Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
– Спасибо, – шепчу в подушку. За что благодарю? За то, что пришел? За молчание?
– Спите, госпожа. – ответ.
Закрываю глаза. Но за веками – колодец. Вижу его так ясно, будто стою на краю. Дождевая вода льется внутрь водопадом. Уровень поднимается. Тело Наны всплывает? Или камни держат на дне, не дают подняться?
Сколько дней прошло – пять? Шесть? Тело уже раздулось от воды?
Или она уже превратилась в призрака? В мстительного духа онрё, какими становятся женщины, умершие насильственной смертью?
Придет за мной – самозванкой, укравшей ее жизнь, ее имя, ее будущее?
В борделе рассказывали – в дождь мертвые стучат в окна живых. Просят впустить. Погреться.
Стучи, Нана. Я все равно не открою.
Твоя жизнь теперь моя.
Твое имя – мое.
Твои мужчины – мои.
Засыпаю. Или проваливаюсь? В сон? В смерть? В чужую жизнь?
Рэн сидит у стены.
Утром доложит Огуро?
«Ваша Нана боится грозы. Плакала как ребенок».
Или промолчит?
У молчаливых охранников свои секреты.
Как у мертвых девушек в колодцах.
Как у живых самозванок в чужих постелях.
Дождь продолжается.
Считаю капли во сне.
Один миллион.
Два.
Три.
Засыпаю.
Просыпаюсь поздно. Солнце уже высоко – вижу по теням на сёдзи. Десять утра? Одиннадцать? О-Цуру входит тише обычного. В руках лаковая коробочка.
– От господина Огуро. Сладости из той кондитерской у храма. Ваши любимые.
Открываю. Вагаси в форме хризантем. Розовые, желтые, белые. Сахарная пудра осыпается. В борделе такие стоили целое состояние. Одна штука – неделя работы на спине.
У меня диета. Почему? О Цуру замечает мои сомнения.
– Господин помнит про вашу... особенность с грозами, – О-Цуру отводит глаза. – Всегда присылал сладости после.
Совпадение? Или боги смеются – дали мертвой и живой одинаковый страх? Беру розовую хризантему. Сладко до тошноты. Как ложь.
– Почему не пришла ночью утешить?
О-Цуру мнется. Складки на кимоно разглаживает – раз, два, три раза. Нервничает.
– Госпожа Мори... нуждалась вечером в помощи. Сопровождала к доктору Ямаде.
– Или к Исидзу? – имя выскакивает само. Злость чужая – Наны? Или моя собственная от обмана?
О-Цуру бледнеет. Будто увидела призрака. А может, и видит – во мне.
– Я... госпожа, я не...
– Иди. Готовь вещи.
Убегает. Все боятся Наны. Даже мертвой.
В купальне смываю ночной страх. Горячая вода обжигает. Хорошо. Боль напоминает – живая. Пока. Рэн ждет в коридоре. Слышу его дыхание через тонкую дверь. Размеренное. Как у спящего. Но он не спит. Стережет.
О-Цуру одевает меня в дорожное кимоно. Темно-синее с журавлями. Практичное – грязь не видна. Журавли летят к облакам. На рукавах – серебряная вышивка. Дождь? Слезы?
Во дворе – три кагомоно. Крытые повозки, запряженные лошадьми. Первая – черный лак с золотым гербом. Для госпожи Мори. Вторая – темно-красная с узкими окошками, затянутыми бамбуковыми шторами. Моя. Третья – простая, для слуг и багажа.
Лошади фыркают. Нервничают после ночной грозы. Вороная у моей повозки бьет копытом – раз, два, три. Тоже считает? Или просто хочет домой?
Огуро ждет у повозки.
– Рэн объяснит все о министре Сато. Его предпочтения. Слабости. Как себя вести.
Подходит ближе. Понижает голос:
– Он не просто охранник с мечом. Один из самых умных людей, которых знаю. Определенно умнее тебя, хотя ты почему-то считаешь себя хитрой лисой. Лисы, Нана, часто попадают в капканы собственной хитрости.
Жестоко. Но в голосе – усталость. Не злость.
– Слушай его. В столице он – мой голос. Мои глаза. Моя воля. Через тебя я надеюсь укрепить влияние клана. Не разочаруй.
Наклоняется. Целует в макушку. Быстро. Как отец дочь? Или хозяин собаку?
– Езжайте. Погода портится к вечеру.
Уходит. Не оборачивается.
Залезаю в повозку. Внутри – красный шелк на стенах. Подушки на сиденьях. Пахнет кедром и воском. На полу – толстые татами. Можно лежать, если устанешь сидеть. Десять дней пути – спина сломается.
О-Цуру садится справа. Мелкая, сжимается в угол. Рэн – напротив. Длинные ноги некуда деть. Подгибает под себя. Неудобно, но не жалуется.
Возница щелкает кнутом. Лошади трогаются. Повозка дергается. О-Цуру хватается за стенку. Я – за подушку. Рэн не двигается. Привык?
Колеса стучат по камням. Считаю удары – бесполезно. Слишком часто.
Через бамбуковую штору вижу – пейзаж ползет мимо. Рисовые поля. Крестьяне по колено в воде. Кланяются, не разгибаясь. Мы для них – господа. Недосягаемые. Страшные.
– Министр Сато, – начинает Рэн без предисловий. Голос ровный. Учитель, читающий лекцию. – Шестьдесят три года. Вдовец. Три сына, все бездарны. Коллекционирует китайский фарфор и красивых женщин. Жаден. Подозрителен. Любит унижать.
– Весело.
– В столице не ждут веселья. Ждут результатов. Министр контролирует поставки риса в западные провинции. Господину Огуро нужны контракты. Вы – ключ.
– Я – отмычка, – поправляю.
Рэн смотрит на меня. Первый раз прямо в глаза. Карие. Но с зелеными искрами. Как мох на камнях.
– Отмычка ломается, если давить слишком сильно. Будьте аккуратны.
Повозка подпрыгивает на ухабе. О-Цуру взвизгивает. Тихо, но слышно. Рэн морщится – от звука или от тряски?
– Почему вы служите Огуро? – спрашиваю внезапно.
Молчит. Долго. Думала, не ответит. Устала считать.
– Моя семья служит его семье три поколения. Дед был телохранителем его деда. Отец – его отца. Я – его. Традиция.
– Только традиция?
– А что еще может быть? – в голосе ирония. – Любовь? Преданность? Деньги? Все вместе и ничего конкретно. Альтернатива – сэппуку. Мне нравятся мои кишки там, где они есть.
О-Цуру засыпает. Настоящий сон – рот приоткрыт, тихо похрапывает. Как кошка.
– Она не проснется до остановки, – говорит Рэн. – Подсыпал снотворное в утренний чай. Легкое. Чтобы не мешала.
– Зачем?
– Нужно поговорить. Без свидетелей.
Достает свиток. Разворачивает. Список имен. Много имен.
– Запоминайте. В столице эти люди решают судьбы. Ваша задача – стать частью их мира. Не гостьей. Частью.
Читает. Я запоминаю. Как в борделе запоминала клиентов. Кто бьет. Кто душит. Кто плачет после.
Десять дней до столицы.
Десять дней в тряской повозке.
Десять дней учиться быть Наной.
Лошади фыркают.
Колеса скрипят.
О-Цуру храпит.
Рэн читает имена мертвым голосом.
А я считаю журавлей на рукаве.
Семь.
Дорога
Дорога
«Сосна и Журавль» – вывеска покосилась, иероглифы облупились. В темноте едва различима.
Повозки останавливаются во дворе. Час ночи? Два? Небо черное, без луны. Только звезды – россыпь риса на черной ткани.
Колеса замолкают. Тишина после десяти часов скрипа оглушает.
Ноги затекли, не чувствую ступней.
О-Цуру стонет, выбираясь из повозки. Мне нельзя стонать, хотя хочется. Но таю уставать нельзя.
Сонный хозяин выползает, запахивая юкату. На щеке красный отпечаток татами.
Видит герб Огуро на повозке и мгновенно преображается. Спина выпрямляется, поклон до земли. «Какая честь! Лучшие комнаты к вашим услугам!»
Лучшие – три комнаты на втором этаже. Госпожа Мори забирает угловую. Мы с О-Цуру – среднюю. Слуги и багаж – дальнюю.
Поднимаемся по узкой лестнице. Ступени стонут под ногами – седьмая и одиннадцатая особенно громко. Запоминаю.
Комната восемь татами. Пахнет пылью и старым деревом. В углу – токонома*(ниша для свитков или украшений) со свитком. Пейзаж? В темноте не разобрать. Рэн молча вносит наши узлы, ставит в угол.
– Я помогу расстелить футоны, – говорит.
Вместе с О-Цуру раскладывают постели. Три футона – два рядом для нас, один у стены для него. О-Цуру качает головой:
– Неприлично. Мужчина в комнате с женщинами.
– Господин Огуро приказал, – отрезает Рэн. – Я должен быть рядом. Всегда.
Расстилает свой футон. Аккуратно, углы ровные. Потом выпрямляется:
– Я выйду. Вам нужно переодеться ко сну. Полчаса достаточно?
О-Цуру кивает, благодарная. Рэн выходит, бесшумно задвигая сёдзи.
– Хороший мальчик, – бормочет О-Цуру, развязывая оби. – Воспитанный. Красивый. Даже жаль…
Дальше не говорит, но понимаю.
Раздеваемся. О-Цуру аккуратно складывает дорожные кимоно. Я просто бросаю в угол – устала притворяться аккуратной. Натягиваю легкую ночную юкату. О-Цуру уже под одеялом, засыпает на ходу.
– Может позвать Рэна обратно? – спрашиваю.
– Мм? А, да... – бормочет и проваливается в сон. Снотворное в утреннем чае все еще действует.
Открываю сёдзи. Рэн сидит в коридоре, спиной к стене. Глаза закрыты, но знаю – не спит.
– Можешь войти.
Встает плавно, как кошка. Входит, задвигает дверь. Начинает расстилать свой футон – спокойно, методично. Снимает верхнее кимоно, складывает. Остается в нижнем, темно-синем. Ложится на спину, руки вдоль тела. Закрывает глаза.
– Спокойной ночи, госпожа.
Лежу на своем футоне. Не могу уснуть. Считаю балки потолка – восемь продольных, двенадцать поперечных.
Мозг не хочет успокаиваться. Начинаю считать черепицы на крыше – воображаемые. Если каждая тридцать на двадцать сантиметров, а площадь крыши...
– Проверю лошадей, – внезапно говорит Рэн. Встает, накидывает верхнее кимоно. – И обойду постояльцев. На всякий случай.
– В такую темень?
– Темнота не помеха для того, кто знает, что ищет.
Философия? Или простая констатация? Выходит тихо, плавно. Сёдзи нежно вздыхают.
Лежу. О-Цуру храпит – тихий свист на выдохе.
Время тянется. Считаю звезды через щель в ставнях. Двадцать три видимых. Остальные – за облаками или слишком тусклые.
Сёдзи отъезжает. Знала, что вернется – почувствовала за секунду до того.
Запах изменился в комнате. Тянет ночной свежестью, холодной росой на траве. И табаком – дешевым, едким. Но Рэн не курит.
Входит бесшумно. Только одна доска скрипнула – под левой ногой, третья от стены. Снимает верхнее кимоно. Ложится.
Что бы сделала Нана? Настоящая, не мертвая в колодце?
Огуро сказал – «не сможешь соблазнить». Как вызов? Как факт? Как защита?
Представляю: Нана встает. Скидывает юкату. Подходит к нему. Голая. Уверенная. Ложится рядом...
Смешно. Фыркаю в ладошку от абсурдности картинки. Не сдержалась.
– Почему не спите? – голос Рэна спокойный. Он и не пытался уснуть.
– А ты почему не спишь?
– Справедливый вопрос. Проверял лошадей. Вороная все еще нервничает после грозы. Потом обошел территорию. Три купца из Осаки спят в дальнем крыле. Семья с детьми внизу – младший кашляет, мать не спит. Пьяный самурай в конюшне – проиграл деньги на комнату. Никто не опасен. Ответил. Ваша очередь.
Встаю. Медленно, чтобы не разбудить О-Цуру. Хотя она спит как мертвая.
Подхожу к его футону. Сажусь рядом. Он не шевелится, но знаю – напрягся.
– С кем курил? – спрашиваю. – От тебя пахнет чужим табаком.
Пауза. Удивлен, что заметила?
– Наблюдательны. Конюх местный. После второй трубки становится разговорчивым. Рассказал, кто останавливался последние дни. Полезная информация.
– И что узнал?
– Неделю назад проезжал кортеж из столицы. Министерский. Спрашивали про господина Огуро. Интересовались его... приобретениями.
Приобретениями. Мной?
Молчим. В темноте слышно дыхание троих людей. О-Цуру – со свистом. Рэн – размеренное. Мое – сбивчивое.
– Я ответил на ваш вопрос. Теперь ваша очередь. Почему смеетесь посреди ночи? – повторяет он.
Молчу. Вместо слов развязываю пояс юкаты. Медленно. Пальцы дрожат от азарта.
Ткань соскальзывает с плеч. Прохладный воздух ласкает кожу. Мурашки бегут по спине.
Сижу голая в лунном свете. Нет, луны же нет. В свете звезд. Слишком поэтично.
В темноте. Просто в темноте. Почти не видно меня, но его взгляд чувствую.
Опускаюсь на локоть рядом с его футоном. Медленно, плавно – как учили в борделе. «Каждое движение должно быть поэмой», – говорила госпожа Мурасаки. Она была гейшей.
Ложусь рядом. Не на его футон – рядом, на голый татами. Холодно. Жестко.
Не прикасаясь, но близко. Пять сантиметров между нами. Чувствую тепло его тела через воздух. Или воображаю?
– Огуро-сама сказал, я не смогу тебя соблазнить, – шепчу. Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Губы почти касаются его уха.
– И вы решили доказать обратное? Похвально. Бессмысленно, но похвально.
Наклоняюсь, волосы касаются его руки.
– Что ты чувствуешь, Рэн?
– Масло. Волосы пахнут камелиевым маслом. Дорогим. Триста мон за флакон. Господин Огуро щедр.
Кладу руку на татами рядом с его рукой. Почти касаясь.
– Ты совсем ничего не чувствуешь?
Он не двигается. Дыхание не меняется. Полный контроль.
– Чувствую, что вы мерзнете. Дыхание участилось – не от страсти, от холода. Еще минут пять этого представления, и подхватите лихорадку. Объяснять Огуро, почему его сокровище чихает, не входит в мои планы.
– А что входит в твои планы?
– Дожить до утра без скандала. Довезти вас до столицы целой. Получить жалование. Скучные планы, знаю.
– Значит, тебе все равно? – придвигаюсь ближе. Теперь три сантиметра. Грудь почти касается его руки. – Что я голая? Что лежу так близко? Что могу коснуться?
Касаюсь. Кончиками пальцев провожу по его руке. Едва-едва. Как перышком.
Никакой реакции. Даже мурашек.
– Все равно, – подтверждает.
Обидно. Глупо, но обидно. В борделе даже самые холодные клиенты реагировали. А этот – статуя.
– Почему? – сажусь. Больше не шепчу. – Что с тобой не так?
Молчание. Длинное. Считаю удары сердца – двадцать, тридцать, сорок...
– Секс мне не интересен. Никогда не был. Тело есть, желания – нет. Как объяснить вкус соли тому, кто родился без языка?
Странная метафора. Но точная.
– А любовь? – спрашиваю. Это я или Нана? Уже не разберу.
Он поворачивает голову. В темноте вижу только красивый контур лица.
– Любовь – не в теле. Не в прикосновениях. Она где-то... глубже. Или выше. Не знаю где. Если бы знал, может, смог бы почувствовать.
– К кому-нибудь?
– К чему-нибудь. К музыке. К рассвету. К запаху чая. К чему угодно, кроме пустоты.
Накрывает меня своим верхним кимоно. Жест неожиданный. Заботливый.
– Простудитесь. Ночи холодные в горах.
Кимоно пахнет табаком, дорожной пылью. И чем-то горьким – полынная настойка? Пьет от чего-то?
– Можно остаться здесь? – спрашиваю. – Рядом. Не для... просто рядом.
– Зачем?
Как объяснить? Что страшно оставаться одной с призраком Наны? Что каждую ночь снится колодец? Что забываю, где кончается Мики и начинается мертвая девушка?
– Одной страшно.
Просто. Честно. Без игр.
– Боитесь темноты? Или того, что прячется в ней? – Вздыхает. – Оставайтесь. Но если О-Цуру проснется и увидит – сами объясняйте. Я скажу, что спал и ничего не знаю.
Он двигается. Перебираюсь на край его футона. Самый краешек. Между нами – тридцать сантиметров безопасного пространства.
– Госпожа?
– Да, Рэн?
– Почему вы играете Нану Рэй?
Кровь стынет. Он знает? Догадался?
– Что... что ты имеешь в виду?
– Образ первой таю. Маска совершенства. Все играют роли, госпожа. Я – верного слугу. Вы – недоступную звезду. Господин Огуро – влюбленного покровителя. Госпожа Мори – строгую наставницу. Весь мир – театр.
Выдыхаю. Он не о том. Не о колодце. Не о подмене.
Засыпаю под его размеренное дыхание. В последний момент перед сном думаю – а что, если он все знает? И просто играет, что не знает?
***
Четвертый день пути. Или пятый?
Дни слились в монотонное покачивание повозки. Рэн напротив – всегда напротив. Сидит с прямой спиной, но веки тяжелеют. Голова клонится, дергается – проснулся. Снова клонится. Человек, который почти не спит. Почти.
О-Цуру рядом вышивает узор из цветов сливы. Игла входит в ткань – раз, два, три... Считаю стежки. Сто двадцать за час. Ровные, как дыхание спящего.
Ночь провели в повозке. Останавливались только поменять лошадей. Спали урывками – час, два. Рэн не спал вообще – сидел снаружи с возницей. Слышала их тихий разговор о дорожных разбойниках в районе Хаконэ.
Тело липкое от пота. Кимоно прилипает к спине. Когда последний раз мылась? Три дня назад? Четыре? В борделе мылись дважды в день – утром смывали ночную грязь, вечером готовились к новой.
Дорога петляет между холмами. Сосны по обеим сторонам – высокие, прямые, как копья. Между стволами – папоротник. Густой, непроходимый. В борделе рассказывали – в папоротнике живут лисы-оборотни. Заманивают путников, сводят с ума.
– Скоро приедем к господину Такэда, – говорит О-Цуру, не поднимая глаз от вышивки. – У него прекрасные горячие источники. Вы же скучали по его дому?
Киваю. Что еще делать?
– Господин Такэда Ясумаса, – продолжает она. – Старый друг господина Огуро. Очень богат. Очень... специфичен.
Специфичен? Что это значит на языке этого мира? Жесток? Извращен? Или просто эксцентричен?
Повозка выезжает из леса. Впереди – долина. Рисовые поля террасами спускаются к реке. Вода в заливных полях отражает небо. Точнее тысячи маленьких небес. Красиво.
Дорога поднимается. Сосны сменяются криптомериями. Огромные, древние. Стволы в три обхвата. Между ними – азалии. Розовые, белые, алые. Весна в горах яркая, как праздничное кимоно.
Рэн открывает глаза. Смотрит в окно.
– Два часа до поместья Такэда, – говорит. – Может, меньше, если дорога не размыта.
Как он определяет время? По солнцу? По внутренним часам? Или просто знает дорогу наизусть?
– Ты бывал там раньше? – спрашиваю.
– Дважды. С господином Огуро. Год назад и три года назад.
– И как господин Такэда?
Рэн смотрит на меня. Странный взгляд – оценивающий.
– Вы правда не помните?
Замираю. О-Цуру поднимает голову от вышивки.
– Госпожа в последнее время... забывчива, – говорит осторожно.
– Господин Такэда коллекционирует, – говорит Рэн нейтрально. – Картины. Керамику. Истории.
Истории?
Дорога поднимается в горы.
Поместье появляется внезапно. За поворотом – ворота. Массивные, деревянные, с медными украшениями. Стража кланяется, узнав герб на повозке.
Внутри – другой мир. Ухоженный сад. Камни расставлены с математической точностью. Пруд с карпами – считаю – двенадцать оранжевых, три белых, один черный. Шестнадцать. Четное число. Плохая примета.
Главный дом – два этажа, черная черепица, белые стены. Строгая элегантность. Но что-то неправильное. Что? Ах да – окна. Слишком узкие. Как бойницы. Дом-крепость, притворяющийся жилищем.
Такэда Ясумаса выходит встречать. Невысокий, полный, с мягким лицом евнуха. Но глаза острые. Считающие. Как мои.
– Нана-сан! Цветок моего сада! Десять лет назад я нашел неограненный алмаз, а теперь смотрю на совершенство! Время летит! Вы стали еще прекраснее. Как это возможно?
Кланяюсь. Улыбаюсь. Что еще делать, когда не помнишь человека?
– Вы устали с дороги. Комнаты готовы. Горячие источники в вашем распоряжении. Завтрак через час, если позволите.
– Госпожа хотела бы отдохнуть, – вмешивается О-Цуру. – Дорога была утомительной.
– Конечно, конечно! Прошу!
Нас ведут по галерее. Деревянный пол поет под ногами – специально настроен. Соловьиный пол – против убийц. Но кто хочет убить торговца шелком?
Комната в дальнем крыле. Вид на лес.
– Прекрасная комната, – говорю.
– Ваша любимая, – улыбается Такэда. – Вы всегда останавливались здесь. Помните, как вы танцевали на этой веранде? Под луной? Господин Огуро чуть не сошел с ума от восторга.
Не помню. Как могу помнить чужой танец под чужой луной?
Такэда уходит. О-Цуру начинает распаковывать вещи. Рэн проверяет комнату – заглядывает в шкафы, под татами. Что ищет? Скорпионов? Змей?
– О-Цуру, кто такой господин Такэда? – спрашиваю, когда Рэн выходит. – Правда, не только торговец?
Она смотрит с беспокойством.
– Госпожа, вы правда не помните? Он же... он тот, кто свел вас с господином Огуро. Семь лет назад. На его вечере вы впервые танцевали для господина.
– А до этого?
– До этого? – она хмурится. – Не знаю. Вы появились ниоткуда. Господин Такэда представил вас как свою протеже. Сказал, что вы – редкий талант из провинции. Никто не спрашивал подробностей. В этом мире не принято.
Семь лет назад. В каком борделе могла быть? Она сказала, что начинала в месте похуже. В самом дешевом. Где девочки таскают воду, моют полы, получают пинки и затрещины? Как я в своем квартале.
Но как? Как девочка из грязного борделя стала изысканной таю? Три года обучения? Мало. Госпожа Мурасаки говорила – настоящую куртизанку растят с пяти лет. Минимум десять лет обучения.
Такэда – тот, кто создал Нану? Или нашел?
– Он опасен?
О-Цуру складывает кимоно в шкаф. Медленно. Обдумывает ответ.
– Все богатые мужчины опасны, госпожа.
За окном лес шумит.
Считаю листья на ближайшем клене. Сбиваюсь на трехстах.
Источник
Источник
Идем к столовой. Рэн впереди – спина прямая, шаги размеренные. Непроницаемый страж.
Столовая выходит в сад. Сёдзи раздвинуты.
Утренний воздух врывается, пахнет азалиями и влажной землей. Низкий стол из полированного дерева. Черный лак отражает лица как темная вода.
Госпожа Мори уже сидит. Спина – линейка. Шрам в утреннем свете кажется свежим. Будто только вчера зашили.
– Сашими, – объявляет Такэда, жестом приглашая сесть. – Поймали десять минут назад. Еще трепещется на тарелке. Свежее не бывает.
Действительно – розовые ломтики рыбы подрагивают. Или кажется? В борделе подавали тухлую рыбу под соусом. Говорили – деликатес. Врали.
– Нана, не налегай на сашими, – говорит госпожа Мори, едва я беру палочки. – Ты и так нарушила диету. Те сладости от господина Огуро – триста лишних мгновений на бедрах.
Триста мгновений? Странная мера веса. Но киваю.
Рэн сидит чуть позади. Ест механически – рука к тарелке, к губам, обратно.
– Весна в этом году ранняя, – говорит Такэда, наливая саке. – Азалии расцвели на две недели раньше. Природа спешит. К чему бы?
– К переменам, – отвечает госпожа Мори. – Природа всегда чувствует перемены раньше людей.
Такэда смеется. Мягкий смех – как шелк по коже.
– Говоря о переменах... – он поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Внимательно. – Нана-сан, вы изменились.
Сердце пропускает удар.
– Все меняются, Такэда-сама.
– Нет-нет, – он качает головой. Улыбается, но глаза холодные. – Вы именно изменились. Как будто... как будто это не вы.
Палочки замирают на полпути ко рту.
– Признайтесь, – он наклоняется через стол. Пахнет саке и чем-то приторным. – Кто вы? Куда дели мою Нану?
Госпожа Мори напрягается.
– Такэда-сан, после того что она вытворила перед поездкой, она стала тише. Сдержаннее. Это нормально после...
– После чего? – Такэда не отводит от меня взгляд. – Это не моя Нана, – говорит он внезапно серьезно. Улыбка исчезает. – Моя Нана была огнем. Играла роли как актриса кабуки. Каждый день – новая маска. Эта... эта слишком настоящая. Слишком человечная.
Молчание. Слышно, как в саду поет соловей. Пять трелей, пауза, снова пять.
Откладываю палочки. Руки дрожат – стук о керамику.
– Вы правы, – говорю тихо. – Я не Нана. Нану убили. Бросили в колодец.
Госпожа Мори роняет чашку. Саке растекается по лаку как кровь.
– А я... я просто девка из борделя в квартале Симбара. Меня заставили играть ее. Простите меня.
Тишина. Даже птица замолкает.
Потом Такэда начинает смеяться. Тихо сначала. Потом громче. Хохочет, держась за живот.
– О боги! О милосердные боги! Нана, ты превзошла себя!
Не понимаю. Смотрю на Рэна – он улыбается. Едва заметно, но улыбается.
– Такэда-сама?
– «Я не Нана! Я девка из борделя!» – передразнивает он, утирая слезы. – Прелестно! Абсолютно прелестно! В прошлый раз ты притворялась потерявшей память. До этого – одержимой духом лисы. А теперь – самозванка! Гениально!
Он встает, подходит, гладит по голове. Как ребенка. Или собаку.
– Вот почему я тебя обожаю, дитя мое. Каждый раз разная. Непредсказуемая. Даже меня разыграла – а я-то думал, десять лет знаю тебя насквозь.
Сажусь обратно. В голове туман. Он думает, это игра? Роль?
– Но я правда...
– Тсс, – он прижимает палец к моим губам. – Не порти момент объяснениями. Искусство в недосказанности. Ты сама меня учила этому. Помнишь? Когда тебе было четырнадцать, ты сказала: «Правда скучна, Такэда-сама. Ложь гораздо интереснее, если в нее верят».
Возвращается к своему месту. Наливает саке.
– За Нану Рэй! За женщину тысячи лиц! Пусть я никогда не узнаю, которое из них настоящее!
Пьем. Саке горькое.
Госпожа Мори смотрит на меня странно. Верит Такэда? Или подозревает правду?
Рэн ест рыбу. Спокойно. Методично. Будто ничего не произошло.
– Ешь рыбу, – говорит Такэда ласково. – Она остывает.
Беру палочки. Рыба тает на языке. Свежая. Настоящая.
Единственная настоящая вещь за этим столом лжецов.
Или нет?
В этом доме даже рыба может оказаться актрисой.
***
После завтрака не могу сидеть в комнате. Стены давят. Или это взгляд Такэда давит – даже через расстояние чувствую, как он изучает меня.
– О-Цуру, пойдем к источникам, – говорю.
– Простите, госпожа, – она складывает кимоно в сундук. – Госпожа Мори просила помочь с письмами. Но Рэн проводит вас.
Одна с Рэном. С человеком, который видит насквозь.
Делать нечего. Иду.
Тропа к источникам вьется через бамбуковую рощу. Такэноко – молодые побеги – пробиваются сквозь прошлогоднюю листву. В борделе за один побег платили столько, сколько я зарабатывала за ночь. Здесь их сотни.
Рэн идет впереди. Спина прямая, шаги уверенные. Знает дорогу? Или просто уверен во всем?
– Ты тоже не веришь, – говорю его спине. Не вопрос – утверждение.
– Во что не верю? – не оборачивается.
– Что я не Нана. Что я самозванка.
Останавливается. Поворачивается медленно. В пятнистой тени бамбука лицо кажется нарисованным тушью – светлые и темные мазки.
– Господин Огуро предупреждал. Не подыгрывать вашим... фантазиям. Сказал, вы любите истории. Придумываете себе новые личности. Проверяете людей.
– А если это не фантазия? – шаг ближе. Между нами метр. – Если Нана правда мертва? Если я правда Мики из дешёвого борделя?
Он смотрит долго. Глаза цвета мха после дождя. Потом улыбается – едва заметно, уголком губ.
– Тогда вы отлично играете Нану Рэй. Настолько отлично, что разницы нет.
Поворачивается, идет дальше.
Разницы нет? Между мертвой и живой? Между настоящей и фальшивой?
Источники в естественном котловане. Три ванны, выдолбленные в камне. Пар поднимается, пахнет серой. Вокруг – камни, поросшие мхом. Папоротники. Тишина, только вода журчит.
– Отвернись, – говорю.
– Зачем? – он садится на камень лицом к источнику. – Вы уже раздевались при мне. В трактире.
Да. Но тогда была ночь. Темнота скрывала. А сейчас день. Солнце пробивается сквозь листву, золотые пятна на воде.
Развязываю оби. Руки дрожат – не от холода. От чего? Стыда? В борделе стыд выбивали на третий день. Но это другое. Там раздевалась Мики-юдзё. Здесь раздевается... кто?
Кимоно соскальзывает. Нижнее кимоно. Стою голая в дневном свете. Рэн не отводит взгляд. Смотрит спокойно, без интереса. Как на статую. Или на пустое место.
Вхожу в воду. Горячо – кожа краснеет. Сажусь по шею. Камни под водой гладкие, обточенные тысячами тел.
– Можешь повернуться, – говорю.
Он переворачивается, садится спиной к источнику.
– Нет, – говорю. – Посмотри на меня.
Поворачивается. Недоуменно поднимает бровь.
– Что ты видишь? – спрашиваю. Вода обжигает, но мне холодно внутри.
– Женщину в горячем источнике.
– Какую женщину? Нану? Или кого-то другого?
Молчит. Думает? Или формулирует?
– Вижу испуганную девушку, которая не знает, кто она. Которая ищет подтверждения своего существования в глазах других.
Точно. Жестоко точно.
– И кто я?
– А какая разница? – он берет камешек, бросает в воду. Круги расходятся, искажают мое отражение. – Вы та, кем себя считаете в данный момент. Сейчас вы Нана Рэй. Через час можете быть Мики. Через день – кем-то третьим. Идентичность – это выбор, не данность.
Философия у горячего источника. Абсурд.
– Огуро заплатил бы за Мики из борделя?
– Огуро платит за иллюзию. За мечту. За возможность обладать недостижимым. Кто создает эту иллюзию – Нана, Мики или безымянная актриса – неважно.
Вода слишком горячая. Голова кружится. Или от его слов кружится?
Выхожу. Рэн подает полотенце – не отворачиваясь. Смотрит в глаза, не опуская взгляд. Действительно все равно. Мое тело для него – просто форма в пространстве.
Вытираюсь медленно. В борделе учили – каждое движение соблазн. Но какой смысл соблазнять статую?
– Рэн, что с тобой не так? – спрашиваю, натягивая нижнее кимоно.
– А что со мной должно быть не так?
– Ты не реагируешь. На женщин. На меня. Будто я мебель.
– Вы не мебель. Вы человек. Просто я не испытываю... того, что должен испытывать.
– Желания?
– Желания, интереса, возбуждения. Всего того, что делает мужчин идиотами рядом с красивыми женщинами.
Завязываю оби. Криво. Перевязываю.
– Это болезнь?
– Это особенность. Как цвет глаз или форма ушей. Я такой родился.
– И никогда не желал? Никого?
– Никогда. Ни женщин, ни мужчин. Пустота там, где у других огонь.
Странно жалко его. Или себя жалко? Два калеки – я без идентичности, он без желания.
Развязываю оби заново. Кимоно приоткрывается на груди. Не закрываю.
– Посмотри на меня, – говорю тихо.
Он поднимает глаза. Спокойные, как у Будды.
– Смотрю.
Раздвигаю полы кимоно шире. Груди на виду – капли воды еще блестят на коже. Соски напряглись от прохладного воздуха.
– И что? Совсем ничего?
Странно – самой приятно. Не от возбуждения. От власти? От того, что могу показывать себя без страха быть использованной?
Рэн смотрит. Взгляд скользит по груди, животу – с интересом, но без желания.
– Ничего, – говорит просто. – Красиво. Как закат или водопад. Но не более.
Не верю. Подхожу ближе.
– Правда ничего?
– Правда, госпожа.
Протягиваю руку. Кладу на его пах через ткань хакама. Мягко. Совсем мягко. Начинаю медленно тереть ладонью. В борделе учили – даже мертвого можно разбудить, если знать как.
Чувствую слабую пульсацию. Плоть под рукой начинает меняться – едва заметно, но меняется. Твердеет.
– Видишь? Реагирует.
Рэн перехватывает мое запястье. Мягко, но твердо убирает руку.
– Тело реагирует. Механически. Потрите локоть – покраснеет. Это не значит, что локоть хочет вашей руки.
Отпускает. Отступает на шаг.
– Желание не в теле, госпожа. Оно в голове. В сердце. Где-то, где у меня пусто. Можете тереть хоть час – результат будет тот же. Механика без чувства.
Завязываю кимоно. Руки дрожат – от стыда? Злости? Жалости?
– Тебе никогда не было любопытно? Попробовать?
– Пробовал. Огуро отвел в лучший бордель Эдо. Сказал – выбери любую. Выбрал. Красивая была. Опытная. Час старалась. Тело отреагировало – я же не каменный. Но внутри... внутри было как смотреть на то, как кто-то другой ест, когда ты не голоден.
– И ты закончил?
– Физически – да. Тело выполнило функцию. Но удовольствия не было. Облегчения тоже. Просто... событие. Как чихнуть или поцарапаться.
Странный разговор. Стою полуодетая перед красивым мужчиной, обсуждая его неспособность желать. В борделе бы решили – сломанный. Здесь...
– Тебе одиноко?
Он впервые задумывается.
– Не знаю. Мне не с чем сравнивать. Это как спросить слепого от рождения – скучает ли он по цветам. Как скучать по тому, чего никогда не знал?
– Но любовь... ты же сказал, любовь другое.
– Может быть. Но я не встречал того, что пробудило бы... что угодно. Ни женщину, ни мужчину, ни идею, ни искусство. Пустота, госпожа. Удобная пустота.
