Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
День второй: массаж. Костяшками пальцев разминают плечи, спину, икры. Больно – но «правильно больно», как говорит массажистка. Хрустят кости, тянутся мышцы. Становлюсь выше, кажется.
День второй, вечер: примерка кимоно. Пятнадцать слоёв – как всегда. Но ткани особые. Тёмно-фиолетовое с золотыми нитями. Оби – серебряный журавль на чёрном фоне. Тяжёлый, давит на рёбра. Дышать трудно.
– Идеально, – говорит госпожа Мори, оценивающе обходя меня кругом. – Не дышите глубоко при министре. Грудь не должна ходить ходуном. Неприлично.
Не дышать. Не моргать. Не двигаться. Чем я отличаюсь от куклы?
День третий: репетиция. Сажусь на лаковую подушку в гостиной. Напротив – О-Цуру. Она играет министра.
– Смотри на нее, – командует госпожа Мори. – Спокойно. Не отводи взгляд. Но и не сверли! Мягко. Приветливо. Загадочно!
Смотрю. О-Цуру смотрит в ответ. Минута. Две. Три. Хочется моргнуть. Почесать нос. Сглотнуть.
– Не сглатывай! Кадык дёргается! Некрасиво!
Пять минут. Шесть. Лицо О-Цуру расплывается. Замечаю – родинка на подбородке. Неровная бровь. Морщинка у рта, которой раньше не видела.
Вот в чём ужас сёкай: разговор отвлекает от недостатков.
Музыка, танец, смех – всё скрывает. А тут только взгляд.
И чем дольше смотришь, тем больше видишь лишнего.
Асимметрию лица. Неровность кожи. Мелкие дефекты, которые при свете дня, при молчании становятся громкими, как стук барабанов.
– Достаточно, – наконец говорит госпожа Мори. – Завтра настоящее. Помни: министр уже видел сто красавиц. Если он выберет тебя – это судьба. Если нет – значит, недостаточно старалась.
Ночь перед сёкай. Не сплю. Слушаю дождь. Думаю о министре.
Кто он? Старый? Молодой? Добрый? Жестокий? Какие у него глаза? И что он увидит во мне, когда будет смотреть десять минут без слов?
Увидит ли Мики – девочку из борделя?
Или Нану – самозванку?
Или воровку вазы?
А может, просто увидит красивую куклу в дорогом кимоно. И этого будет достаточно.
Сёкай. Одевают. Пятнадцать слоёв. Причёска – высокая, с жемчужными шпильками. Макияж – белила толстым слоем, губы – алая точка. Смотрю в зеркало – не узнаю себя.
– Идеально, – шепчет О-Цуру. – Вы как богиня.
Гостиная готова. Новые ткани, свежие цветы, ароматические палочки, сандаловые с жасмином. Лаковая подушка напротив входа. Для меня. Другая подушка – для министра.
Между подушками – расстояние, пустота.
Которую нужно заполнить взглядом.
Жду. Считаю удары сердца. Сто двадцать восемь. Сто двадцать девять.
За дверью шаги.
Сёкай начинается.
Сёкай
Сёкай
Сёдзи раздвигаются, бумага чуть потрескивает на стыках сухой рамки. Под деревянным косяком появляется мужчина.
Старый – за шестьдесят, может, и того больше.
Кожа на голове загорелая, лысина блестит как лакированная репа, будто много времени провёл на полях, а не среди документов. Лицо будто вырезано из старой глины для чайника.
На нём кимоно цвета ночной реки, скромный семейный герб на груди. Но под широкими полами хакама нелепо блестят европейские ботинки, лакированные. Под ногами они выдают негромкий скрип.
Он опускается на татами напротив. Подушку перед собой не поправляет, садится на пятки, но с чуть разведёнными коленями.
Лёгкий поклон – короткий, на одну треть. Я отвечаю тем же, по всем правилам: два пальца касаются татами, взгляд вниз, осанка ровная.
И воцаряется тишина.
Смотрю на него. Он на меня. Слышу всё: шелест его дыхания, скрип татами под его весом, как снаружи барабанит мелкий дождь по тростниковой крыше и бамбуковому водостоку.
Дышу медленно. Не дёргаюсь. Не моргаю лишний раз. Не сглатываю, чтобы не дернулся кадык.
Он смотрит неотрывно: начинает с лица: лоб, потом брови, потом глаза. Задерживается на глазах, они всегда выдают возраст, опыт или покорность. Его взгляд ползёт по лицу дальше: нос, губы, подбородок, ключицы, плечи – насколько видно через многослойное кимоно. Спускается к рукам. Останавливается на пальцах.
Молчу. Смотрю ответно, изучаю. Лицо у него сильное, современное и устаревшее одновременно. Широкие поры, в носу белые, жёсткие волоски. Морщины расходятся веером от узких глаз – либо часто щурится, либо просто привык к солнцу больше, чем к татами и лампам.
Губы ниточкой, плотно сжаты. Такими губами приказывают, а не признаются в чувствах.
Не могу. Не могу так сидеть и смотреть на этого… старика. Министра. Покупателя.
Закрываю глаза на мгновение. И представляю другое лицо.
Куроки. Тот мужчина из игорного дома. Красивый, опасный, похожий на демона из театра Но. Острые скулы, тёмные глаза с золотыми искрами, улыбка хищная. Ему бы я улыбалась. Для него сидела бы так – неподвижно, молча.
И это было бы… интересно. Захватывающе. Как балансировать на краю черепичной крыши во время тайфуна, когда ветер готов швырнуть вниз.
Открываю глаза. Снова старик. Загорелая лысина с пигментными пятнами. Европейские ботинки. Реальность.
Да. Буду представлять Куроки. Наложу его лицо на это.
Смотрю снова. Теперь легче. Вижу не министра – вижу демона. Не старика с отвисшей кожей, а мужчину, от одного взгляда которого внизу живота что-то сжалось в ту первую ночь, когда он сидел с Наной и пил сакэ, не поднимая на меня глаз.
Две минуты. Три. Пять.
Министр вдруг наклоняет голову. Изучает мой профиль, форму уха, мочку – у девушек в борделе любили щекотать за эти места.
Я держу позу, не поворачиваю лицо навстречу. Можно представить в голове, что Куроки тоже наклоняет голову. Усмехается той своей кривой улыбкой. “Интересная игрушка”, – думает он. Или: “Хорошо обученная”. Или ничего не думает.
Семь минут. Восемь. Благовония в углу комнаты почти догорели.
Хочется вскочить и убежать. Хочется закричать, разбить эту тишину, как разбивают фарфоровую тарелку об пол. Хочется хоть что-то сказать, любые слова, даже глупые, даже пошлые. Разрушить эту пытку молчанием и взглядами.
Но таю не срывается. Таю держится. Таю даже умирает красиво.
Министр кивает. Встаёт. Кланяется глубже, чем при входе. Это знак сделки. Знак удовлетворённости.
Я отвечаю поклоном. Он выходит. Сёдзи закрываются.
Густая, насыщенная тишина.
Выдыхаю весь воздух, что задерживала. Всё тело ходит ходуном, руки прижимаю к груди, чтобы унять дрожь. Спина ноет как после нескольких часов под тяжёлой ношей, как после того, как носила воду из колодца в борделе. Глаза слезятся, моргаю часто от напряжения.
Я выжата. До костей, до кончиков ногтей.
Медленно встаю – ноги ватные. В коридоре пахнет нагретыми татами и горячим саке, что разлили на столах для гостей.
Дохожу до своей комнаты, падаю на футон, который только что расправляла О-Цуру. Смотрю в потолок. Закрываю глаза. В голове пульсирует одна мысль: “Кончилось. Кончилось. Кончилось.”
Стук по раме. Входит О-Цуру – лицо округлое, сияющее, глаза узко прищурены от радости.
– Госпожа! Министр доволен! Очень доволен! – щебечет она, как весенний скворец. – Он велел передать – следующее свидание через неделю. Официальное. С подарками и сакэ!
Свидание. Омиаи. Значит, прошла проверку. Товар одобрен, печать поставлена.
– Это радует, – выдавливаю улыбку, вытягивая губы по всем правилам.
– Министр Сато! Если станете его любовницей – Огуро-сама будет гордиться! Вы будете на вершине!
– Я буду на вершине… его постели, – обрываю, иронично.
О-Цуру краснеет, запинается, бормочет что-то про счастье и катастрофу одновременно.
– Но… разве этого не хотели? Успеха… положения…
Чего же я хотела? Я ведь сама не знаю. Хотела не умереть среди грязного белья в борделе. Не умерла. Хотела не быть Мики. Не стала. Хотела красивую жизнь – вот, результат: старый министр с загорелой лысиной и хрустящими европейскими ботинками.
– Оставь меня, – прошу тихо.
– Но…
– Оставь, пожалуйста.
Она уходит, пряча обиду.
Я остаюсь на футоне. Считаю трещины на потолке. Сорок одна. Как вчера. Но кое-что изменилось: теперь у меня есть покупатель.
Министр шестидесяти лет. Лысый. В европейских ботинках, скользящих по татами.
Через неделю он вернётся.
Закрываю глаза. Пытаюсь нарисовать внутри лицо Куроки, демона с золотыми искрами в глазах. Или Рена.
Но не получается. Реальность податлива, пока не прикасаешься к ней по-настоящему.
Утро начинается с пожара. Не настоящего, но похоже.
Меня не будят. Милость редкая. Сплю до полудня – глубоко, без снов. Просыпаюсь от тишины. Странная тишина, слишком плотная, настороженная. Как перед грозой.
Выхожу в коридор. И попадаю в ураган.
Служанки носятся как ошпаренные. О-Цуру тащит охапку новых тканей. Садовник бежит с карликовой сосной в горшке – для токономы, видимо. Повар вопит на кухне: «Не те креветки! Нужны тигровые! Живые!»
Госпожа Мори стоит посреди двора. Выкрикивает команды:
– Татами очистить! Все! Особенно в коридоре! Пыли ни пылинки! Лампы масляные убрать – только свечи! Белые! Дорогие! Цветы – только императорские хризантемы! Жёлтые – символ трона!
Министр Сато что ли приехал раньше? Но нет, для министра столько шума не было.
Подхожу:
– Что случилось?
Госпожа Мори оборачивается. Лицо красное, глаза лихорадочно блестят:
– Принц Ясухито! Сегодня! Через шесть часов! Сёкай!
Мир качается. Принц? Тот самый из поместья Ямады? Которому я отказала?
– Но я... я же отказала ему...
– Именно поэтому! – Госпожа Мори хватает меня за плечи. – Вы первая женщина, что отказала! Заинтригован! Хочет посмотреть, кто такая дерзкая!
Суета заражает. В голове мечутся мысли:
Зачем он придёт?
Посмеяться надо мной?
Унизить за отказ?
А вдруг разузнал – что я не Нана?
Вдруг знает про вазу?
Вдруг Ямада хватился, понял, рассказал принцу?
Вдруг, вдруг, вдруг...
– Быстро! – Госпожа Мори тащит меня в комнату. – Готовиться! Сейчас же!
Начинается подготовка. Снова. Но другая – напряжённее, тише. Служанки работают молча, руки дрожат. О-Цуру роняет шпильку, подбирает, бледнея – плохой знак.
– Принц, – шепчет. – Настоящий принц... Если он выберет вас... вы станете... почти императрицей...
– Почти шлюхой императорской семьи, – поправляю.
Она вздрагивает. Продолжает молча укладывать волосы.
Макияж наносят иначе. Белил меньше – «принц не любит кукольные лица». Румян чуть больше – «молодость подчеркнуть». Губы не алые, а розовые – «естественность».
Кимоно выбирают час. Перебирают двадцать вариантов. Останавливаются на бледно-золотом с белыми журавлями. Императорские цвета, но приглушённые. «Уважение без дерзости», объясняет госпожа Мори.
Украшений больше обычного. Жемчужные шпильки семь штук. Золотая цепочка с нефритом. Серьги из горного хрусталя.
Одевают молча. Никто не болтает. Даже О-Цуру закусила губу.
– Идите, – говорит госпожа Мори. – Он скоро будет.
Иду по коридору. Пятнадцать слоёв кимоно шуршат. Украшения позвякивают. Сердце бьётся. Считаю удары: сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят...
– Я не готова, – говорю вслух. Никому конкретно. Просто в пустоту.
Никто не отвечает. Госпожа Мори подталкивает в спину:
– Никто никогда не готов к принцам. Идите.
Меня почти запихивают в гостиную. Сажают на подушку. Поправляют складки кимоно. Расправляют рукава. Проверяют причёску последний раз.
– Не дышите глубоко. Не моргайте часто. Не улыбайтесь, если он не улыбнётся первым. И главное – не дёргайтесь. Вы – статуя. Прекрасная, недостижимая статуя.
Выходят. Сёдзи закрываются.
Тишина. Считаю секунды. Двести сорок.
Потом за дверью шаги. Любезный, почти подобострастный голос госпожи Мори:
– Ваше высочество, какая честь! Прошу, прошу... Нана Рэй ждёт...
Сёдзи раздвигаются.
Входит принц Ясухито.
Молодой. Красивый. Надменный. Военная форма расшита золотом. Волосы зачёсаны назад, блестят от помады. Глаза тёмные, острые. Рот тонкий, капризный рот избалованного ребёнка в теле взрослого мужчины.
Императорская кровь.
Вдруг! Все наставления госпожи Мори, все репетиции, вся Нана Рэй – испаряются. Остаётся Мики. Девчонка из борделя.
Падаю. Не изящно, как таю. Грубо, как девка. Лбом в татами – больно, искры в глазах. Прическа заваливается вперёд, волосы падают на лицо. Шпильки сыплются – одна, две, три... считаю звон: тинь, тинь, тинь... Жемчуг катится по полу.
Привычка. Старая, въевшаяся в тело. Упасть перед господином. Лицом в пол. Показать покорность. привычка не Наны – Мики.
Принц замирает. Молчит. Я чувствую его недоумённый, почти оскорблённый взгляд. Таю не падают так. Таю кланяются минимально. А я... я распласталась как последняя девка.
Поднимаю голову. Волосы липнут к щекам. Белила размазались. Встаю неуклюже. Рукава кимоно путаются, почти падаю снова.
Стою. Качаюсь. И вдруг... смешно. Истерически, ужасно смешно.
Смеюсь. Сначала тихо – хи-хи-хи. Потом громче. Потом не могу остановиться. Плечи трясутся, живот болит, слёзы текут – смешиваются с белилами, капают на кимоно грязными пятнами.
А ведь он мог выбрать меня. Принц императорской крови. Мог выбрать девчонку из грязного борделя. Ту, которую лапал за грудь продавец рыбы за пять монет. Ту, что мыла полы и стирала простыни с пятнами после клиентов. Ту, что собственная мать продала за мешок риса. Ту, что украла жизнь мёртвой женщины и думала – сойдёт.
Мог выбрать. Если бы я не сломалась. Если бы осталась Наной хотя бы десять минут.
Но нет. Я упала. Как шлюха. Потому что я и есть шлюха.
Смеюсь и плачу одновременно.
Принц смотрит. Лицо каменное.
Он резко разворачивается. Шаги быстрые, почти бегом. Сёдзи распахиваются, хлопают о стену.
Госпожа Мори пытается что-то спросить. Но принц уже убежал.
Шаги удаляются. Исчезают.
Тишина.
Я всё ещё смеюсь. Или плачу. Не разобрать. Сползаю на пол. Сажусь прямо на рассыпанные шпильки – больно, но плевать.
Влетает госпожа Мори. Лицо белое, губы трясутся:
– Что ты наделала?! Принц! Императорской крови! Ты... ты... – не может сказать нормально, задыхается от гнева.
За её спиной появляется О-Цуру. Полное круглое лицо залито слезами, глаза опухли, ревёт навзрыд:
– Нана-сама… зачем вы… мы так старались… всё было так прекрасно…
Смотрю на них. Смеюсь тише. Слёзы высыхают, оставляя грязные дорожки на лице.
Встаю. Сдираю оставшиеся шпильки. Волосы падают черной волной. Расстёгиваю верхний слой кимоно, второй, третий. Ткани сползают, шуршат. Скидываю все пятнадцать слоёв, остаюсь в нагадзюбане.
– Что ты делаешь?! – кричит госпожа Мори.
– Раздеваюсь. Снимаю Нану. Мне в ней тесно.
– Прекрати этот спектакль! – губы сжаты, как у рыбы. Она хватает меня за плечи, сильно трясёт, вбивает ногти через тонкую ткань.
– Я не Нана, – выдыхаю ей в лицо. – Я – Мики из дешёвого борделя.
Шлёп. Пощёчина. Щека взрывается болью. Вторая пощёчина по правой щеке. Звон в ушах. Привкус крови во рту.
Но странное дело – боль отрезвляет. Прочищает голову. Возвращает в тело.
Госпожа Мори дышит тяжело, грудь вздымается под тёмным кимоно:
– Слушай меня внимательно, – говорит она медленно, отчеканивая каждое слово. – Мы напишем письмо его высочеству. Просить прощения. Объясним, что ты слишком разволновалась от чести встречи. Что это была временная слабость. Огуро-сама будет очень, очень недоволен этим происшествием. Но мы постараемся исправить…
Молчу. Смотрю в пол. Считаю переплетения соломы в татами. Тридцать два вертикальных стебля на один горизонтальный.
О-Цуру опускается на колени, продолжая реветь, начинает собирать разбросанные шпильки. Потом аккуратно складывает кимоно, бережно разглаживая каждую складку.
Разворачиваюсь. Иду к двери босиком – таби где-то потерялись.
В коридоре, прислонившись к деревянной колонне, стоит Рэн. Мой вечный страж. Мой тюремщик. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В серо-зелёных глазах читается всё и ничего одновременно.
Не говоря ни слова, прохожу мимо него. Иду в свою комнату, босая, в одном нагадзюбане, с распущенными волосами. Как привидение. Как безумная.
Слышу за спиной тихие шаги. Он идёт следом.
Не оборачиваюсь.
Пусть идёт.
Пусть видит, во что я превратилась.
Нана вернулась
Нана вернулась
"Нана вернулась" – шептались слуги между собой, пряча взгляды за рукавами.
Какая Нана? Настоящая? Мёртвая, что лежит на дне заброшенного колодца с водорослями в волосах?
Или та третья, что всегда пряталась под маской Наны Рэй, как краб-отшельник в чужой раковине?
После визита принца Ясухито всё в доме изменилось. Тихо. Незаметно для постороннего глаза. Как трещина в оштукатуренной стене – сначала тонкий волосок, едва различимый. Потом шире, глубже.
Слуги стали двигаться иначе. Ходят по деревянным коридорам крадучись.
Разговаривают только шёпотом. Отводят глаза в пол, когда я прохожу мимо. Будто боятся встретиться взглядом с призраком или безумной.
Вдруг я снова сломаюсь на их глазах?
Вдруг упаду в истерике прямо здесь, на татами?
Вдруг закричу так, что соседи услышат позор?
О-Цуру нервничает постоянно. Руки дрожат мелкой дрожью, когда она укладывает мои волосы в традиционную шимада. Роняет серебряные шпильки – по три, по четыре в день. Раньше не роняла ни одной за месяц. Была ловкой, точной.
Госпожа Мори превратилась в каменное изваяние. Ходит с лицом, высеченным из гранита. Губы сжаты так плотно, что побелели по краям. Смотрит на меня оценивающе, настороженно, с постоянной готовностью.
Только Рэну всё равно. Абсолютно. Стоит в саду у карликовой сосны, точит свой длинный меч вакидзаси на мокром камне.
Или сидит у открытого окна, смотрит в пустоту сада, медитирует или просто отсутствует. Когда я прохожу мимо – кивает. Один раз. Вежливо. Отстранённо. Без эмоций. Как всегда, как всю жизнь.
Ему совершенно плевать, сломалась я окончательно или нет. И наверное, именно поэтому рядом с ним единственное место, где спокойно.
Госпожа Мори дважды отправляла О-Цуру с официальными письмами к принцу. Извинения, старательно написанные каллиграфическим почерком мастера с чернильного рынка на дорогой бумаге. «Нижайше прошу прощения за крайне неподобающее поведение моей подопечной... внезапное временное недомогание от волнения... выражаю глубочайшее сожаление...»
Оба раза О-Цуру возвращалась с пустыми руками и красными от слёз глазами:
– Его высочества не было во дворце. Письмо приняли у ворот. Но слуга сказал... – она замолкала, не договаривая. Не нужно было продолжать. Все и так понимали: письма даже не откроют. Сожгут нераспечатанными или просто выбросят в мусорную корзину. Принцу императорской крови плевать на жалкие извинения истеричной провинциальной таю.
Потом госпожа Мори исчезла на пол дня. Уехала рано утром на рикше, вернулась только к обеду – лицо чуть мягче обычного, плечи опущены, расслаблены.
– Она звонила Огуро-сама, – прошептала О-Цуру, думая, что я не слышу из соседней комнаты. – Из чайного дома «Пьяная луна», там есть телефонный аппарат западный. Принц хранит молчание. Публичного скандала не будет – слава богам. Но... нам нужно уезжать. Обратно в Киото. На неопределённое время. Пусть токийская память постепенно забудется, сотрётся.
Киото. Вернуться туда, откуда приехали с такими надеждами. Переждать бурю. Пока столичная память не сотрётся.
Логично. Разумно. Безопасно.
Но одновременно смешно до истерики. Бежим от принца, как мелкие воришки от императорской стражи.
А ведь я и есть воровка по сути. Украла целую чужую жизнь у мёртвой. Украла бесценную вазу из дома богатого коллекционера. Украла время, деньги, надежды Огуро.
После этого осознания началось самое забавное.
Стали прятать от меня определённые вещи. Сначала не заметила пропажи.
Потом поняла закономерность: костяной нож для вскрытия писем бесследно исчез с письменного стола.
Маленькие ножницы для рукоделия из лакированной шкатулки тоже испарились.
Острая бритва, которой я подправляла форму бровей перед зеркалом пропала без объяснений.
Все острые предметы. Тихо, незаметно убрали из моего доступа.
Думают, я перережу себе горло? Вскрою вены на запястьях?
Смешно до слёз. Если бы действительно хотела умереть – сделала бы это давным-давно.
В борделе было тысячи удобных способов уйти из этого мира. Яды, верёвки, крутые лестницы, глубокие колодцы. Но я выжила. Выцарапала себе место под солнцем.
Значит, жить хочу.
Даже сейчас.
О-Цуру начала постоянно вздрагивать от моих движений. Стоит мне резко повернуть голову – она отшатывается, прижимая руки к груди.
Протягиваю руку за веером на столе – она бледнеет мгновенно, будто думает: сейчас ударю её по лицу этим веером.
Чего они все ждут на самом деле? Что Нана окончательно обезумеет? Что я начну бросаться на людей с ножом?
Забавно осознавать их страх. Даже приятно – в извращённом, больном смысле.
Я начала сознательно играть с их нервами. Иногда. Когда скучно. Для развлечения и ощущения хоть какой-то власти.
Сижу за низким столиком, неторопливо пью горячий зелёный чай. Госпожа Мори бесшумно входит в комнату с каким-то вопросом.
Я резко, без предупреждения оборачиваюсь к ней – она вздрагивает всем телом, роняет свиток. Я медленно улыбаюсь. Растягиваю губы максимально широко, показывая все зубы.
– Что-то хотели спросить, уважаемая госпожа Мори?
Она заметно бледнеет, отступает на шаг:
– Нет... ничего важного...
Разворачивается и уходит быстрым шагом, почти бегом.
Я смеюсь после её ухода. Тихо, прикрывая рот, чтобы никто не услышал.
Или иду медленно по деревянному коридору. О-Цуру несёт лакированный поднос с чайным сервизом, фарфоровые чашки дребезжат.
Я резко поднимаю руку вверх – она испуганно вскрикивает, роняет тяжёлый поднос. Чашки падают на татами, разбиваются на мелкие осколки с музыкальным звоном. Зелёный чай растекается тёмным пятном.
– Ах, извини, пожалуйста, – говорю я максимально невинным тоном. – Просто хотела поправить выбившуюся прядь волос.
Она молча опускается на колени, дрожащими руками начинает собирать осколки фарфора.
Забавно ли мне это? Да, признаю честно. Жестоко ли? Тоже да, бесспорно.
Но после унизительного визита принца, после публичного срыва, после болезненного понимания, что я навсегда останусь Мики из борделя, даже нацепив на себя дорогую шкуру Наны – отчаянно хочется хоть немного власти. Хоть над кем-то. Хоть в чём-то.
Вдруг настоящую Нану Рэй это тоже забавляло когда-то? Откуда мне знать её истинную натуру? Может быть, она тоже всю жизнь играла роль изысканный таю.
Может, под идеальной маской куртизанки пряталась совершенно другая личность – испуганная деревенская девочка, злая на весь несправедливый мир, сломанная обстоятельствами.
Может, мы с покойной Наной похожи намного больше, чем я думала изначально.
Может быть, именно поэтому её украденная жизнь подошла мне так легко, так естественно. Как кожаная перчатка. Чужая изначально, но идеально по размеру руки.
Вечером сижу в затенённом саду на деревянной скамье. Рэн на другом конце двора чинит сломанную бамбуковую ограду. Я долго смотрю на его спину, потом спрашиваю:
– Ты не боишься меня? Совсем?
– Чего конкретно? – не оборачивается, продолжает привязывать бамбуковые жерди пеньковой верёвкой.
– Что я окончательно сойду с ума. Потеряю остатки разума.
Он останавливает работу, медленно поднимает взгляд. Серо-зелёные глаза абсолютно спокойные, как поверхность горного озера:
– Нет, не боюсь.
– Почему такая уверенность?
– Потому что по-настоящему сумасшедшие люди никогда не задают вопрос, сойдут ли они с ума. Они просто молча сходят, не замечая процесса.
Логично. Странно, но внутренне логично.
– А если я стану опасной? Для окружающих? Для тебя?
– Тогда я вас остановлю силой.
– Убьёшь, если понадобится?
– Да. Если не будет другого выхода.
Честность резкая, как удар бамбуковой палкой по лицу. Но странным образом от него эта жестокая правда не обижает, не ранит.
– Спасибо тебе, – говорю искренне.
– За что именно?
– За то, что не прячешь от меня ножи и бритвы. За доверие.
Он усмехается – редчайшее явление. Уголок губ чуть приподнимается:
– Если вы действительно захотите уйти из жизни, найдёте способ осуществить задуманное. С ножом в руке или без него. Нет смысла прятать инструменты.
Да. Абсолютно верно. Нет смысла.
Ночью лежу на футоне, смотрю в потемневший потолок. Считаю едва различимые трещины в побелке – сорок одна, как и вчера. Ничего не изменилось в физическом мире.
«Нана вернулась» – продолжают шептать перепуганные слуги за стенами.
Только какая именно Нана?
Мёртвая, поднявшаяся со дна колодца с тиной в волосах?
Живая, уехавшая из Киото с надеждами?
Или Мики, отчаянно притворяющаяся обеими одновременно?
Не знаю точного ответа. Может, уже не важно.
А пока засыпаю, улыбаясь в темноту.
Завтра обязательно снова хорошенько попугаю госпожу Мори.
Для ежедневной практики.
Для маленького удовольствия.
Для того, чтобы чувствовать и помнить: я всё ещё жива.
Значит, ещё не всё окончательно потеряно в этой украденной жизни.
Удача
Удача
Второе свидание с министром Сато Кэндзи – ровно через пять дней после катастрофы с принцем Ясухито.
На втором свидании по традиции можно разговаривать свободно. Слава всем восьми миллионам богов, не нужно десять мучительных минут сидеть неподвижно.
Можно говорить, задавать вопросы, смеяться за веером, очаровывать собеседника. Проще. Намного, несравнимо проще первой встречи.
Если только я не выдам себя и свое бордельное прошлое посреди беседы.
Утро начинается задолго до рассвета. Меня будят, когда небо ещё чёрное, только на востоке едва проступает серая полоска – О-Цуру входит бесшумно, как храмовая мышь. Ставит лакированный поднос с дымящимся зеленым чаем на низкий столик. Голос дрожит мелкой дрожью:
– Нана-сама... уже пора... нужно начинать готовиться...
Встаю с футона, сбрасываю тонкое одеяло. Она вздрагивает от резкости движения, будто ожидала, что я схвачу фарфоровую чашку и брошу ей в лицо.
Не бросаю. Беру чашку двумя руками, пью молча маленькими глотками горький, обжигающие чай.
Затем начинается многочасовой ритуал превращения.
Сначала ванна офуро в отдельной комнате. Деревянная бочка, наполненная водой такой горячей, что кожа краснеет мгновенно. По поверхности плавают розовые лепестки сакуры, для нежного аромата и смягчения кожи.
О-Цуру моет мои длинные волосы осторожно, почти боязливо. Раньше тёрла энергично, массировала кожу головы сильными пальцами. Теперь прикасается, как к хрустальной вазе династии Мин – той самой украденной.
– Можно сильнее, – говорю спокойно. – Обещаю – не сломаюсь от мытья головы.
Она не отвечает ни слова. Продолжает мыть осторожно, будто не слышала.
После долгой ванны – ароматические масла для всего тела. О-Цуру втирает их круговыми массажными движениями тёплое камелиевое масло цубаки для тела, лёгкое миндальное для лица и шеи. Кожа начинает блестеть влажным блеском, источает сладковатый цветочный аромат. Запах дорогой куртизанки.
Потом самое сложное – причёска. Целых два часа кропотливой работы. Волосы тщательно высушивают шёлковыми полотенцами, потом расчёсывают деревянным гребнем из самшита – ровно двести медленных движений, как предписывает традиция. Я считала все.
Укладывают в сложнейшую конструкцию. Ровно двенадцать серебряных шпилек канзаси вкалывают одну за другой. Неприлично дорогие и тяжёлые – каждая весит граммов тридцать. Голова под их тяжестью постоянно тянет вниз, мышцы шеи напрягаются.
О-Цуру работает в абсолютном молчании. Только один раз тихо шепчет, вкалывая особенно туго сидящую шпильку:
– Простите меня... если слишком больно затянула...
– Нормально, – отвечаю ровным тоном.
Она слышимо выдыхает с облегчением – видимо, ожидала крика или пощёчины.
Теперь макияж – целое искусство, отточенное веками. Сначала толстый слой белил из рисовой пудры. Потом лёгкие румяна бэни из сафлора – едва заметный розовый оттенок на выступающие яблочки щёк и скулы.
Губы красят густой алой краской в форму маленького сердечка – символ молодости и страсти. Глаза тщательно подводят чёрной тушью суми – длинные драматичные стрелки, уходящие к вискам, делающие взгляд глубоким и таинственным.
Смотрю на своё отражение в большом зеркале. Фарфоровая кукла смотрит в ответ из глубины стекла.
Процесс одевания – отдельный сложнейший ритуал. Три служанки, целый час напряжённой работы.
Служанки работают одновременно, слаженно – надевают кимоно расправляют, тянут пояс, подтягивают, поправляют угол. Затягивают пояс – я вынуждена держаться обеими руками за деревянный столб в центре комнаты – иначе просто упаду от их усилий.
Когда все пятнадцать слоев на мне, остаётся дополнить только обидзимэ – декоративным шнуром, который надевают поверх основного оби. Толстый красный шёлк с длинными золотыми кисточками по концам. Завязывают его спереди маленьким изящным узлом
Всё. Наконец закончено. Пятнадцать слоёв различных тканей. Общий вес костюма около десяти килограммов. Двигаться в этом возможно только очень мелкими, семенящими шажками – широкий шаг физически невозможен. Сесть на пол целое искусство, требующее практики, Дышать полной грудью недоступная роскошь.
Медленно поворачиваюсь перед большим зеркалом, очень осторожно, чтобы случайно не сместить тщательно уложенные слои ткани. Серебряные журавли на чёрном фоне словно оживают, будто действительно летят над волнами.
Красиво. Невероятно дорого. И абсолютно чуждо моему телу.
За моей спиной О-Цуру тихо шепчет, сложив руки:
– Вы прекрасны, Нана-сама... Министр непременно будет...
Не договаривает фразу до конца. Боится сглазить неосторожным словом.
В комнату решительно входит госпожа Мори. Обходит меня медленным кругом, осматривает критическим взглядом, не упуская ни одной детали. Наклоняется, поправляет одну едва заметную складку на левом плече. Выпрямляется, кивает с видом мастера, оценившего работу:
– Подойдёт. Вполне прилично. – Её голос становится наставительным. – Помните основные правила: разговаривайте, но не слишком много – пусть он говорит больше. Смейтесь, но негромко, прикрывая рот веером. Будьте интересной собеседницей, но ни в коем случае не демонстрируйте излишнюю учёность. Мужчины не любят женщин умнее себя. Это их пугает и отталкивает.
– Мужчины вообще не любят настоящих женщин, – говорю задумчиво. – Они любят только собственную идею о женщинах.
Госпожа Мори резко вздрагивает всем телом. Поворачивает голову, смотрит на меня испуганно-настороженно.
– Шутка, – быстро добавляю, изображая лёгкую улыбку. – Просто пошутила неудачно.
Она явно не верит, что это была шутка. Но благоразумно молчит, поджав тонкие губы.
В коридоре за закрытой дверью раздаются тяжёлые мужские шаги. Уверенная поступь Рэна.
Он никогда, ни разу не приходил в комнату для одеваний. Но сейчас пришел, раздвинул седзи.
Он входит, останавливается на пороге. Смотрит на меня долго, молча изучает каждую деталь костюма.
Я всё ещё стою у зеркала. Вижу его отражение высокой тёмной фигуры на фоне залитого утренним светом коридора.
Он кланяется мне. Не низко, совсем не как слуга хозяйке, но уважительно, как равный равному.
– Нана-сама, – произносит ровным голосом. – Я пришёл попросить вас о важном одолжении. Прошу проявить максимальное терпение сегодня. И сделать всё возможное, чтобы угодить министру Сато. От исхода этой встречи напрямую зависят крупные контракты Огуро-сама. Очень важные контракты. Если министр останется доволен впечатлением…
