Текст книги "Пленница ледяного замка (СИ)"

Автор книги: Veronika Moon

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23. Урок за стенами

 Аделаида стояла у окна в своей гостиной, глядя на бескрайние серые тучи, нависшие над замком. Прошло три дня с того вечера в библиотеке. Три дня тишины. Итан исчез в лабиринтах своих покоев, и замок снова замер в выжидании. Она начала думать, что их хрупкое перемирие было лишь сном. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял он. Но это был не тот Итан, которого она знала. На нем был простой, но безупречный темно-серый плащ, сапоги для верховой езды.

– Собирайся, – сказал он без предисловий. – Мы едем в город.

Аделаида от неожиданности потеряла дар речи.

– В... город? – переспросила она, как эхо. – Какой город?

– Единственный в моих владениях, достойный этого названия. Арденфель. У тебя есть полчаса. Надень что-нибудь... попроще. И теплее.

Он развернулся и исчез, оставив ее в полном недоумении. Поездка в город? Это и был его «урок»? Ровно через полчаса она спустилась во внутренний двор, где их ждала небольшая карета без гербов, запряженная парой крепких гнедых лошадей. Итан, уже сидевший внутри, откинул дверцу.

– Ты опоздала на две минуты, – заметил он, но в его голосе не было раздражения.

– Я выбирала «что-нибудь попроще», – парировала она, занимая место напротив. – Это оказалось сложнее, чем кажется.

Он усмехнулся – коротко, но искренне. Карета тронулась. Дорога заняла несколько часов. Сначала они ехали через мрачные, заснеженные леса, но постепенно пейзаж стал меняться. Появились признаки жизни: дымок из труб одиноких ферм, протоптанные дорожки. Аделаида не могла оторвать взгляд от окна. После недель заточения в каменном мешке каждый куст, каждое поле казалось чудом.

– Они не боятся? – спросила она, глядя на группу детей, игравших у дороги. Они с любопытством смотрели на карету, но не разбегались.

– Боятся, – ответил Итан, глядя в свое окно. – Но не до оцепенения. Они знают правила. Не нарушать границы. Платить налоги. И жить своей жизнью. Взамен получают мою защиту. Справедливая сделка.

Он говорил о своих подданных не как о собственности, а как о разумных сторонах договора. Это было ново. Вскоре вдали показались стены Арденфеля. Город был не большим, но крепким, выстроенным из темного камня, похожего на замковый. У ворот стража, узнав карету, молча пропустила их, лишь почтительно склонив головы. Внутри город оказался оживленным. Крики торговцев, запах свежеиспеченного хлеба и жареного мяса, смех, звон кузнечного молота. Воздух был густым и теплым от дыхания сотен людей. Итан вышел из кареты и протянул ей руку, чтобы помочь выйти. Его пальцы в перчатках были, как всегда, холодными, но жест был неожиданно галантным.

– Правило первое, – сказал он, когда они ступили на булыжную мостовую. – Никаких титулов. Для всех мы просто зажиточные торговцы из столицы.

– А правило второе? – спросила она, озираясь с жадным интересом.

– Смотреть и слушать. Это и есть урок.

Он повел ее по узким улочкам. Люди, кивая ему как знакомому, бросали на Аделаиду любопытные взгляды, но не более того. Видимо, его визиты в город не были редкостью, но вот спутница... это было ново. Он купил ей горячую лепешку с пряностями на рыночной площади. Она ела, стараясь не обжечься, а он стоял рядом, наблюдая за суетой с отстраненным, но не неприязненным видом.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила она, облизывая пальцы.

– Когда позволяет время. И когда нужно проверить, не забыли ли они, кто здесь хозяин. – Он указал головой на группу пьяных наемников, шумно распивавших эль у таверны. Те, заметив его взгляд, мгновенно притихли и поспешно ретировались. – Видишь? Они помнят.

Потом он привел ее в маленькую, заваленную книгами и свитками лавку. Хозяин, старый, подслеповатый человек, при его виде не засуетился, а лишь кивнул.

– Лор... то есть, мастер Итан. Заказывали трактат по древней металлургии? Пришел.

– Спасибо, Арни, – Итан взял книгу, перелистал ее, заплатил щедро, не торгуясь. Он говорил со стариком о качестве чернил и переплета, и в его голосе не было ни капли высокомерия. Это был разговор равных.

Они вышли из лавки, и он вдруг остановился у лотка торговки безделушками.

– Выбирай, – сказал он ей.

– Что?

– Сувенир. Чтобы помнила, что мир не ограничивается стенами замка.

Она растерялась, перебирая дешевые бусы, зеркальца и брошки. И тогда ее взгляд упал на простой, отполированный камень с естественным отверстием посередине, подвешенный на простом кожаном шнурке. Он был цвета темного дыма, с вкраплениями, блестевшими на солнце, как крошечные звезды.

– Этот, – сказала она.

Он заплатил, взял амулет и, к ее удивлению, сам надел его ей на шею. Его пальцы на мгновение коснулись кожи у затылка, заставив ее вздрогнуть.

– Чтобы не заблудилась, – тихо произнес он, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.

На обратном пути в карете они молчали. Аделаида держала в руках камень-амулет, чувствуя его вес. За окном проплывали сумерки, окрашивая снег в синие тона.

– Спасибо, – наконец сказала она, нарушая тишину. – За этот... урок.

Он смотрел в свое окно.

– Мир снаружи не лучше мира внутри, Аделаида. Он просто другой. В нем тоже есть жестокость, грязь и обман. Но в нем есть и жизнь. Простая, шумная, настоящая. – Он повернулся к ней, и в полумраке кареты его лицо было серьезным. – Не забывай об этом. Как бы ни было тяжело за стенами.

Она кивнула, сжимая амулет. Это был самый странный подарок, который она когда-либо получала. Он не дарил ей драгоценностей. Он подарил ей кусочек внешнего мира. Напоминание. И, возможно, надежду. Вернувшись в замок, Аделаида ожидала, что Итан сразу удалится в свои покои, как это обычно бывало. Но вместо этого он остановился в главном холле и повернулся к ней с задумчивым видом.

– Твой урок на сегодня еще не окончен, – сказал он, и в его глазах снова мелькнула та неуловимая искорка, что была утром. – Следуй за мной.

Он повел ее не в библиотеку и не в оружейную, а по длинному, редко используемому коридору в восточном крыле. Воздух здесь был теплее и влажнее. Он остановился перед высокой дубовой дверью с затейливой резьбой в виде виноградных лоз и, откинув тяжелый засов, распахнул ее. Аделаида застыла на пороге, пораженная. За дверью находилась оранжерея. Огромное помещение под стеклянным куполом, где в воздухе витал густой, сладкий аромат цветущих растений. Здесь росли не мрачные кровавоцветы, а нежные орхидеи, пышные розы, экзотические кустарники с яркими плодами. В центре бил маленький фонтан, а в ветвях деревьев щебетали привезенные с юга птицы.

– Это... невероятно, – прошептала она, делая шаг внутрь. Теплый, влажный воздух обволок ее приятной дремотой после уличного холода.

– Моя мать, – тихо произнес Итан, оставаясь у двери, – обожала цветы. Говорила, что они напоминают ей о доме. Эта оранжерея – ее наследие. Одно из немногих, что я... сохранил.

Он подошел к одному из кустов, усыпанных мелкими белыми цветами, и осторожно провел пальцем по лепестку.

– Она называла их «слезами ангела». Говорила, что они цветут даже в самый лютый мороз, если дать им достаточно тепла.

Аделаида наблюдала за ним, за его неожиданной нежностью с хрупкими растениями. Это был совсем другой человек.

– Почему ты показываешь мне это? – спросила она, подходя ближе. – После города... я думала, урок окончен.

Он не сразу ответил, срывая несколько цветков «слез ангела» и умело сплетая их в маленький веночек.

– Потому что ты сегодня сделала для меня нечто важное, – сказал он, наконец глядя на нее. Его серебряные глаза в мягком свете оранжереи казались почти теплыми. – Ты показала мне свой мир. Свое удивление. Свой... восторг. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Я давно забыл, как это – видеть все впервые. Сегодня... ты напомнила мне.

Он протянул ей готовый цветочный веночек.

– А это... чтобы ты помнила, что даже здесь, в самом сердце льда, может цвести что-то прекрасное.

Аделаида с замиранием сердца приняла хрупкий подарок. Цветы были прохладными и нежными в ее пальцах, а их аромат пьянил сильнее любого вина.

– Спасибо, – прошептала она, и голос ее дрогнул от переполнявших ее чувств. – Это... самый красивый подарок, который мне кто-либо дарил.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Не обольщайся. Завтра я снова буду тем же тираном, что и всегда, – произнес он, но в его голосе не было прежней едкой колкости.

– Может быть, – сказала она, смелее глядя ему в глаза. – А может, и нет. Может, тиран тоже имеет право иногда делать милые подарки.

Он покачал головой, но не стал спорить. Вместо этого он провел ее к скамье у фонтана, и они сидели там в тишине, слушая, как журчит вода и щебечут птицы. Он рассказывал ей о растениях, о том, как ухаживать за ними, какие нужны заклинания, чтобы тропические цветы выживали в северной тьме. Он был снова учителем, но на этот раз его урок был о жизни, а не о выживании.

Когда они наконец вышли из оранжереи, в коридорах уже горели вечерние факелы. У дверей ее покоев он остановился.

– Сегодняшний урок окончен.

– Я усвоила его, учитель, – ответила она, но не удержалась и улыбнулась.

Он кивнул и уже собрался уходить, но обернулся.

– Аделаида.

– Да?

– Тот амулет... – он указал на камень у нее на шее. – Он не просто так понравился тебе. Это обсидиан. Вулканическое стекло. Оно... впитывает негативную энергию. Защищает владельца. – Он отвернулся. – Спи спокойно.

Он ушел, оставив ее с двумя подарками в руках – простым камнем-защитником и хрупким венком из цветов, напоминанием о том, что у чудовища может быть свое, глубоко спрятанное сердце. Войдя в свои покои, Аделаида бережно положила веночек в хрустальную вазу с водой, а затем подошла к зеркалу. На ее отражении висели два контрастных подарка – грубый, землистый камень и нежные, почти невесомые цветы. Два разных мира. Две разные стороны одного человека.

Глава 24. Твое сердце

 Прошло три дня. Три дня выматывающего ожидания, которые растянулись в вечность. Итан исчез. Не было уроков, не было совместных трапез, не было даже случайных встреч в коридорах, от которых у нее замирало сердце и предательски теплела кровь. Была только пустота. И Марсель. Она ловила его в коридорах, подкарауливала, вставая на пути его бесшумного хождения по замку.

– Где лорд?

– Лорд занят, миледи.

– Когда он примет меня?

– Лорд готовится.

Его лицо было каменной маской, еще более непроницаемой, чем обычно. Готовится. Это слово стало навязчивым ритмом, под который ночами билось ее сердце, превращаясь в комок нервов у нее в горле. Готовится к чему? – этот вопрос сверлил ее изнутри. К походу на мать? К финальной битве с призраком, что держал его в своих тисках? К окончательному разрыву с ней? Или просто к тому, чтобы снова надеть свою главную, самую прочную маску – Коллекционера, и захлопнуть дверь в ту хрупкую, прозрачную оранжерею доверия, что он на мгновение приоткрыл?

Аделаида бродила по своим покоям, как загнанная зверюшка. Ее пальцы, будто помимо ее воли, сами находили обсидиановый амулет на ее шее. Камень был холодным, гладким, как лед. Но если прижаться к нему щекой и замереть, глубоко внутри, казалось, можно было уловить слабую пульсацию. Его подарки стали изощренными орудиями пытки. Увядающие «слёзы ангела» на ее столе, их белые лепестки напоминали о том дне. О том, как его голос, обычно стальной, дрогнул, зазвучал надтреснуто, когда он говорил о матери. А этот проклятый амулет он был вечным напоминанием о его страхе. О его желании защитить ее, даже когда он сам был ее главной угрозой. Защитить от самого себя.

Он боится, – пронеслось в ее голове в сотый раз, и эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще-сладкой. Не меня. Не моей силы. А той власти, что я над ним имею. Власти видеть его настоящим. Разглядеть ту щель в его доспехах. И он пытается сбежать. Заморозить это. Убить, пока оно не убило его.

Она ненавидела эту свою власть. Ненавидела то, как ее тело, ее предательское, слабое тело, откликалось на его приближение против ее воли. Как по ее коже бежали мурашки от одного звука его шагов. Как ее собственная ярость, праведная и очищающая, внезапно смешивалась с чем-то густым, темным, жаждущим.

Это болезнь, – убеждала она себя, сжимая амулет в кулаке так, что острые края камня впивались в ладонь, причиняя короткую, ясную боль. Отрава, которую он в меня влил, капля за каплей. Сладкий яд. И я должна найти противоядие. Должна.

Но противоядие было там, за этой дверью. В его покоях. В его истине.

На четвертый день ее терпение, вытянутое как струна до звенящего предела, лопнуло. Не с громким треском, а с тихим, отчаянным щелчком где-то глубоко внутри, после которого наступила странная, хрустальная ясность. Она больше не могла быть пассивной зрительницей в этом извращенном спектакле его внутренней войны. Она была его женой. По договору, по принуждению, но была. Она вложила в эти отношения слишком много – свою ярость, свою боль, свои унижения, свои крошечные, опаленные надежды. Пришло время потребовать ответы. Взять их. Решение придало ей сил. Она выпрямила плечи и вышла из своих покоев. Коридор, ведущий в его крыло замка, был пуст и казался темнее обычного. Факелы горели приглушенно. Длинные, уродливые тени на стенах колыхались и извивались, будто наблюдая за ней, шепчась у нее за спиной.

Повернись, – яростно шептал голос разума, голос самосохранения. Вернись в свою комнату. Запрись. Он этого и ждет. Он проверяет твою стойкость, твои границы.

Нет, – отвечало что-то другое, темное, упрямое и жаждущее. Я должна посмотреть в глаза тому чудовищу, которое он прячет. Должна увидеть, что скрывается за этой маской. И посмотреть, не дрогну ли я. Доказать это ему. И себе.

Каждый шаг по холодному камню отдавался в ее висках. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и громко. Она чувствовала, как потеют ладони, и сжала их в кулаки, вонзив ногти в кожу.

Вот и его дверь. Массивная, из темного дуба, с железными накладками. Дверь в его логово. Она постучала. Сначала тихо, почти вежливо, как подобает незваной гостье. Стук получился робким, заискивающим. Это ее взбесило.

Она постучала снова. Громче. Настойчивее. Как имеет право стучать жена. В ответ – лишь гробовая тишина из-за двери, такая густая, что, казалось, можно было упереться в нее руками.

– Итан, я знаю, что ты там! – ее голос прозвучал громко и чётко, разрезая могильную тишину коридора. Внутри все сжалось в комок. – Открой. Мы должны поговорить.

Ничего. Только ее собственное учащённое дыхание, свистящее в абсолютной тишине. И тогда ярость, знакомая, горькая, как полынь, закипела в ней, смешиваясь с обидой и леденящим страхом. Ее пальцы снова, сами собой нашли амулет. Холодный камень. Его страх. А где ее? Она схватилась за массивную железную ручку. Ледяное прикосновение металла обожгло кожу. Она толкнула. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь с тихим, скрипучим стоном.

* * *

Комната была погружена в глубокий полумрак. Шторы на огромных окнах были задернуты наглухо, не пропуская ни лучика дневного света. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом старого вина. В центре комнаты, у большого зеркала в позолоченной, замысловатой раме, стоял он. Спиной к ней. Неподвижный, как статуя. Он не смотрел в свое отражение. Он всматривался в бездну за ним, в то, что видел только он.

– Я не приглашал тебя, – произнес он, не оборачиваясь. Его голос был глухим, лишенным всяких интонаций.

Звук его голоса, после дней тишины, ударил по ней, как хлыст. И предательская волна тепла прокатилась по ее животу. Ненавижу. Ненавижу себя за это.

– Ты много чего не делаешь, – парировала она, переступая порог и с силой захлопывая дверь за спиной. Громкий, финальный щелчок замка гулко отдался в тишине. – Но это не значит, что я буду вечно ждать у двери, как преданный пес, пока ты решаешь, какую роль сегодня играть. Доброго учителя? Жестокого тюремщика? Рассказчика трогательных историй?

Он медленно, очень медленно обернулся. И она едва сдержалась, чтобы не ахнуть от ужаса.

Он был бледен, как полотно. Кожа на его скулах натянулась, обнажая изящные, но жестокие линии. Глубокие, фиолетовые тени легли под глазами, говоря о бессонных ночах, о борьбе, о агонии. Его серебряные глаза, обычно такие пронзительные, яркие, были тусклыми, потухшими, словно пепел после пожара. Но в их глубине, в самых зрачках, тлели крошечные угольки чего-то дикого, необузданного, почти безумного. На нем не было привычного камзола, лишь простая черная рубашка из тонкой ткани, расстегнутая на груди. Обнаженная бледная кожа, ключицы, и следы старых шрамов. Тонкие, белые линии, рассказывающие свою безмолвную историю боли.

– А какая разница? – он развел руками, и в этом жесте была не театральность, а бесконечная, изматывающая усталость и раздражение. Он был изможден до предела.

– Я устала! – выкрикнула она, делая шаг вперед. Шелк ее платья зашуршал по каменному полу. – Я устала от этих качелей, Итан! От твоих подарков, за которыми неизменно следуют новые пытки! От твоей нежности, которую ты тут же, испугавшись, отбрасываешь, словно обжегшись о собственную слабость! Я больше не могу! Что ты хочешь от меня, в конце концов? Добей уже! Сломай окончательно или… или отпусти! Но прекрати эту пытку неопределенностью!

Она стояла, вся дрожа от выплеснутых эмоций, грудь высоко вздымалась от гнева.

– Ты думаешь, это пытка для тебя? – его голос был низким, плоским, безжизненным, и от этого становилось только страшнее. Он сделал шаг вперед. Всего один. Но он был таким властным, что она инстинктивно отступила, чувствуя, как спина упирается в прохладную деревянную панель стены. – Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Ты хочешь увидеть меня настоящего? Хорошо. – Он кивнул, и в его потухшем взгляде что-то шевельнулось. – Давай я покажу тебе его. Того, что три дня сидел в этой комнате, в этой самой темноте, и пытался вырвать из себя клещами все, что ты в нем пробудила. Того, что слышит твои легкие, нерешительные шаги в коридоре и желает ринуться к двери, вырвать ее с петлями, но не может, потому что знает – одно прикосновение, один твой взгляд, и все, все его укрепления рухнут. Того, чьи руки помнят вес и текстуру сотен чужих сердец, но дрожат, как у юнца, от мысли прикоснуться к тебе без гнева, без этой проклятой, спасительной ярости.

Он стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него холод.

– Покажи, – бросила она вызов, подняв подбородок, хотя все внутри сжималось от ужаса. Ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости. Ярости на него, на себя, на эту невыносимую, мучительную связь, что их связывала.

Он замер. Абсолютно. Даже пылинки в луче света от канделябра, казалось, застыли в воздухе. И в этой звенящей неподвижности было что-то более угрожающее, чем любое резкое движение. Воздух в комнате сгустился, стал тягучим, сладковатым, с привкусом металла и тления.

Он не дышит. Боже правый, он даже не дышит. Что я наделала? Зачем я полезла в клетку к голодному зверю? Почему я не осталась в своих покоях, почему не сидела тихо, как мышь?

И тогда он рассмеялся. Тихий, низкий, глубокий звук, который, казалось, исходил не из его горла, а из самих глубин земли. В этом смехе не было ни капли веселья. Была лишь леденящая насмешка. Над ней. Над ситуацией. Над самим собой. И от этого мурашки побежали по ее коже еще быстрее, холодный пот выступил на спине.

– По-ка-жи, – повторил он ее слово, растягивая каждый слог, смакуя его на языке, как гурман смакует дорогое, выдержанное вино. Его голос волшебным образом преобразился. Из него ушла усталость, исчезла надтреснутость. Теперь он звучал бархатно, глубоко, обволакивающе. И смертельно опасно. – Ты действительно этого хочешь, моя маленькая мятежница? Уверена ли ты в этом на все сто? Потому что наша милая игра в кошки-мышки, кажется, нравилась тебе куда больше.

Он сделал шаг. Не резкий, не агрессивный. Плавный, грациозный, кошачий. Его осанка изменилась. Он не просто выпрямился во весь свой немалый рост – он расправил плечи, и комната внезапно, физически ощутимо, стала меньше. Стены сдвинулись. Потолок опустился. Как будто он не просто человек, а некая темная сущность, заполнившая собой все доступное пространство.

Он не стал сильнее. Он всегда был таким. Сильным. Опасным. Хищником. Просто сейчас… сейчас он наконец-то перестал прятаться. Перестал притворяться. Что я тут делаю? Какой бес меня дернул прийти сюда?

– Три дня. Я дал тебе три дня свободы, Аделаида. Три дня возможности убежать, одуматься, спрятаться за широкую, честную спину своего верного рыцаря. Но нет. Ты пришла сама. Ломишься в мою берлогу, в мое последнее убежище, с требованием… чего? Ласки? Объяснений? Или правды? – Он усмехнулся снова, коротко и беззвучно, и его глаза, эти серебряные бездонные глубины, вспыхнули холодным светом. – Что ж. Так вот она, правда, какой ты ее жаждешь. Я устал бороться. С тобой. С этим хаосом, что ты внесла в мой выверенный, идеальный порядок. Ты хотела растопить лед, Аделаида? Так знай же. Лед не тает. Он не становится водой. Он трескается. С грохотом. А из черных, зияющих трещин вырывается нечто такое древнее и темное, что может поглотить, стереть в пыль весь твой жалкий, теплый, полный надежд мирок.

Он оказался перед ней так близко, что она почувствовала не тепло, а холод, исходящий от его тела. Пах темной, безжалостной ночью. Беззвездной, бесконечно одинокой, холодной ночью, обещающей лишь забвение.

Я должна бежать. Сейчас же. Сию секунду. Повернуться, дернуть за ручку и бежать без оглядки. Почему мои ноги вросли в пол? Почему они не слушаются?

– Ты говорила о качелях, – его голос стал тише, интимнее, и от этого становилось только страшнее и слаще. Господи, прости ее, слаще. Он медленно, с наслаждением наблюдая за малейшим изменением ее выражения, поднял руку. Он не двигался резко, давая ей время отпрянуть. Но она не могла. Она была заворожена. Тыльной стороной пальцев он провел по ее щеке, от виска к подбородку.

Прикосновение было обжигающе-холодным. Она вздрогнула всем телом, и тут же, предательски, по всему ее телу разлилось тепло. Низ живота сжался от спазма желания. Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Не поддавайся.

– Это не качели, – прошептал он, его дыхание коснулось ее губ. – Это маятник. Огромный, чугунный маятник, отсчитывающий секунды до часа расплаты. И он только что качнулся. Окончательно. И безвозвратно. В мою сторону.

Его пальцы скользнули с ее щеки на шею, к тому месту, где под тонкой кожей бешено, как птица в клетке, пульсировала ее кровь. Он не давил. Не душил. Его пальцы просто лежали там, холодная, неоспоримая метка собственности, чувствуя, как жизнь выстукивает в ее венах свой испуганный, учащенный ритм.

Он чувствует мой страх. Чувствует, как предательски горит моя кожа. И ему… о Боже… ему это нравится.