенности. Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью, украшенной тем же символом, что и шкатулка с фиалкой – стилизованным ледяным кристаллом. Дверь была закрыта. Служанка молча указала на неё и отступила в тень, растворяясь в полумраке коридора.

Аделаида подошла вплотную. Она не стала стучать. Вместо этого она приложила ладонь к шершавому, холодному дереву.

– Итан, – произнесла она тихо, но твёрдо. – Я знаю, что ты там. И я не уйду.

Из-за двери не последовало ни звука.

– Мне рассказали правду, – продолжала она, говоря в щель между дверью и косяком, будто исповедовалась. – Всю. О том, каким ты был. О том, что я говорила тебе. О том, как мы ненавидели друг друга.

Она сделала паузу, прислушиваясь. Тишина.

– И мне рассказали, что было потом. В том подземелье. Я... я не помню этого. Но я знаю. Я знаю это здесь, – она прижала кулак к груди, где под тканью платья лежала засушенная фиалка. – И теперь я понимаю, что моя амнезия – это не только моя потеря. Это и твоя рана. Потому что ты остался один нести память обо всём. И о плохом, и о... том, что, должно быть, было хорошим.

Она прислонилась лбом к двери, закрыв глаза.

– Ты сказал, что у нас теперь предостаточно времени. Но время не лечит раны, если их прятать в темноте. Оно лишь заражает их. Я не прошу тебя открыть дверь. Я прошу... дать мне шанс. Не вернуть прошлое. А помочь тебе нести это бремя. Хотя бы часть его.

Секунда. Две. Десять. Аделаида уже готова была отойти, ощущая леденящий душу приступ стыда и отчаяния. Возможно, Веллора была права. Возможно, он действительно ненавидел её за свою слабость. И в этот самый момент, прежде чем её слова успели повиснуть в воздухе, дверь перед ней резко распахнулась. Так резко, что Аделаида едва не шагнула назад. На пороге стояла Веллора. Её медные волосы были искусно растрепаны, платье – из тончайшего шелка цвета заката – едва прикрывало плечи. На её губах играла томная, победоносная улыбка, а глаза сияли триумфом.

– Ах, наша юная невеста, – проронила она сладким, как медленный яд, голосом. – Уже скучаешь по своему жениху? Боюсь, он... занят. Очень занят.

Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног. Предательская служанка... Это была ловушка. Её подвели сюда, чтобы она увидела это. И тогда за спиной Веллоры в проеме двери возник он. Итан стоял, прислонившись к косяку. Его камзол был расстегнут, волосы сбиты на лоб. Но не это заставило сердце Аделаиды сжаться в ледяной ком. Это было его выражение лица. То самое, холодное, язвительное, насмешливое. То, каким он был в самом начале. В его серебряных глазах не было ни усталости, ни боли – лишь знакомый, леденящий душу айсберг презрения и скуки.

– Кажется, твоя «помощь» опоздала, леди Аделаида, – его голос, низкий и бархатный, прозвучал как удар хлыста. – Я уже нашел... более традиционный способ развеять скуку.

Веллора самодовольно положила руку ему на грудь, и он даже не дрогнул. Его взгляд был прикован к Аделаиде, выжидающий, ядовитый. Горечь, острая и обжигающая, подступила к горлу Аделаиды. Она чувствовала себя такой дурой. Такой наивной. Она поверила в его боль, в его жертву, а он... он просто вернулся к тому, что знал. К тому, что было легко.

– Я вижу, – выдавила она, заставляя свой голос звучать ровно, хотя всё внутри трепетало от унижения и ярости. – Мои опасения были напрасны. Вы, кажется, прекрасно справляетесь со своим... «бременем» в обществе мадам Веллоры.

Её слова, отточенные как лезвие, попали в цель. Надменная усмешка на его лице дрогнула, сменившись на мгновение чем-то тёмным и опасным.

– Ревность? – мягко прошипел он. – Как трогательно. Но не трать силы, моя дорогая. На это у тебя их не хватит.

– О, это не ревность, милорд, – парировала Аделаида, и её глаза вспыхнули ледяным огнем. – Это брезгливость. Меня тошнит от этого дешёвого спектакля. Вы позвали её сюда специально, не так ли? Чтобы показать мне моё место? Что ж, вы преуспели. Теперь я вижу его совершенно чётко.

Она видела, как ярость закипает в его глазах. Он ненавидел, когда его разгадывали. Веллора, почуяв напряжение, попыталась встрять.

– Итан, дорогой, не стоит тратить силы...

– Молчи.

Одно слово. Тихий, безжалостный приказ, от которого Веллора замолкла, будто её ударили. Всё его внимание было снова приковано к Аделаиде.

– Ты думаешь, что всё поняла? – он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, нависая над ней. Его фигура, даже без магии, излучала первобытную угрозу. – Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто я!

– Я знаю ровно столько, чтобы видеть, как великий Коллекционер Сердец прячется под юбкой любовницы от собственной слабости! – выкрикнула она, теряя остатки самообладания.

Последовала оглушительная тишина. Даже Веллора замерла в ужасе.

Итан застыл. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, маской из чистого льда. Но Аделаида увидела это – крошечную трещину. Быстрый, как вспышка, укол боли в его глазах, прежде чем они снова стали пустыми.

– Ты перешла черту, – произнёс он со смертельной мягкостью.

– Нет, Итан, – она покачала головой, и в её голосе вдруг послышалась не ярость, а бесконечная усталость и разочарование. – Это ты её пересёк. И похоже, тебе нравится быть по ту сторону.

Она посмотрела на него – на этого надменного, жестокого, сломленного человека – и в её взгляде не осталось ничего, кроме ледяного презрения.

– Не беспокойся, больше я мешать не буду. Наслаждайтесь... традициями.

С этими словами она развернулась и ушла. Её спина была прямой, шаг – твёрдым. Но каждый шаг отдавался в её сердце глухой, щемящей болью. А Итан остался стоять в дверях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

* * *

Итан

Триумф Веллоры длился ровно до того момента, пока он не повернул к ней своё ледяное лицо.

– Убирайся, – прошипел он. – Пока я не передумал и не добавил твоё сердце в свою коллекцию. Настоящим способом.

И когда он захлопнул дверь, оставаясь в полном одиночестве, он впервые за триста лет почувствовал не ярость. А стыд. Жгучий, унизительный стыд. И он ненавидел её за это. И себя – ещё сильнее.

Итан стоял у окна в своих покоях, сжимая виски пальцами. Гул в ушах не стихал. Голос Аделаиды, тихий и надтреснутый, всё ещё звучал в нём: «Мне нужно время». Время. У него теперь его была целая смертная вечность. И это было невыносимо. Он посмотрел на свои руки – обычные, смертные руки, которые больше не чувствовали магического холода под кожей. Слабость. Это слово жужжало в его сознании, как назойливая муха. Он показал ей эту слабость. Раскрылся. И что получил? Вежливое, отстранённое «мне нужно время». Ту самую фразу, что говорят, когда хотят мягко отказать. Ярость, внезапная и оглушительная, закипела в нём. Не на неё. На себя. За эту мгновенную, дурацкую надежду. За эту попытку быть понятным.

Ошибка. Грубая, детская ошибка.

Его старый, отточенный веками инстинкт зашевелился в подсознании. Если не можешь вызвать любовь – вызови страх. Если не можешь быть желанным – будь сильным. А если не сильным... то будь хотя бы опасным. Создай боль. Любая эмоция – это крючок. Любая связь, даже ядовитая, лучше, чем эта ледяная пустота. И тут его взгляд упал на брошенный на стуле шарф Веллоры. Идея возникла мгновенно, как вспышка молнии. Гениальная. Идиотская. Отчаянная.

Он резко дернул за шнур звонка. Вошел Марсель.

– Привести ко мне Веллору. Сейчас же.

Когда она вошла, томная и уверенная, он не стал тратить время на прелюдии.

– Ты хотела доказательств, что я не сломлен? – его голос был ровным и холодным, как в старые времена. – Сейчас получишь его. Сыграешь свою роль – и навсегда исчезнешь из моего поля зрения. Откажешься – исчезнешь из этого мира. Понятно?

Веллора, увидев в его глазах знакомую сталь, лишь кивнула, прикусив губу. Она была пешкой, и знала это.

План был прост до безобразия. Привести Аделаиду к его двери в момент, когда Веллора будет выходить из его покоев с видом победительницы. Шок. Удар. Боль. Он хотел видеть в её глазах не эту святую, всепрощающую жалость, а огонь. Ненависть, ревность, ярость – что угодно, лишь бы это было хоть что-то настоящее. Лишь бы это доказало, что она ещё что-то чувствует. Что связь между ними, та самая, что он купил ценой своей души, ещё жива.

Он стоял за дверью, слушая, как Аделаида говорит о «бремени» и «помощи». Каждое её слово обжигало его, как раскалённое железо. Она говорила с тем жалким подобием человека, которым он был в её покоях. А ему нужно было, чтобы она увидела его. Настоящего. И когда дверь распахнулась, и он увидел её лицо – сначала полное надежды, а затем искажённое шоком и болью, – он почувствовал... триумф. Горячий, ядовитый, отвратительный триумф. Сработало. Он вжился в роль с жестокостью загнанного зверя, оттачивая каждую фразу, как клинок. Он видел, как гаснет в её глазах тот крошечный огонёк доверия, что он сам едва не задул своей искренностью. И это было именно то, чего он хотел. Не так ли? ...

Когда она ушла, оставив его в гробовой тишине, триумф испарился, как дым. Его отбросило к стене, и он медленно сполз по ней на пол. В горле стоял ком. В ушах звенели её последние слова: «Меня тошнит от этого дешёвого спектакля». Она видела. Видела не его силу, не его опасность. Она видела его отчаяние. Он хотел разжечь в ней огонь, а вместо этого вылил на тлеющие угли ледяную воду.

Марсель, появившийся как из ниоткуда, смотрел на него с каменным лицом.

– Позвать лекаря, милорд? Вы выглядите... нездорово.

Итан издал звук, среднее между смехом и рыданием.

– Нет, Марсель. Никаких лекарей. – Он поднял голову, и в его глазах плескалась бездонная, горькая пустота. – Констатирую факт. Эксперимент провалился. Катастрофически.

Он хотел вернуть её память, вернуть ту связь. А вместо этого выкопал между ними пропасть ещё глубже. И теперь он сидел на дне один, сжимая в кулаке идиотский план, который казался таким гениальным всего полчаса назад. Он не вернул себе контроль. Он окончательно его потерял. И самое ужасное было в том, что он понимал – он получил ровно то, что заслужил.