Текст книги "Пленница ледяного замка (СИ)"

Автор книги: Veronika Moon

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 27. Искусство соблазна и мести

 Аделаида

Аделаида проснулась от того, что солнечный луч упрямо пробивался сквозь щель в тяжелых шторах и падал прямо на ее лицо. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от навязчивого света, но тут же открыла глаза, когда в памяти всплыли события прошлого вечера. Не просто воспоминания – целая буря ощущений. Она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с ее плеча. Кожа в том месте, где его пальцы сжимали ее запястье, казалось, все еще хранила память о его прикосновении – не грубом, но властном, полном такой сконцентрированной энергии, что от нее перехватывало дыхание. Он дрожал. Эта мысль вызвала у нее странную, почти головокружительную волну удовлетворения. Не просто злился. А дрожал. От моих слов. От моего прикосновения. От того, что я посмела дотронуться до него с такой фамильярностью.

Она откинула одеяло и встала, подойдя к большому зеркалу в резной раме. Ее отражение было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Она провела пальцами по своей шее, представив на мгновение, что это его пальцы. Он хочет меня. Это осознание пришло не как догадка, а как уверенность, выжженная в ее сознании тем взглядом, что он бросил ей в бальном зале. Взглядом, в котором ярость боролась с чем-то гораздо более темным и непреодолимым.

Он не просто хочет контролировать меня. Он хочет... поглотить. Со всей моей яростью, с моим неповиновением, с моим дерзким языком. Его слабость, которую он так тщательно скрывал под маской ледяного безразличия.

Она улыбнулась своему отражению – медленной, осознанной улыбкой хищницы, выследившей добычу. Он думает, что ведет игру. Что он – охотник, а я – его трофей. Но правила только что изменились, милорд. Теперь охота стала взаимной.

В этот момент в дверь постучали. Вошла горничная с подносом для завтрака. Аделаида не стала дожидаться появления очередного навязчивого подсолнуха. Она повернулась к служанке, и ее голос прозвучал нарочито небрежно, но каждое слово было выверено, как удар шпаги.

– Передай главному садовнику, – сказала она, глядя в окно, – чтобы сегодня в мои покои поставили белые лилии. И скажи лорду Итану – она сделала паузу, давая служанке проникнуться важностью поручения, – что я благодарна за вчерашний урок. Он был весьма поучительным.

Горничная, потупив взгляд, кивнула и поспешила удалиться. Аделаида снова посмотрела на свое отражение.

Пусть гадает, – подумала она с холодным торжеством. Пусть ломает голову, какой именно урок я имею в виду. Тот, что преподнесла я, когда дотронулась до него и назвала ревнивцем? Или тот, что получил он, когда понял, что я не боюсь играть с его огнем?

Она подошла к столу и налила себе чаю. Рука не дрожала. Напротив, она чувствовала невероятную ясность. Игру только что подняли на новый уровень. И она была готова.

* * *

Итан

Итан стоял у того же окна, что и накануне, но сегодняшний солнечный свет, окрашивающий сад, кажется, не нес в себе ни тепла, ни жизни. Он был резким, обнажающим, как прожектор, выхватывающий из тьмы все, что хотелось бы скрыть. Он провел бессонную ночь, и теперь каждый луч буквально резал ему глаза, отзываясь тупой болью в висках. Его мысли были хаотичным вихрем, в центре которого неизменно оказывалась она. Аделаида.

«Она играет со мной».

Мысль была унизительной, от нее сжималось горло.

Он снова и снова переигрывал в голове тот момент в бальном зале. Ее палец, легкий, почти невесомый, скользящий по его губам. Этот жест, одновременно насмешливый и невероятно интимный, обжигал сильнее, чем пощечина.

«Она дотронулась до меня. С вызовом. С презрением. И я...», – он сжал кулаки, чувствуя, как по телу снова пробегает знакомая дрожь – смесь ярости и того самого, запретного возбуждения, которое он тщетно пытался подавить. – «Я отреагировал как мальчишка, у которого впервые украли поцелуй».

Внезапный стук в дверь вырвал его из мучительных размышлений. Вошла горничная, та самая, что прислуживала Аделаиде. Девица выглядела испуганной, чувствуя напряженную атмосферу в кабинете.

– Милорд, – прошептала она, опускаясь в реверанс. – Миледи просила передать...

Итан медленно повернулся, и его взгляд, тяжелый и безразличный, заставил девушку замолчать на полуслове.

– Говори.

– Она... она просила принести в ее покои белые лилии. И... – горничная заколебалась, – и передать вам, что благодарна за вчерашний урок. Он был... поучительным.

Наступила тишина, такая густая, что в ней можно было задохнуться. Итан не шевелился, но по его скулам пробежала тень. Белые лилии. Цветы траура. Цветы невинности, которую он пытался осквернить. Или... цветы чистоты, которую она намекала, что он не способен запятнать? И этот «урок»... Каждый слог в этом слове был отравленной иглой. Он сделал шаг к горничной, и та инстинктивно отпрянула.

– Передай миледи, – его голос был тихим, почти ласковым, и оттого бесконечно опасным, – что цветы будут доставлены. И что я рад, что наш взаимный обмен мнениями был для нее столь плодотворным.

Когда дверь за ней закрылась, он резко развернулся и с силой ударил кулаком по дубовой столешнице. Глухой удар отдался эхом в тишине кабинета. Она насмехается над ним. Она не просто переняла его тактику – двусмысленность, психологические уколы, символизм. Она обратила ее против него самого, сделав оружием в своей руке. Но самое страшное, самое унизительное и невыносимое было не в этом. Самое страшное было в том, что его это заводило до потери пульса. Ее дерзость, ее острый ум, ее готовность бороться с ним на равных, рискуя всем, – все это разжигало в нем огонь, с которым он не знал, что делать. Огонь, который был сильнее гнева, сильнее жажды мести. Огонь желания.

«Она права», – это признание жгло его изнутри. – «Я ревновал. Не к тому ничтожному оруженосцу. Я ревновал к ее вниманию. К ее улыбке, которую она ему подарила. К тому свету, что вспыхнул в ее глазах, когда он шептал ей свои глупые комплименты».

Он подошел к графину с вином, но не стал наливать. Рука все еще дрожала от ярости и невысказанного напряжения.

«Нет», – подумал он, глядя на свое искаженное отражение в темном стекле графина. —«Так продолжаться не может».

Она подняла ставки. Теперь его ответ должен быть сокрушительным. Он должен атаковать не ее гордость. Он должен атаковать ее душу. Ее самые потаенные, самые темные желания. И на этот раз он не отступит. Он заставит ее просить. Умолять. Он заставит ее сгореть в том самом огне, который она так самоуверенно разожгла.

* * *

Аделаида

Тишина библиотеки была обманчивой. Аделаида устроила себе импровизированный штаб в самом дальнем ее углу, за массивным столом из черного дерева, на котором громоздились стопки фолиантов. Она погрузилась в изучение трактатов – не по этикету или вышиванию, а по психологии власти, истории интриг и методам контроля, которые использовали великие правительницы прошлого. Каждая страница была потенциальным оружием в ее арсенале.

«Манипуляция начинается с понимания истинных желаний объекта», – гласила одна из строк. Аделаида задумалась, проводя пальцем по пожелтевшей бумаге. Что же он хочет на самом деле? Контроля? Да. Но не только. Она вспомнила его глаза в бальном зале. Признания.

Именно в этот момент она услышала его шаги. Они были бесшумными, но она научилась чувствовать его приближение – по легкому движению воздуха, по напряжению, которое возникало в пространстве еще до его появления. Она не стала прятать книгу или делать вид, что занята чем-то иным. Напротив, она отложила трактат о методах допроса эпохи Инквизиции и подняла на него взгляд, когда он остановился в проходе между стеллажами.

– А, милорд, – ее голос прозвучал непринужденно, словно они встретились на светском рауте. – Как своевременно. Я как раз читала о методах контроля, которые использовали древние правители. – Она медленно провела рукой по корешкам книг на столе. – Такие изощренные. Прямо как ваши подсолнухи. Такое тонкое, почти поэтичное напоминание о том, кто здесь хозяин.

– И какие же выводы ты сделала, моя жена?

Аделаида поднялась из-за стола. Ее движения были плавными, уверенными.

– Что самый эффективный контроль, – начала она, останавливаясь так близко, что могла видеть мельчайшие детали его лица – легкую тень усталости под глазами, напряженную линию губ, – это не грубая сила. А создание иллюзии выбора. – Она сделала паузу, давая словам проникнуть в него. – Когда жертва сама, добровольно, шаг за шагом, идет в приготовленную для нее ловушку, свято веря, что каждое ее решение – это акт ее собственной свободной воли.

Она была теперь совсем рядом. Ее дыхание касалось его кожи. Она видела, как сузились его зрачки, уловив движение. Его тело напряглось, готовое либо к атаке, либо к защите.

– Но вы, кажется, забыли одну важную вещь, милорд, – она прошептала, и ее губы искривились в легкой, насмешливой улыбке.

Ее рука медленно поднялась, повторяя жест из бального зала. Пальцы замерли в сантиметре от его щеки. Она не касалась его, но ощущала исходящее от его кожи тепло. Он замер, затаив дыхание, все его существо было сосредоточено на этом несостоявшемся прикосновении. Мускул на его скуле дернулся.

– Чтобы поймать кого-то в такую ловушку, – ее шепот был едва слышен, – нужно самому находиться внутри нее. Не так ли?

Она видела борьбу в его глазах. Желание схватить ее руку, прижать ее к себе, заставить замолчать своим ртом. И одновременно – ярость от того, что она снова диктует условия, снова дергает за ниточки. И тогда, прежде чем он успел среагировать, она опустила руку и плавно отступила на шаг, разрывая напряженное поле между ними.

– Жаль, – она снова села за стол и взяла книгу, делая вид, что возвращается к чтению. – Кажется, сегодня вы не в настроении для дальнейших уроков.

Она не смотрела на него, но чувствовала его взгляд на себе – горячий, тяжелый, полный невысказанной ярости и чего-то еще, что заставляло ее сердце биться чаще. Через мгновение он развернулся и ушел, его шаги на этот раз были громкими и резкими, эхом отдаваясь под сводами библиотеки.

* * *

Итан

Итан решил, что пришло время для ответного удара. Он послал служанку за Аделаидой, приказав ей явиться в галерею портретов его предков. Место было выбрано не случайно – здесь витали тени его крови, его наследия, всего того, что делало его тем, кем он был. Когда она вошла, он не повернулся. Он стоял перед огромным полотном, изображавшим его прабабку, леди Моргану. Художник передал ее жестокую красоту с пугающей точностью – холодные серые глаза, высокомерный изгиб тонких губ, пальцы, сжимающие рукоять кинжала с такой естественностью, словно он был продолжением ее руки.

– Ты интересовалась методами контроля, – начал он, его голос был ровным и бесстрастным, словно он читал лекцию. – Моя прабабка, леди Моргана, была в этом искусстве непревзойденным мастером. – Он наконец повернулся к Аделаиде. Ее лицо было внимательным, но в глазах он читал все ту же готовность к бою. – Она понимала, что настоящая власть – это не в физическом обладании. Это в обладании разумом. Волями. Душами. Говорят, она могла заставить человека предать самого себя одним лишь взглядом.

Аделаида медленно подошла ближе, ее взгляд скользнул по портрету, изучая его с интересом.

– Она выглядит как женщина, которая до дрожи боялась потерять то, что никогда ей по-настоящему не принадлежало. Такой фанатичный контроль обычно исходит из глубочайшей неуверенности. Не так ли?

– Она ничего не боялась, – резко, почти срываясь, парировал Итан. Ее способность видеть суть, докапываться до самой сущности, выводила его из себя.

– Все боятся, – она повернулась к нему, и ее глаза встретились с его. – Даже вы. – Она сделала шаг вперед. – Вы боитесь, что однажды я перестану реагировать. Перестану злиться. Перестану играть в ваши игры. И тогда вы останетесь наедине с единственным, чего действительно боитесь – с самим собой. С тем мальчиком, которого когда-то предали.

Его рука молниеносно выстрелила вперед, схватив ее за подбородок. Но жест был не грубым, не причиняющим боли. Его пальцы сжимали ее кожу с такой интенсивностью, словно он пытался через это прикосновение дотянуться до самой ее сути, до той частицы, что позволяла ей видеть его насквозь.

– Ты думаешь, что поняла меня? – его голос был хриплым шепотом, полным сдерживаемой бури. – Ты, которая провела в этом замке всего несколько месяцев? Ты, которая ничего не знает о том, через что мне пришлось пройти?

– Я понимаю, что мы похожи, – ее дыхание смешалось с его. Она не пыталась вырваться. Ее глаза, широко раскрытые, не отводились от его лица. – Мы оба прячемся за стенами. Ты – за властью и коллекцией. Я – за гневом и неповиновением. – Ее губы приоткрылись. – Интересно, что случится, если эти стены рухнут? Освободимся ли мы? Или уничтожим друг друга?

Он потянулся к ней, его голова склонилась, стирая расстояние между ними. Он был готов забыть о мести, о контроле, о прошлом и будущем. Готов был признать свое поражение, свою одержимость, все что угодно, только бы... И в этот самый момент, когда его губы были в сантиметре от ее, она мягко, но неумолимо положила свою руку на его, все еще сжимающую ее подбородок, и высвободилась из его хватки. Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, но в глазах не было страха. Была печаль? Или разочарование?

– Кажется, – ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, – леди Моргана была не совсем права. Иногда физическое обладание – это единственный способ, который остается тем, кто не способен на большее. На настоящее завоевание.

Она повернулась и вышла из галереи, оставив его одного перед холодным, насмешливым взглядом прабабки. Воздух вокруг него звенел от невысказанных слов, от нереализованного желания, от ярости, направленной на самого себя. Он проиграл снова. Потому что она была права. Он пытался взять силой то, что можно было завоевать только добровольной возможностью. И эта возможность должна была быть взаимной.

Глава 28. Болезнь по имени «Ты»

 Аделаида

Сон был не просто ярким. Он был физически осязаемым, до боли подробным и не оставлял места для сомнений в своей природе.

Она стояла в Зеркальном зале, но бесконечные чёрные поверхности отражали не её, а их – сплетённые тела, извивающиеся в немом танце страсти. В центре зала на холодном камне лежали они. Он был над ней, его белые волосы падали на лоб влажными прядями, а лицо, обычно искажённое яростью или насмешкой, было теперь искажено иным напряжением – животным, лишённым контроля. Каждая мышца его спины и плеч играла под её скользящими ладонями. Он не целовал её – он пожирал, его губы и зубы оставляли жгучий след на её шее, ключицах, груди, а его руки, сильные и властные, держали её бёдра, диктуя ритм, от которого темнело в глазах и вырывались прерывистые, хриплые стоны, эхом отражавшиеся в зеркалах.

В сонном сознании не было стыда, запретов, памяти о ненависти. Была только всепоглощающая, первобытная потребность. Она отвечала ему с той же дикой силой – впивалась ногтями в его кожу, выгибалась навстречу каждому толчку, её тело не подчинялось и не сопротивлялось. Воздух был густым и пряным, пахнущим потом, кожей и чем-то еще – его силой, его холодом, которые теперь оборачивались невыносимым жаром. И она видела всё – в бесконечных зеркалах их отражения множились, создавая сюрреалистичную картину: десятки Итанов, сжимающих в объятиях десятки её, все они были единым целым в этом безмолвном, яростном соединении. Это было прекрасно и ужасающе.

Проснулась она с резким, громким вдохом, будто вынырнув из глубины. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Вся кожа горела, и низ живота сжимала тугая, ноющая пульсация – эхо наслаждения, теперь превращавшееся в мучительное, физическое неудовлетворение. Ладони были влажными. Она лежала, уставившись в темноту, пытаясь отдышаться, а обрывки сна – ощущение его веса на себе, грубость его дыхания у уха, сильные пальцы, впивающиеся в её кожу – накатывали волнами, заставляя сжиматься внутренности от стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения.

Боги, что это было? Безумие. Это чистейшее безумие

Это был не просто сон. Это было потаённое желание её тела, вырвавшаяся наружу тайна с пугающей откровенностью. Теперь, в холодной реальности ночной спальни, это воспоминание жгло её изнутри. Она чувствовала пустоту там, где во сне была полнота. Её тело, её предательское, глупое тело, жаждало продолжения. А разум кричал о безумии. Она вскочила с кровати, сбросила мокрую от пота сорочку и уткнулась лицом в полотенце, смоченное ледяной водой. Это не помогло. Отражение в зеркале было чужим: растрёпанная, с лихорадочным блеском в глазах, с губами, опухшими от призрачных поцелуев. Она провела пальцами по своей шее, почти ожидая увидеть синяки. Их не было. Но кожа помнила. Остаток ночи прошёл в мучительном полу бодрствовании. Каждый раз, когда она начинала погружаться в сон, мозг подбрасывал новые, ещё более откровенные обрывки: его губы в другом месте, его голос, шепчущий что-то похабное на её языке, её собственные руки, скользящие по его спине вниз, ниже...

Она встала на рассвете, разбитая и взвинченная. Единственным спасением казалось действие. Она надела самое простое, закрытое платье и, почти бегом, чтобы заглушить внутренний шум, направилась в библиотеку. Надо было занять голову чем-то, чем угодно, кроме этих образов.

В пустом, предрассветном коридоре она почти столкнулась с ним.

Итан возвращался, судя по виду, с ночного объезда. На нём был плащ, запорошенный мелкой ледяной крупицей, сапоги были грязны. Он увидел её, и его брови чуть приподнялись от удивления. Его взгляд – быстрый, оценивающий, скользнул по ней с ног до головы, задержавшись на её слишком ярких глазах, на плотно сжатых губах, на нервно перебирающих складки платья пальцах. И всё. Этого взгляда, холодного и внимательного, оказалось достаточно. Память сна нахлынула с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она почувствовала на своей коже тот самый взгляд, но теперь уже не во сне. Она вспомнила, как во сне он смотрел на неё так же, перед тем как...

Щёки её вспыхнули густым румянцем. Она невольно отступила на шаг, спина упёрлась в холодную стену.

– Не спится? – его голос прозвучал низко, слегка хрипло от утренней прохлады.

Она не могла вымолвить ни слова, лишь покачала головой, чувствуя, как этот простой жест выдает всю её внутреннюю дрожь.

Он заметил. Конечно, заметил. Его взгляд стал пристальнее, острее. Он сделал лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Воздух, казалось, сгустился, наполнившись невысказанным.

– Или, может быть, слишком хорошо спалось? – он произнёс это тихо, почти интимно, и в его интонации не было насмешки.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать – возразить, обругать его, – но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Её тело отреагировало на его близость, на этот намёк, с предательской готовностью, послав новый, стыдный импульс тепла между ног. Это было невыносимо. Он увидел и это. В его серебряных глазах мелькнуло что-то тёмное, мгновенно узнаваемое по сну. Голод. Но он не двинулся дальше. Лишь уголок его рта дрогнул в подобии улыбке, которая не несла в себе ничего доброго.

– Ступай в библиотеку, Аделаида, – сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. – Почитай. Попробуй остудить пыл. Сегодня тебе понадобится ясная голова.

И, бросив на неё последний пронизывающий взгляд, он прошёл мимо, оставив её одну в коридоре, дрожащую от стыда, ярости и этого проклятого, всепоглощающего влечения, которое после этой ночи и этого утра уже нельзя было отрицать или списывать на что-то иное.

День тянулся мучительно долго, превратившись в одно непрерывное напоминание о собственном безумии. Каждое занятие – чтение, вышивание, попытка прогуляться – разбивалось о навязчивые обрывки сна.

Он был над ней, его тень закрывала свет... Его губы обжигали кожу у нежного места за ухом, где пульсировала кровь...

– Дура, – яростно ругала себя Аделаида, втыкая иголку в канву так резко, что чуть не уколола палец. – Полная, безнадёжная дура. Это всего лишь сон. Причуда ума от перенапряжения.

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Оно тосковало. Когда она проходила мимо окна, и солнце на мгновение пригрело шею, она вспомнила тепло его дыхания. Когда она взяла в руки тяжёлую книгу, пальцы вспомнили ощущение его мускулистых плеч под тонкой рубашкой. Даже простой акт дыхания казался предательством: вдыхая, она ловила себя на мысли, что ищет в воздухе его запах – холодный, с оттенком дыма и кожи.

«Боже, да что со мной не так»? – мысленно стонала она, бесцельно переставляя книги на полке в библиотеке. – «Это же он. Тот, кто сломал мою жизнь. Кто держал в страхе. Кто играет со мной, как кошка с мышкой. И я... я мечтаю о его руках на себе? Я сошла с ума. Окончательно».

* * *

Обед прошёл в тягостном молчании. Итан сидел напротив, безупречный и отстранённый. Но теперь-то она знала, что скрывается за этой маской. Или думала, что знает. Каждый его взгляд, брошенный будто бы мимоходом, она ощущала своей кожей, как прикосновение. Ей казалось, он видит всё: и её утреннее смятение, и её стыд, и эти постыдные сны. От этого мысли путались ещё сильнее.

«Он просто наслаждается своей властью», – пыталась убедить себя она, когда он, отпив вина, медленно провёл языком по губам, и у неё в животе всё сжалось. – «Тем, что сводит тебя с ума. Не дай ему этого удовольствия. Соберись, чёрт побери»!

Но запретный плод манил. И страх перед предстоящим походом, перед встречей с его матерью, смешивался с этим тлеющим внутри огнём, создавая гремучую, невыносимую смесь. К вечеру напряжение достигло такого накала, что она чувствовала, как будто кожа вот-вот лопнет. Она бродила по пустынным коридорам западного крыла, надеясь, что физическая усталость заглушит внутреннюю бурю.

И нашла его там. Вернее, он нашёл её.

Он стоял в нише у огромного арочного окна, за которым бушевала метель, превращая мир в белое, хаотичное месиво. Он смотрел не в окно, а в темноту коридора, прямо на неё, когда она замерла на повороте. Будто ждал.

– Бегство не помогает, – сказал он тихо. Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал приглушённо, почти устало. – Я пробовал.

Она хотела что-то ответить колкостью, защититься, но слова застряли в горле. Она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как вся её ложная бравада тает под этим тяжёлым, понимающим взглядом. Он отошёл от окна. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в тишине пустого крыла. Он остановился так близко, что до неё донеслось тепло его тела и тот самый, сводящий с ума запах.

– Ты вся дрожишь, – констатировал он, не протягивая руки, но его взгляд скользнул по её скрещённым на груди рукам.

– От холода, – солгала она, и голос её дрогнул.

– Ври лучше, – он прошептал, и в его гладах не было насмешки. Была та же самая, знакомая ей по снам, тёмная серьёзность. – Ты дрожишь от того же, от чего дрожу я. От этого безумия между нами.

Он поднял руку. Она замерла, ожидая прикосновения, но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки. Электрический разряд прошёл по её коже.

– Я сказал тебе, что мы уходим через неделю, – продолжил он, его глаза не отпускали её. – Но я не сказал, зачем беру тебя. Не для защиты. Не как козырь. – Он сделал паузу, впитывая её смятение. – Я беру тебя, потому что ты – единственный якорь, который у меня остался в этой реальности. Потому что когда я смотрю на тебя, я помню, за что ещё можно сражаться. Помимо мести.

Его слова были похожи на признание. На самое страшное и честное признание, на которое он был способен. И они разрушили последние её защиты.

– Я… я не знаю, кто я для тебя, – выдохнула она, и это была чистая правда. – Заложница. Ученица. Помеха. Или…

– Или, – он закончил за неё, и его голос стал низким, бархатным, полным обещания и угрозы. Его рука наконец коснулась её щеки. Кожа к коже. Холод его пальцев обжёг её. – Ты – маленькая мятежница, которая вломилась в мою крепость не силой, а упрямством. Которая заставила лед треснуть. Которая сейчас смотрит на меня такими глазами, что я забываю о всякой осторожности.

Он наклонился. Его лоб снова коснулся её лба. Закрыв глаза, они стояли так, дыша в унисон, и мир сузился до этого крошечного пространства между их телами, наполненного дрожью, жаром и невысказанной правдой.

– Скажи нет, – прошептал он, его губы в сантиметре от её. – Скажи, и я уйду. Дам тебе эту неделю. Дам тебе выбор.

Но выбора не было. Он исчез в тот момент, когда она увидела его во сне. Исчез в тот миг, когда поняла, что его боль – это не театр, а такая же рана, как и её страх. Она не сказала нет. Она потянулась к нему. Их губы встретились. И это не был поцелуй невинности или любопытства. Это было падение. Столкновение двух голодных, измученных душ. Его поцелуй был властным, требовательным, но в нём не было грубости, которую она ожидала. Была яростная нежность, как будто он пил из неё жизнь и сам давал свою взамен. Его губы двигались над её губами с такой уверенностью и знанием, что у неё подкосились ноги. Он поймал её, прижал к себе, и его язык коснулся её губ, прося входа. Она открыла рот с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл, заполняя её горячим, влажным привкусом вина и чего-то сугубо мужского, что было только его.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза пылали в полумраке.

– Ты уверена? – его голос был хриплым. – Потому что, если мы не остановимся сейчас… я не смогу остановиться вовсе.

Вместо ответа она сама закрыла оставшееся расстояние, поймав его губы своими, и в этот раз её поцелуй был смелее, откровеннее. Она слышала, как он тихо застонал в ответ, и этот звук, полный неподдельной, мужской слабости, заставил её кровь бежать быстрее. Он больше не спрашивал. Его руки обвили её талию, приподняли и в следующее мгновение её спина мягко уперлась в холодную стену рядом с окном. Его тело прижалось к ней всей своей длиной, и она почувствовала его возбуждение – твёрдое, настойчивое, пугающее и невероятно желанное. Его губы покинули её рот, чтобы обжигать поцелуями шею, ключицы, спускаясь ниже, к вырезу платья. Одной рукой он поддерживал её, а другой искал шнуровку на её спине.

– Первый раз? – он прошептал ей в ухо, его дыхание было горячим и неровным.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово, охваченная страхом и таким сильным желанием, что всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел.

– Я знал, – его голос прозвучал почти нежно, хотя в нём всё ещё бушевала страсть. – Не бойся. Я буду осторожен. Настолько насколько смогу.

Но осторожность была уже невозможна. Когда его рука наконец коснулась обнажённой кожи её груди, а его палец провёл по тугому, чувствительному соску, из её груди вырвался сдавленный крик, смесь шока и невыразимого наслаждения. Он прикрыл её рот своей ладонью, заглушая звуки, пока его пальцы продолжали творить то, о чём она лишь смутно догадывалась по намёкам и снам. Платье сползло с её плеч, затем с талии, и холодный воздух коснулся её обнажённой кожи, но тут же был вытеснен жаром его тела. Его собственная рубашка полетела следом. И тогда она наконец прикоснулась к нему по-настоящему. К горячей, покрытой шрамами коже, к жёстким мышцам живота, к тому месту ниже, где его желание к ней было твёрдым и пульсирующим. Она коснулась, и он резко вдохнул, его глаза закатились.

– Маленькая мятежница… – прохрипел он, целуя её плечо, её грудь, опускаясь ниже, к её животу. – Ты убиваешь меня…

Потом не было больше слов. Были только ощущения. Боль острого, стремительного вторжения, заставившая её вскрикнуть и впиться ногтями ему в спину. Миг растерянности и страха, который тут же сменился нарастающей, незнакомой волной чувств, когда он, замерший внутри неё, начал медленно двигаться. Сначала осторожно, сдерживая себя, но с каждым толчком его контроль таял, как лёд под солнцем. Его движения становились глубже, быстрее, отчаяннее. Он искал её губы, целовал её, шептал что-то хриплое и бессвязное на её языке, а её тело, сначала скованное, начало откликаться, подстраиваться под его ритм, находить своё собственное, дикое удовольствие в этом соединении. Он смотрел на неё, и в его глазах, полных страсти, мелькало что-то ещё – изумление, благодарность, та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал. Это и подтолкнуло её за последний край. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вырвав из неё долгий, сдавленный стон и заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он, наконец, потерял контроль. Его собственное рычание было заглушено поцелуем, когда он достиг пика, заполняя её теплом и завершая то, что началось как сон, а закончилось как самая оголённая, пугающая и прекрасная реальность.

Они так и стояли у стены, сплетённые, тяжело дыша, пока метель выла за окном. Потом он бережно снял её со стены, не разнимая их до конца, и опустился с ней на пол, на груду их сброшенной одежды. Он держал её, прижимая к своей груди, его рука гладила её волосы. Долгое время царила тишина, нарушаемая только их постепенно утихающим дыханием. Он первый нарушил её.

– Теперь ты точно моя, – прошептал он, но в этих словах не было триумфа. Было обречённое принятие. – И я твой. Как бы мы ни старались отрицать это. До самого конца.

Аделаида не ответила. Она просто прижалась щекой к его коже, слушая, как бьётся его сердце, и понимая, что ничего уже не будет прежним. Ни для него. Ни для неё. Они перешли грань. И дороги назад не было. Только вперёд – навстречу его матери, его прошлому и их общему, непредсказуемому будущему, которое теперь навсегда было переплетено этой жаркой, болезненной, необходимой близостью.