Текст книги "Пленница ледяного замка (СИ)"

Автор книги: Veronika Moon

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 29. Начало конца

 Аделаида

Утро после близости не принесло Аделаиде ни спокойствия, ни ясности. Она проснулась от собственного крика, застрявшего в горле. Ещё один сон. Но на этот раз не эротический. Она стояла на краю бездны в ледяной пещере, а Итан был по ту сторону трещины. Не холодный повелитель, не страстный любовник – а тот мальчик с миниатюры, с большими, испуганными глазами. Он протягивал к ней руку, но лед под ним трескался, и он падал в черноту, а с его губ срывалось не её имя, а слово мама. Аделаида пыталась схватить его, но её руки проходили сквозь призрак, и она просыпалась с ощущением ледяного ужаса и вины, будто предала его дважды: сначала позволив сблизиться, а теперь – не сумев удержать. Она сидела на кровати, дрожа, когда в дверь постучали. Не горничная. Три четких, неторопливых удара. Она знала этот ритм.

– Войди.

Итан вошел. Он был в своем обычном темном камзоле, безупречный и отстраненный. В руках он держал не одежду, а длинный, узкий ящик из черного дерева. Его взгляд скользнул по ее бледному лицу.

– Ты плохо спала, – увидел он.

– Это все сны, – коротко бросила она, не в силах лгать.

– Сны – это эхо. Эхо страхов. Или совести, – он поставил ящик на ее туалетный столик с тихим стуком. – Надеюсь, это поможет усмирить и то, и другое. Открывай.

С недоверием она подошла и откинула крышку. Внутри, на черном бархате, лежало оружие. Но не стилет и не кинжал. Пара изящных, но смертоносных шпаг-дагов с рукоятями из черненого серебра, украшенными тем же морозным узором. Клинки были короче стандартной шпаги, идеально сбалансированные для быстрых, точных ударов в ближнем бою. Рядом лежали ножны и двойная портупея, приспособленная для скрытого ношения под платьем или плащом.

– Это… – она не закончила.

– «Сердце и Разум», – произнес он, глядя на клинки. – Так их назвал кузнец, который ковал их для моей бабки. Она предпочитала хитрость грубой силе. – Он взял одну из шпаг, и его пальцы обхватили рукоять с привычной, врожденной грацией. – Короткий клинок для ближней дистанции, где магия бесполезна, а скорость и точность решают все. Второй – для парирования или атаки с неожиданного угла. Тебя будут учить не фехтовать, а выживать. Понимать дистанцию, видеть уязвимости, бить без предупреждения. Потому что там, куда мы идем, честных поединков не будет.

Он протянул ей шпагу рукоятью вперед. Она взяла ее. Оружие было легким, как перо, но в ее руке чувствовалось сокрушительное обещание смерти.

– Почему сейчас? – спросила она, глядя не на клинок, а на него. – Почему не вчера, до всего?

Прямой вопрос заставил его замолчать на мгновение.

– Потому что вчера ты была моей ученицей, которую я пытался либо сломать, либо закалить, – ответил он с откровенностью. – Сегодня ты союзник. Самый ненадежный, самый опасный и единственный, который у меня есть. И союзнику нужны не уроки, а инструменты.

Союзник. Слово обожгло ее. Оно было честнее, чем «любовница» или «жена». Оно признавало ее силу и ее выбор. И ее потенциальное предательство.

– А ты? – она не отпускала его взгляд. – Что тебе нужно, чтобы выжить там? Помимо силы?

Он отвернулся, подошел к окну. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, казалась слегка ссутуленной.

– Мне нужно, чтобы ты перестала видеть во мне того мальчика из сна, – тихо сказал он в стекло. – Он мертв. Его спасти нельзя. Если ты будешь пытаться, то мы погибнем оба. Мне нужна твоя ярость. Твой холодный расчет. А не твоя жалость.

Его слова были ударом. Именно это она и пыталась сделать – спасти того мальчика в нем. И именно это, как он утверждал, могло их убить.

– Тренировки начнутся через час, – сказал он, уже снова владея собой, и повернулся. Его лицо было каменной маской. – В подвальных залах. Там не будет зеркал, которые отвлекают. Только стены, которые учат. Не опаздывай.

Он ушел, оставив ее наедине с оружием и с тяжелым осознанием: их связь, только что ставшая физической, уже дала трещину. Не из-за ревности или гнева. Из-за фундаментального непонимания. Она хотела его исцелить. Ему же была нужна не медсестра, а солдат.

Подвальные залы оказались лабиринтом из грубого камня, освещенными факелами. Здесь пахло сыростью, пылью и страхом – будто столетия назад тут допрашивали пленных. Итан ждал ее в самом центре, в круге, выложенном на полу солью. На нем не было ни камзола, ни рубашки. Только простые штаны и босые ноги. Его торс, покрытый паутиной старых шрамов и мощными мышцами, был мрачным свидетельством всех битв, которые он пережил.

– Первое правило настоящего боя, – начал он без предисловий, его голос гулко отражался от стен, – противник не будет драться честно. Он будет бить по глазам, по горлу, в пах. Использовать грязь, песок, обман. Твоя задача – сделать то же самое, но быстрее и беспощаднее.

Он не дал ей шпаги. Вместо этого он бросил ей короткий, тупой тренировочный нож.

– Защищайся.

И он атаковал. Не как учитель, а как настоящий убийца. Его движения были молниеносными, жестокими, лишенными всякой эстетики фехтования. Он не целился в защищенные места – он бил по суставам, по кистям, пытался сделать захват, чтобы бросить ее на камни. Первые минуты были хаосом боли и унижения. Она падала, царапалась, чувствовала, как синяки расцветают на ее руках и боках.

– Вставай! – рычал он, стоя над ней. В его глазах не было ни удовлетворения, ни злорадства. Была лишь холодная ярость. – Ты думаешь, она будет ждать, пока ты соберешься с духом? ВСТАВАЙ!

Ярость, та самая, о которой он просил, наконец закипела в ней. Она вскочила, забыв о боли, и бросилась на него не с ножом, а с голыми руками, цепляясь, кусаясь, царапаясь. Он поймал ее удар, скрутил руку за спину и прижал к стене так, что дыхание перехватило.

– Лучше, – прошипел он ей в ухо. Его тело, горячее и потное, прижималось к ее спине. – Но ярость без контроля – это просто истерика. Направь ее. Сожми в кулак. И бей сюда.

Он ослабил хватку, и она, повинуясь инстинкту, резко откинулась головой, целясь в его лицо. Он уклонился, но она почувствовала, как ее затылок скользнул по его челюсти. Он застонал – коротко, от боли и чего-то еще. Его хватка ослабла. Она вывернулась и, не думая, ткнула тренировочным ножом ему в бок, туда, где между ребрами была уязвимость.

Он замер. Они стояли, тяжело дыша, ее тупой «клинок» упирался в его кожу. В его глазах, так близко к ее, бушевала буря. Не гнева. Изумления. И опасной гордости.

– Вот так, – выдохнул он, и его губы искривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. – Теперь ты поняла.

Он отступил, потирая бок. На его бледной коне уже краснел след от удара.

– Достаточно на сегодня. Завтра – работа с клинками. А теперь иди. Отмойся. И подумай, готова ли ты стать тем, кого я прошу видеть в тебе.

* * *

Аделаида

Аделаида не пошла сразу в свои покои. Вместо этого она направилась в пустой гостевой зал на втором этаже – просторное помещение с высокими потолками, где когда-то, должно быть, собирались гости. Теперь здесь была лишь пыль да эхо. Она сняла портупею с дагами, которые он ей дал, но оставила один клинок в руке.

Она начала двигаться. Сначала медленно, повторяя движения, которые он вбивал в неё все эти недели. Стойка. Выпад. Отвод. Но клинок в её руке чувствовался иначе, чем тренировочный меч. Он был продолжением её ярости, её страха, её новой, жгучей уверенности.

«Первый день. Я стояла у этих ворот, дрожа от страха и ненависти. Смотрела на его ледяное лицо и думала – это мой тюремщик, моя смерть».

Её выпад стал резче, клинок прошелестел в тишине.

«А потом… этот взгляд. Не надменный, а оценивающий. Как будто я была не невестой, а интересной диковинкой. Он начал свою игру. И я втянулась. Сначала из страха. Потом из гнева».

Она совершила серию быстрых уколов в воображаемого противника, её тело двигалось с непривычной ловкостью.

«Он учил меня боли. Унижению. А я училась ненавидеть его так яростно, что эта ненависть стала единственным, что согревало. Но где-то в промежутках… эти моменты. Когда его маска трескалась. Когда он показывал себя настоящего. Когда дарил цветы в оранжерее».

Она остановилась, тяжело дыша, опершись на клинок. Грудь вздымалась. Мысли текли сами, очищаясь в движении.

«И эта ночь. Нежность после ярости. Страх в его глазах, когда он признался, что боится меня. Не как угроза, а как потеря. И сегодня ударила его. И это было правильно. Это был разговор на языке, который он понимает. Я больше не жертва. Я – союзник. Или нечто большее».

* * *

Итан

В это же время, в самой глубине подвалов, там, где каменные стены покрывались вечным инеем, тренировался Итан. Не с клинком. Со своей силой. Он стоял в центре круглого зала, и вокруг него бушевала миниатюрная ледяная буря. Осколки льда размером с кулак носились в воздухе с такой скоростью, что превращались в смертоносное сияющее облако. Он управлял ими силой мысли, заставляя то выстраиваться в сложные геометрические фигуры, то с грохотом врезаться в специально укрепленные стены, оставляя глубокие вмятины.

«Слабость. Всё это – слабость», – думал он, сжимая кулаки. Осколки зависли в воздухе, дрожа от напряжения. – «Она видит мальчика. Она хочет его спасти. И эта её жалость… она опаснее любой открытой атаки. Она заставляет меня хотеть быть слабее. Хотеть сбросить эту броню».

Он резко разжал ладони, и ледяные осколки с оглушительным треском вонзились в стену, образовав узор, похожий на взрыв звезды.

«Но мальчик мёртв. Его убили в ту ночь. То, что осталось… Коллекционер. Повелитель Льда. И ему нельзя иметь слабостей. Особенно такую – живую, дышащую, с глазами, в которых горит огонь, способный растопить всё».

Он вспомнил её сегодня в подвале. Ярость в её глазах, когда она нанесла удар. Не страх, не покорность – ярость равного. Это было прекрасно. И ужасающе.

«Там, в Игриме, они почуют её. Поймут, что она – трещина в моей броне. И ударят по ней».

Холодный, животный страх, более острый, чем когда-либо он испытывал за последние века, сжал его внутренности. Не за себя. За неё. Образ её тела, разорванного древним льдом, пронзил его насквозь острее любого клинка. С тихим рычанием он выпустил свою силу наружу. Иней вздыбился по стенам до самого потолка, температура упала так резко, что воздух затрещал. Он должен быть сильнее. Достаточно сильным, чтобы защитить её. Даже от самой себя. Даже от собственной жалости.

* * *

Аделаида

Поздней ночью Аделаида всё ещё не могла уснуть. Она вышла на узкий балкон своих покоев, кутаясь в плащ. Ночь была ясной и морозной, звёзды сияли ледяными иглами на чёрном бархате неба.

Она не услышала его шагов. Обернувшись, она увидела Итана в дверном проёме. Он был бледен, его волосы, казалось, впитали в себя лунный свет. На нём был только чёрный халат, распахнутый на груди. Они молча смотрели друг на друга. Всё было сказано в подвале. Всё и ничего.

– Ты не спишь, – наконец произнёс он, его голос был низким и хриплым, будто от долгого молчания.

– Не могу. Мысли не отпускают.

Он вышел на балкон и встал рядом, оперевшись на каменную балюстраду. Их плечи почти касались.

– Я тоже, – признался он с такой простотой, что ей стало страшно. Этот человек не признавался в слабостях.

– О чём ты думал? – спросила она тихо.

– О том, что я посылаю тебя на смерть, – выдохнул он, глядя в ночь, а не на неё. – О том, что моей силы может не хватить. О том, что в логове есть вещи, перед которыми моё мастерство – детские шалости. И о том… – он обернулся, и его серебряные глаза в темноте горели, как звёзды, – …о том, что, если с тобой что-то случится, для меня это будет означать конец.

Он поднял руку и медленно, дав ей время отпрянуть, коснулся её щеки. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло.

– Я триста лет был крепостью из льда, Аделаида. Неприступной. Пустой. А ты не стала её штурмовать. Ты просто поселилась внутри. Стала тем теплом в самом сердце холода, без которого теперь эта крепость рухнет в одно мгновение.

Она прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. В горле встал ком.

– Ты – мой якорь, – прошептал он, и в его голосе звучала невыносимая, обнажённая нежность. – Единственное, что удерживает меня от того, чтобы сдаться этой тьме внутри и вокруг. И я безумно боюсь, что потеряю тебя. Этот страх теперь сильнее всего. Сильнее гнева, сильнее мести.

Он наклонился, и его лоб коснулся её лба. Они стояли так, дыша одним воздухом, одним страхом, одной надеждой.

– Маленькая мятежница, – его шёпот был как ласка и как клятва. – Ты ворвалась в мою вечную зиму и устроила в ней весенний шторм. И теперь я не хочу жить без него. Не смогу.

Их губы встретились. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй их надежды на счастье. Глубокий, медленный, бесконечно нежный и в то же время отчаянный. В нём была вся горечь прошлого и хрупкая надежда на будущее. Он пил из неё тепло, а она – из него силу, и в этом обмене они становились единым целым. Когда они наконец разомкнули губы, дыхание их было неровным. Он не отпускал её, держа за талию, прижимая к себе так, чтобы между ними не оставалось ни миллиметра.

– Я не дам им тебя тронуть. Я снесу с лица земли целые горы, но вынесу тебя оттуда живой. Потому что ты – моё. Моя жена. Мой якорь. Мой единственный шанс снова стать человеком.

Он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе уже проглядывала та самая, тёмная, всепоглощающая страсть, что всегда таилась подо льдом. Но теперь она была направлена не на обладание, а на защиту. На утверждение их связи перед лицом надвигающегося ада. Он поднял её на руки, и она обвила его шею, не прерывая поцелуя. Он отнёс её не в постель, а к камину, и опустил на огромный медвежий ковёр перед огнём. Пламя играло на его бледной коже и серьёзном лице.

– Я не могу быть нежным сегодня, – прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. – Не так, как в первый раз. Сегодня мне нужно подтвердить. Что ты здесь. Что ты жива. Что ты моя.

– Не будь нежным, – выдохнула она в ответ, её пальцы сами потянулись к завязкам его халата. – Будь настоящим.

Это было разрешением, ключом, срывающим последний замок. С тихим, сдавленным звуком, похожим на рычание, он накрыл её собой. Его поцелуй стал глубже, требовательнее. Язык, уже знакомый, властно исследовал её рот, выпивая её стон. Его руки, большие и сильные, скользнули под её платье, и тонкая ткань с неприличным шорохом разорвалась по шву от ключицы до бедра – не в порыве ярости, а с хищной целеустремлённостью.

Холодный воздух коснулся её обнажённой кожи, и она вздрогнула, но тут же его ладони, горячие, почти обжигающие, прикрыли её, согрели. Он оторвался от её губ, и его рот начал медленное, неумолимое путешествие вниз. Губы, зубы, язык оставляли влажные, горячие следы на её шее, в ложбинке между ключицами. Он не спешил. Казалось, он заново открывает для себя каждый миллиметр её кожи, каждую родинку, каждый рубец от его же тренировок. Его дыхание было тяжёлым, обжигающим. Когда его губы нашли её грудь, она выгнулась со сдавленным криком. Он не просто ласкал её. Он поклонялся. Охватывая её пальцами, он прижимался к ней щекой, вдыхал её запах, а потом губы сомкнулись вокруг одного из тугих, возбуждённых сосков, и он затянул его в рот с такой силой, что по её телу пробежала судорога чистого наслаждения, смешанного с лёгкой болью. Она впилась пальцами в его волосы, не пытаясь руководить, просто держась за них, как за якорь в этом море ощущений.

– Итан… – её голос сорвался на хриплый шёпот.

Он переключился на другую грудь, отдавая ей то же пристальное, почти болезненное внимание. Его свободная рука скользнула по её животу, ладонь была шершавой от старых мозолей, и это ощущение – грубости на её нежной коже – заставляло её трепетать. Пальцы провели линию ниже пупка и замерли. Он поднял на неё взгляд. Его серебряные глаза в свете огня были почти чёрными, расширенными зрачками, и в них пылало что-то дикое, первобытное и в то же время – невероятно сосредоточенное.

– Скажи мне, – прошептал он, его губы были влажными и опухшими от её кожи. – Скажи, что ты хочешь этого. Что ты хочешь меня. Здесь. Сейчас.

– Я хочу, – она выдохнула, не в силах лгать. Её тело кричало об этом громче любых слов. – Я хочу тебя. Только тебя.

Его пальцы крючком зацепились за тонкий кружевной край и резко, одним движением, сорвали последнюю преграду. Холодный воздух снова коснулся её самой сокровенной кожи, но стыда не было. Было только ожидание, натянутое, как тетива лука.

Он откинулся назад, срывая с себя собственный халат. Его тело, выхваченное огнём, было шедевром жестокой красоты – изрезанное шрамами холсты, на которых история его боли была написана белыми чернилами, переплетённые с живыми, играющими под кожей мускулами. И между ног – явное, внушительное доказательство его желания, такое же напряжённое и неумолимое, как и он сам. Он снова наклонился к ней, но уже не целовал.

Его рука скользнула между её бёдер, и большой палец нашёл тот маленький, невероятно чувствительный клитор. Она вздрогнула всем телом, когда он коснулся его. Его движения были не такими, как в первый раз – не исследовательскими, а знающими, уверенными. Он знал, что ей нравится. Он помнил. И он использовал это знание, чтобы довести её до края за считанные секунды. Круговые, то давящие, то лёгкие движения, идеальный ритм, найденный интуитивно. Она закусила губу, чтобы не закричать, её бёдра сами собой начали двигаться в такт его пальцам.

– Не сдерживайся. Я хочу слышать. Хочу знать, что это я делаю с тобой.

И когда он ввёл внутрь неё один, а затем два пальца, изгибая их так, чтобы найти то самое место, она не выдержала. Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди, когда внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его пальцев. Он наблюдал за её лицом, за тем, как закатываются её глаза, как губы приоткрываются в немом крике.

– Вот так, – прохрипел он. – Вот так, маленькая мятежница. Гори для меня.

Он убрал пальцы, и она почувствовала пустоту, сразу же заполненную им. Он не стал медлить, не стал входить постепенно. Одним длинным, мощным толчком он вошёл в неё до конца, заполнив её полностью. Боль была мгновенной и острой – её тело ещё не успело полностью расслабиться после оргазма. Она вскрикнула, её ногти впились ему в плечи.

Он замер, весь дрожа от усилия сдержаться. На его лбу выступил пот.

– Прости, – выдохнул он, его лицо исказила гримаса боли и наслаждения. – Я не могу… я не могу быть медленным.

– И не надо, – прошептала она сквозь стиснутые зубы, её тело постепенно привыкало к его размерам. – Не сдерживайся.

Это снова было всё, что ему было нужно. Он начал двигаться. Не было плавности, не было романтичного ритма. Это был танец ярости и отчаяния, страсти и страха. Каждый толчок был глубоким, резким, будто он пытался через это физическое соединение вбить в неё своё обещание, свою потребность, свой ужас. Он держал её за бёдра, прижимая к себе, задавая жёсткий, неумолимый темп.

Аделаида отдалась этому потоку. Боль смешалась с наслаждением, породив что-то третье, более острое и пьянящее. Она отвечала ему, поднимая бёдра навстречу, её ноги обвились вокруг его поясницы, пятки впились ему в спину. Она видела его лицо над собой – сжатую челюсть, полуприкрытые глаза, губы, обнажившиеся в беззвучном рычании. Он наклонился, чтобы поймать её губы в ещё одном поцелуе, грубом и влажном, и в этот момент изменил угол, найдя то самое место внутри неё, которое заставило её глаза широко раскрыться. Волна нового, более мощного удовольствия накатила на неё, заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он застонал прямо в её рот.

– Снова, – приказал он, его голос был хриплым, срывающимся. – Кончай для меня. Я хочу это чувствовать.

И её тело послушалось. Оно взорвалось вторым, более сильным и продолжительным оргазмом, вырвав из её горла долгий, прерывистый крик, который он заглушил своим ртом. Конвульсии, сотрясавшие её, наконец сорвали его с цепи. Его движения стали хаотичными, потеряли всякий ритм, превратившись в серию коротких, глубоких, отчаянных толчков. Его лицо упало ей на плечо, зубы впились в кожу у основания шеи – не чтобы причинить боль, а как последний якорь в реальности.

– Аделаида… – его голос был полон такой агонии и блаженства, что у неё сжалось сердце. – Моя… моя…

Его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он излился в неё, горячей пульсацией, заполняя её собой. Долгий, сдавленный стон вырвался из его груди и затих в её волосах. Они замерли. Спутанные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Его вес полностью обрушился на неё, но она не чувствовала тяжести. Только теплоту. Только пульсацию, всё ещё соединяющую их. Только стук его сердца у её груди, постепенно замедляющийся. Он долго не двигался. Потом его губы коснулись её кожи там, где остался след от зубов – лёгкое, почти неслышное прикосновение.

– Прости.

– Не надо, – она провела рукой по его мокрым от пота волосам. – Я здесь. Я никуда не денусь.

Он поднял голову и посмотрел на неё. А после просто прижал её к себе, перевернулся на бок, унеся её с собой, и прикрыл краем своего халата, словно защищая от несуществующего холода. Они лежали перед угасающим огнём, их тела были всё ещё соединённые, их дыхание постепенно выравнивалось в едином ритме. За стенами замка бушевала зимняя ночь, а впереди ждал путь во тьму. Но здесь, на этом ковре, в тепле после страсти, они нашли своё временное уединение. Молчаливое. Хрупкое. И от этого – бесценное.