Текст книги "Пленница ледяного замка (СИ)"

Автор книги: Veronika Moon

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 32. Долгожданная встреча

 Тишина плато за Иглой Скорби была иной. Тяжёлой, давящей, как предгрозовое затишье. Воздух здесь не шевелился. Снег лежал нетающим, зернистым. Чёрный базальтовый шпиль впивался в низкое, свинцовое небо, а у его подножия зиял провал – неестественно ровный, треугольной формы. Из разлома струился не свет, а синеватый мрак, поглощавший дневное сияние.

Итан остановился в пятидесяти шагах от входа. Он не дышал. Казалось, даже его сердце замерло. Он смотрел на этот треугольник тьмы, и Аделаида видела, как меняется его лицо. Уходит последняя маска, последняя черта Коллекционера. Остаётся только обнажённая, первобытная боль. И решимость. Он обернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение – нежным, каким оно бывало только в самые сокровенные мгновения.

– За мной. На три шага. Не ближе. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала – помни, это логово. И оно будет пытаться разъединить нас. Держись за боль. За этот холод. За меня.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. «Сердце» и «Разум» давили на бёдра, напоминая о своём назначении. Он развернулся и шагнул в туда. Аделаида последовала, чувствуя, как ледяной мрак обволакивает её, впитывается через кожу, через дыхание. За спиной последний клочок серого света исчез.

Внутри было просторно. Это был не тоннель, а гигантский зал, выдолбленный внутри горы. Стены и потолок состояли не из камня, а из сплошного прозрачного льда, уходящего на сотни метров вглубь. Внутри этого льда были вморожены тела. Десятки, сотни. Они стояли в неестественных позах, их лица, искажённые последним ужасом или странным блаженством, были обращены к центру зала. Это был архив Серого Братства. Его истинное логово. В центре, на возвышении из чёрного, отполированного обсидиана, росло Древо. Не живое. Ледяное. Его ветви, тонкие и острые расходились во все стороны, а корни врастали в лёд, пульсируя слабым синим светом. У подножия Древа лежало плоское, круглое возвышение – каменный цветок с острыми лепестками. И на нём, скрестив ноги, сидела она.

Мирабель Сильван не была скелетом в лохмотьях. Она была напитана своим же гневом. Её когда-то каштановые волосы были выбелены морозом и заплетены в тугую, сложную косу, уложенную вокруг головы короной. Каждая прядь была перетянута тонкой серебряной проволокой, впивающейся в кожу головы. На ней было не платье, а нечто, сшитое из лоскутов серой монашеской ткани и бледной, похожей на человеческую, кожи. На груди, прямо над сердцем был вшит кристалл – такой же, как в центре амулета Итана, но величиной с кулак. Он мерцал изнутри тем же синим светом, что и корни Древа. Но самое страшное были её глаза. Они не были пустыми. Они были пресыщенными. В них светился холодный ужас, смешанный с бесконечным презрением ко всему живому. Она смотрела на входящих, и её тонкие губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

– Наконец-то, – её голос прозвучал тихо, но заполнил весь объём зала, отражаясь от ледяных стен. Он был мелодичным, почти певучим, и оттого в тысячу раз более чудовищным. – Плод моего преступления против природы. И его спутница. Искра во тьме. Как трогательно.

Итан замер. Вся его мощь, вся его ярость была направлена в одну точку.

– Я пришёл положить конец этому цирку уродов, мать.

– Мать, – она повторила слово, смакуя его. – Бесполезный сантимент. Я – Садовница. Я обрезаю больные ветви, чтобы сохранить чистоту Древа. Твоя ветвь должна была быть отсечена давно. Моя слабость, моя человеческая слабость позволила ему вырасти. – Она медленно поднялась. Её движения были плавными, скользящими, будто кости не гнулись, а ломались и складывались заново. – Но даже сорняк может послужить удобрением.

Она взмахнула рукой. К ледяным стенам.

И тогда зашевелились тела во льду. Не все. Некоторые. Их глаза открылись, залитые тем же синим светом. Лёд вокруг них затрещал, и они стали выходить, выламываясь из своих ледяных гробов с сухим хрустом. Это были не живые люди. Это были куклы. Марионетки, управляемые её волей. Их движения были резкими, рваными. Они молча окружили Итана и Аделаиду. Среди них Аделаида узнала лица с портретов из галереи Сильванов. Двоюродный дядя. Какая-то тётушка. Дети.

– Моя семья, – прошипел Итан, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а отчаяние. – Ты не просто убила их. Ты сделала их своими трофеями. Слугами.

– Я дала им цель, – возразила Мирабель. – Вечную службу высшему идеалу. Чистоте. Освобождению от скверны, которую они несли в своих жилах. Они помогают мне содержать Сад. А теперь помогут и тебе вернуться в лоно семьи.

Марионетки атаковали. Не с оружием. С голыми руками, с неестественной, сокрушительной силой мёртвых. Итан взревел. Лёд под его ногами вздыбился, превратившись в лес острых, чёрных шипов, которые пронзили первых атакующих. Но их было слишком много. Они лезли, не чувствуя боли, разрывая свои тела на шипах, лишь бы добраться до него. Аделаида, с криком вырвав «Сердце» и «Разум», бросилась в бой. Она рубила сухожилия, резала мышцы, стараясь обездвижить, а не убить. Это было кошмарно. Её клинки входили в плоть с противным, тупым звуком, не встречая сопротивления живого организма, только мёртвую материю.

Одна из марионеток, девочка лет десяти, с синими губами и выколотыми глазами, вцепилась ей в плащ. Аделаида, рыдая от ужаса и отвращения, отрубила ей руки по локоть. Девочка упала, беззвучно шевеля культями. Итан тем временем пробивался к Древу. Его сила бушевала. Он ломал марионеток волнами холода, сковывал их, дробил в ледяную пыль. Но с каждым уничтоженным телом синий свет в кристалле на груди Мирабель горел ярче. Она питалась их окончательным уничтожением.

– Да, сынок! – кричала она, и её голос звенел безумным восторгом. – Очищай! Уничтожай прошлое! Ты идеальный инструмент! Ты делаешь то, на что у меня не хватило духу – стираешь с лица земли всю нашу гнилую кровь!

Итан достиг подножия Древа. Он был весь в крови – не своей, а чужой.

– Я уничтожу тебя. И это место. До основания.

– Попробуй, – улыбнулась Мирабель. И вонзила руки в ствол ледяного Древа.

Древо ожило. Острые ветви метнулись к Итану со скоростью стрел. Он парировал их ледяным щитом, но одна пробила его защиту, оставив глубокую рваную рану на плече. Он даже не ахнул. Плечо моментально покрылось инеем, кровь остановилась. И тогда началась настоящая битва. Мирабель не была воином. Она была дирижёром. Она направляла Древо, высасывая силу из вмороженных в лёд тел. Каждая сломанная ветвь забирала жизнь у одного из её марионеток. Лёд темнел, тела внутри рассыпались в прах. Она безжалостно расходовала свой сад на единую цель – сломить сына.

Итан дрался с яростью обречённого. Его чёрный лёд пожирал синее сияние Древа, но каждое такое использование силы вытягивало из него что-то жизненно важное. Аделаида, отбиваясь от последних марионеток, видела, как он бледнеет, как на его висках проступает синева. Он умирал. Не от ран. От того, что тратил свою сущность.

– Итан, хватит! – закричала она. – Она высасывает тебя!

– Она должна исчезнуть… – сквозь стиснутые зубы выдохнул он, отбивая очередной пучок лезвий.

Мирабель засмеялась. Это был звук, от которого кровь стыла.

– Смотри, как он борется! Как цепляется за своё жалкое существование! В нём всё ещё жив тот мальчишка, который хотел, чтобы мама его любила! А я давно преодолела такие слабости. Любовь? Привязанность? Это болезнь. Я её вылечила. Холодом.

Она оторвала руки от Древа и сделала шаг вперёд. Кристалл на её груди вспыхнул ослепительно.

– Знаешь, в чём твоя главная ошибка, сын? Ты позволил ей привязаться к тебе. И ты привязался в ответ. Это твоё самое уязвимое место.

И тогда Мирабель совершила неожиданное развернулась и ринулась не на Итана. На Аделаиду. Это было слишком быстро. Одна из ветвей Древа, как гигантское копьё, пронзило пространство, целясь Аделаиде в грудь. Она инстинктивно отпрыгнула, парировала «Разумом», но сила удара была чудовищной. Клинок вырвало из её руки, она потеряла равновесие и упала на спину, ударившись головой о лёд. Мир поплыл.

– НЕТ!

Рёв Итана потряс пещеру. Он забыл про Древо, про всё. Он увидел только ледяное копьё, заносимое над Аделаидой, и Мирабель, склонившуюся над ней. Он рванулся вперёд. Не используя силу. Итан встал между матерью и Аделаидой, спиной к падающему ледяному копью. Раздался тупой, сокрушительный удар. Острый конец ветви, толщиной в руку, вышел из его груди, прямо под ключицей, обливаясь алой, дымящейся на морозе кровью. Итан ахнул, его глаза расширились. Он не упал. Он устоял на ногах, схватившись за торчащую из тела ледяную пику.

Мирабель замерла, её лицо выражало лишь лёгкое удивление.

– Идиот, – произнесла она без эмоций. – Ты мог отразить. Или уклониться. Но ты выбрал это. Из-за неё. Какая глупость.

Аделаида, с трудом фокусируя взгляд, увидела его спину, пронзённую льдом. Увидела, как алая кровь растекается по его чёрному плащу. Мир сузился до этой точки. До этого ужаса. Итан, кашлянув кровавой пеной, медленно обернулся к Мирабель. В его глазах не было больше ни ярости, ни боли. Была странная, бесконечная усталость. И чистота.

– Всё… всё, что ты ненавидишь… – он прошептал, и голос его был хриплым, но чётким. – Любовь… жертва… жизнь… Вот оно. Во плоти. Ты проиграла, мать. Потому что так и не поняла… ради чего стоит жить. И ради чего… стоит умереть.

Он посмотрел через плечо на Аделаиду. Их взгляды встретились. В его серебряных глазах, уже теряющих блеск, не было страха. Была нежность. Та самая, которую он так долго скрывал.

– Маленькая… мятежница… – его губы дрогнули в подобии улыбки. – Гори… ярко…

И тогда он сделал последнее, что мог. Он обхватил руками ледяную пику, торчащую из его груди, и с усилием ломая её внутри своего тела, рванул вперёд. Протолкнул дальше, насквозь, так, что острый конец, окровавленный, вышел у него за спиной и на долю секунды оказался направлен прямо в кристалл на груди Мирабель. Она не ожидала этого. Не ожидала, что её собственная атака, её собственное оружие будет использовано так. Её глаза расширились от шока. Она отпрянула, но было слишком поздно. Итан, собрав последние капли своей силы, выдохнул. И образовал тонкую, концентрированную струю чёрного инея. Она ударила не в неё, а в основание ледяной пики, в то место, где оно вошло в его тело. Иней пополз по льду с бешеной скоростью, достиг острия, направленного в кристалл, и вонзился в него.

Кристалл на груди Мирабель треснул. Сначала тонкой ниточкой. Потом – паутиной. Синий свет внутри него вспыхнул ослепительно-белым светом. И взорвался. Волна синевы, тихая и сокрушительная, прошла по залу. Ледяное Древо рассыпалось в миллиард осколков. Стены с вмороженными телами помутнели и рухнули. Мирабель замерла, глядя на свою грудь, где теперь зияла дыра, из которой сочилась не кровь, а струйка синего пара. Её лицо искажало недоумение и последнее выражение вечного вопроса «почему?» на лице. А после рассыпалась в кучу мелкого пепла. Волна докатилась до Итана. Он стоял ещё секунду, глядя в пустоту, где только что была его мать. Потом его колени подкосились. Он медленно рухнул на бок.

– ИТАН!

Аделаида, забыв про боль, про головокружение, поползла к нему. Она добралась, схватила его за лицо. Оно было холодным. Глаза полуприкрыты, в них не было фокуса. Из раны на груди сочилась кровь, но уже медленно. Лёд внутри не давал ей хода, но и не давал зажить. Он умирал. Здесь и сейчас.

– Нет, нет, нет, – бормотала она, давя руками на страшную рану, чувствуя, как тепло его жизни уходит сквозь её пальцы. – Держись! Держись, ты слышишь меня? Ты не можешь! Ты не имеешь права!

Его веки дрогнули. Он попытался сфокусировать взгляд на ней.

– Всё… в порядке… – его шёпот был едва слышен. – Она… умерла. Ты… свободна…

– Я не хочу свободы без тебя, идиот! – закричала она, и слёзы, горячие и яростные, замерзали у неё на щеках. – Ты обещал! Ты обещал, что мы… что мы…

Он слабо улыбнулся. Кровь выступила на его губах.

– Обещания… для людей… А я… – он сделал болезненный вдох, – …я всегда был… немного монстром… Прости…

Его рука дрогнула, попыталась подняться, чтобы коснуться её лица, но не хватило сил. Упала. Дыхание стало прерывистым, поверхностным.

– Нет! – её крик эхом разнёсся по разрушенному залу. – Нет, ты не умрёшь! Я не позволю! Ты слышишь? Я твой огонь! И я не дам тебе потухнуть!

Итан был уже мертв. Зрачки закатились, оставив щелочки белого. Ледяной шип с вкраплениями синевы торчал из него ниже ключицы. Кровь не хлестала, а сочилась густо, медленно, уже смешиваясь с ледяной крошкой на полу. Аделаида била его по щекам, её пальцы оставляли красные полосы на лице. Она кричала, но звук доходил до неё будто через вату.

– Не смей. Не смей, слышишь? Я тебя убью сама, если ты умрешь! Встань! Встань!

Он не дышал. Грудь не двигалась. И тогда из неё вырвался звук, который она не узнала – короткий, животный визг, полный беспомощности.

Тень упала на них. Марсель. Он подошел с той же бесшумной скоростью, с какой всегда перемещался по замку. На его лице не было ни паники, ни даже особой сосредоточенности. Было то же выражение, с каким он когда-то смотрел, как молодой лорд Итан впервые учился формировать ледяной цветок и резал себе ладонь осколком.

– Миледи. – Отойдите. И перестаньте трясти его. Вы делаете хуже.

Он не стал ждать, отстранил её движением плеча – не грубым, но не допускающим возражений. Его глаза, старые и выцветшие, скользнули по ране, по лицу Итана, по синеве, уже ползущей от губ к вискам.

– Отравлен, – констатировал он. – Не просто рана. Лёд Первозимья гнилой. Гниёт всё, к чему прикасается.

Он расстегнул свой поношенный кожаный дублет, достал потрёпанный холщовый мешочек на шнурке и развязал его зубами. Внутри были не травы и пузырьки, а несколько тусклых металлических инструментов и кусок грубой, жёлтой, жирной мази в тряпице.

Марсель присел на корточки, его колени хрустнули. Он взял голову Итана, запрокинул её, открыв горло, и резко вставил между зубов сложенный кляп из одного из собственных кожаных наручей.

– Чтобы не сломал язык. И не кричал, если очнётся. – Он посмотрел на Аделаиду. – Держите плечи. Крепко.

Она, онемев, уперлась руками в ледяные наплечники Итана. Её пальцы впились в металл. Марсель осмотрел рану. Потом, без колебаний, взял самый широкий из своих инструментов. Концы его были литыми, тупыми. Он всунул их в рану, в кровавую дыру вокруг шипа, и с тихим, влажным хрустом раздвинул. Аделаида увидела внутренности. Не алые, а уже тронутые синевой. Увидела обломок ребра, белую, зазубренную. Марсель не моргнул. Он ввёл два пальца прямо в открытую рану, нащупывая, его лицо оставалось каменным, только мышцы на скулах напряглись. Он что-то нашёл, ухватил, и с мокрым, отвратительным звуком вытянул первый осколок синего льда. Он был размером с ноготь и испускал слабое, ядовитое свечение. Марсель бросил его на лёд, где он с шипением начал проедать дыру.

– Их много. – Разлетелись по тканям. Будут расти. Поедать его изнутри.

Он продолжил, выковыривал осколки пальцами, подцеплял инструментом, иногда, чтобы добраться до глубоко засевших, ему приходилось буквально разрывать мышечную ткань. Каждый раз, когда он вытаскивал кусок льда, тело Итана, даже без сознания, билось в немой судороге. Из раны хлестала не алая, а тёмная кровь, густая и липкая. Запах ударил в нос – медный, сладковатый и гнилостный.

Аделаиду тошнило. Слёзы текли по её лицу беззвучно. Она смотрела, как этот старик, слуга, методично и беспощадно ковыряется в теле человека, которого она любила, как в туше. Она видела, как под пальцами Марселя обнажаются вещи, которые не должна видеть ни одна жена: пленки ткани, сухожилия, тёмные сгустки. Это было хуже любой битвы. Это было интимное, медленное насилие над плотью.

Марсель вытащил последний, самый крупный осколок, впившийся чуть ли не в лопатку. Он был тёплым и пульсирующим, будто живым. Марсель швырнул его прочь с отвращением, впервые отражающимся на лице. Теперь рана представляла собой зияющую, кровавую пещеру в груди. Всё внутри было синим, багровым, неестественным.

– Теперь огонь, – сказал Марсель. Он достал маленькую, чёрную, похожую на уголь, таблетку. Раздавил её в ладони в грубый порошок, смешал его с собственной слюной прямо в руке, сделав липкую, грязную пасту. – Держите.

Он засунул руку с этой пастой прямо в рану. Втёр её в обнажённые ткани, в синие прожилки, в кромки разорванной плоти. Итан зашевелился. Его тело выгнулось так, что Аделаиде показалось, хрустнет позвоночник. Из-за кляпа вырвался сдавленный, хриплый стон. Его глаза на миг открылись – не осознающие, а залитые чистой, белой агонией. Из раны пошел пар и запах палёного мяса, смешанный с полынью.

Марсель вытащил обожжённую руку, на коже уже вздувались волдыри. Он не обратил внимания. Взял тот кусок жирной, жёлтой мази и плотно затолкал её в рану, заполнив полость. Кровотечение почти мгновенно остановилось, сменившись сочащейся желтоватой жидкостью. Затем он, кряхтя, снял с себя свой собственный, не самый чистый шерстяной шарф и туго, с силой, которая заставила кости Итана скрипнуть, затянул его вокруг груди, зафиксировав это место. Он откинулся, вытер окровавленные руки о собственные штаны. Его дыхание было чуть учащённым, но не более того.

– Мазь остановит кровь и отсрочит гангрену. Теперь нужно тепло, покой и везение. Много везения.

Он посмотрел на Аделаиду. Её лицо было залито слезами. Она дрожала.

– Он ещё дышит? – выдавила она.

Марсель наклонился, приложил ухо к окровавленным губам Итана.

– Пока дышит. Еле. Теперь вопрос – захочет ли продолжить, когда сознание вернётся. Боль будет нечеловеческая.

Он встал, потянул Итана за плечи.

– Помогите, миледи. Гора не будет ждать. Домой. Остальное – воля богов и его собственная.

Они потащили бесчувственное тело к выходу. Аделаида чувствовала под пальцами липкую, тёплую влагу, проступающую сквозь шарф. Она смотрела на его лицо, искажённое предчувствием кошмара, который ждал его при пробуждении. Он был жив. Но то, что Марсель только что сделал, было актом такой жестокой милости, что это невозможно было отличить от пытки. И теперь ей, и только ей, предстояло убедить его, что эта жизнь, купленная такой ценой, того стоила.

Глава 33. Боль и тишина

 Воздух в замке изменился. Это почувствовали все – даже призраки в западном крыле, даже крысы в подвалах. Он стал пустым и лишённым воли.

Марсель первый произнёс это вслух, на третье утро после их возвращения. Он стоял в большом зале, глядя на иней, узором выцветший на витраже.

– Зима отпустила. – Она больше не держится. Скоро замок начнёт умирать по-настоящему. Камни рассыплются без силы.

Аделаида тогда не ответила. Она несла в покои Итана таз с горячей водой и свежие бинты, пропитанные едкой мазью из кореньев, что Марсель добыл бог знает где.

День первый-седьмой: Лихорадка и ярость

Он очнулся на второй день. Рывком, с хриплым воплем, который перешёл в беззвучный крик, когда боль, дремавшая под травяной мазью, вспыхнула во всей своей чудовищной полноте. Его глаза – серебряные, помутневшие – метались по комнате, не узнавая её. Уставились на Аделаиду.

– У...бей, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. Каждая буква давалась мукой. – Убей. Или дай... дай умереть.

– Нет, – ответила она просто. И поднесла к его губам деревянную чашку с отваром из коры ивы и мака. – Пей.

Он сбил чашку с её рук. Тёплая жидкость брызнула на каменный пол, на её платье.

– Я не просил... этого! – его голос был хриплым, разорванным. – Я закончил! Я выбрал! Ты... ты украла мой выбор!

Она не спорила. Подняла черепки, вытерла пол. Принесла новую чашку.

– Пей, Итан. Боль будет только сильнее.

На этот раз он ударил её. Слабо, тыльной стороной ладони. Удар был жалким, но в его глазах горела такая бешеная ненависть – к ней, к Марселю, к самому факту своего существования, – что Аделаида отшатнулась. Не от боли. От этого взгляда.

– Уйди. Оставь меня гнить в мире. Как она и хотела.

– Она хотела, чтобы ты сломался, – тихо сказала Аделаида. – И ты почти сломался. Но не до конца. Я здесь.

Он отвернулся к стене. Дышал тяжело, прерывисто. Каждое дыхание вызывало спазм в изуродованной груди. Он скрипел зубами, чтобы не закричать снова.

Лихорадка накрыла его на четвёртый день.

Он горел. Пот, ледяной и липкий, покрывал его тело. Он бредил. Звал отца. Проклинал мать. Иногда, в самые страшные минуты, он принимал Аделаиду за Мирабель, шипел, пытался защищаться, и тогда Марселю приходилось держать его, пока она меняла повязку. Повязка. Это было самое ужасное. Рана не заживала. Она жила своей собственной жизнью. Жёлтая мазь Марселя сдерживала гангрену, но не могла справиться с синевой. По краям рваной дыры под ключицей проступали синие, как будто светящиеся изнутри, прожилки. Иногда из глубины сочилась не кровь и не гной, а прозрачная, маслянистая жидкость, которая застывала на воздухе мельчайшими кристалликами инея. Марсель называл это «цветением». Каждое утро и каждый вечер они с Аделаидой проводили мучительную процедуру: снимали пропитанный дурно пахнущими выделениями шарф, выскребали ложкой новообразовавшийся лёд из раны, выжигали синие прожилки тем самым жгучим порошком.

Итан терял сознание почти сразу, как только они начинали. Его тело извивалось в немой судороге, даже когда разум отключался. Аделаида научилась отключать часть себя. Не чувствовать, что это тело, к которому она прикасается, принадлежит человеку, которого она любит. Видеть только ткань, гной, патологию. Дышать ртом, чтобы не слышать запаха гниющей плоти, смешанного с полынью. Сжимать зубы, когда её пальцы, обёрнутые тряпицей, вытаскивали очередную синеватую льдинку.

Однажды ночью, после особенно тяжелой процедуры, он не пришёл в себя. Просто лежал, дыша мелко и часто, с полуоткрытыми, невидящими глазами. Марсель, пощупав пульс, мрачно покачал головой.

– Организм сдаётся. Дух сломан.

Аделаида, не говоря ни слова, разделась и легла рядом с ним на огромную кровать. Прижалась к его не раненым боком, обняла его острые, холодные плечи. И начала говорить. Говорила о глупостях. О том, как в детстве училась красть яблоки из сада соседа. Как впервые взяла в руки настоящий меч и уронила его себе на ногу. Как мечтала стать не просто наёмницей, а кем-то вроде странствующей рыцарской дамы, защитницей слабых. Она говорила о вкусе горячей лепёшки с мёдом на осенней ярмарке. О запахе дождя, бьющего в окна. Она говорила часами. Пока голос не сел, пока губы не потрескались. Она говорила о жизни. О той самой простой, шумной, пахнущей потом, кровью и хлебом жизни, которую он почти не знал.

Под утро он вздохнул глубже. Повернул голову. Его глаза, тусклые, нашли её лицо.

– Зачем? – прошептал он. Один-единственный вопрос, в котором была вся его боль, всё недоумение перед её упрямством.

– Потому что я хочу услышать, как ты расскажешь мне о своих историях, – ответила она, целуя его в висок, в щеку, в уголок губ. Его кожа была солёной от высохшего пота и её слёз. – Потому что я заслужила это. Ты заслужил это. Мы оба заплатили.

Он закрыл глаза. Слёзы вытекли из-под ресниц и скатились на подушку.

День восьмой-двадцатый: Безмолвие

Лихорадка отступила. Её сменило полное равнодушие. Итан перестал сопротивляться. Перестал говорить. Он выполнял всё, что ему говорили, как марионетка. Открывал рот, когда нужно было пить. Позволял переворачивать себя, когда нужно было сменить повязку. Смотрел в одну точку на потолке часами. Казалось, в нём не осталось ничего. Ни Коллекционера, ни повелителя льда, ни даже того яростного, сломленного мужчины первых дней. Только оболочка, тихо ждущая конца.

Марсель сказал, что это хорошо. Что тело экономит силы. Аделаида же видела в этом самую страшную форму его состояния. Она начала читать ему вслух. Сначала запинающимся голосом, потом всё увереннее. Она приносила книги из библиотеки – не магические фолианты, а обычные. Хроники о путешествиях в дальние страны. Трактаты по астрономии с нелепыми, смешными гравюрами. Сборник любовных сонетов какого-то забытого придворного поэта, настолько пафосных, что она начинала смеяться сквозь слёзы. Однажды она читала старый гербарий с заметками на полях. Кто-то из Сильванов, несколько поколений назад, очень педантично описывал свойства растений.

«Лунный мох... растёт на северных склонах... используется в отварах от меланхолии...»

Итан пошевелился. Повернул голову. Его глаза сфокусировались на книге у неё на коленях.

– ...Эттан... – прошептал он хрипло. – Пра-прадед. Собирал... бабочек. И нюхал... книги.

Аделаида замерла, боясь спугнуть этот момент. Это был первый раз, когда он заговорил не о боли и не о смерти. О чём-то из давно умершего прошлого.

– Он писал эти заметки? – осторожно спросила она.

Итан кивнул, едва заметно.

– Да. Он... был... скучным. Но добрым. Говорили... он плакал... когда приходилось... рубить старый дуб.

Он закрыл глаза, будто эта крошечная вспышка памяти истощала его. Но щель в его броне была пробита.

На следующий день он, пока она меняла повязку, не глядя на страшную дыру у себя на груди, тихо спросил:

– Замок... ещё стоит?

– Стоит, – ответила Аделаида, тщательно промывая рану теплой водой с уксусом. – Но Марсель говорит, он начинает разрушаться. Магия ушла.

– Хорошо, – просто сказал Итан. – Всё должно... вернуться в прах.

День двадцать первый – сороковой: Возвращение

Это случилось за едой. Итан сидел, как обычно, покорно глотая бульон, который Аделаида подносила ему ложкой. Взгляд его был устремлён в стену. Внезапно он медленно поднял руку – свою правую, сильную руку – и взял её за запястье.

Аделаида вздрогнула, чуть не уронив ложку.

– Дай, – тихо сказал он. Голос его был хриплым от долгого молчания. Он взял из её пальцев ложку. Взглянул на неё, и в его серебряных глазах появилась узнаваемая глубина. Он посмотрел на неё, а не сквозь неё. – Я сам.

Он медленно, но уверенно поднёс ложку ко рту. Сделал глоток. Поморщился.

– Холодный уже. И пересоленный. Марсель, как всегда, не жалеет соли.

Он сказал это обыденно, как говорят о погоде. И от этого у Аделаиды внутри что-то оборвалось. Она замерла, не в силах пошевелиться, смотря, как он сам, без её помощи, доедает бульон. Каждый его осознанный глоток был чудом. Он поставил пустую миску на стол рядом с кроватью. Потом повернулся к ней. Взглянул на её лицо, на её широко открытые глаза, на губы, что чуть дрожали.

– Аделаида? – его голос стал ещё тише, почти нежным. – Что случилось?

И тогда её прорвало. Не рыдания, а тихие, беззвучные слёзы, которые текли ручьями по её грязным, исхудавшим щекам. Она не всхлипывала. Она просто стояла и плакала, глядя на него, на этого вернувшегося человека, смотревшего на неё с лёгкой тревогой и полным пониманием.

– Ты... ты здесь, – выдохнула она, и голос её сломался. – Ты вернулся.

Он смотрел на её слёзы, и его собственное лицо стало странно беззащитным. Он протянул руку, коснулся её мокрой щеки, смахнул большую, горячую каплю большим пальцем.

– Я всегда был здесь, – прошептал он. – Просто очень далеко. А ты... – он провёл пальцем по её щеке, – ты была единственным светом. Который я всё-таки разглядел.

Она наклонилась, прижалась лбом к его плечу, и её плечи наконец затряслись от тех рыданий, что она копила все эти недели – от страха, от беспомощности, от любви, которая боялась остаться никому не нужной. Он не говорил «не плачь». Он просто обнял её одной рукой, прижал к себе, положил подбородок ей на макушку и молча гладил её спину, пока буря не утихла. Когда слёзы иссякли, она отстранилась, смущённо вытирая лицо рукавом.

– Прости. Я не хотела...

– Ничего, – он перебил её мягко, всё ещё держа её руку в своей. Его ладонь была тёплой. – Я заслужил эти слёзы. И даже больше. Спасибо, что плакала за меня. Значит, кому-то ещё не всё равно.

Он улыбнулся. Слабо, устало, но это была настоящая улыбка.

– Теперь, – сказал он, взгляд его снова стал острым и живым, – расскажи, что там у нас с этим замком. Пока я путешествовал... Марсель, наверное, уже разобрал пол зала на подпорки?