Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"

Автор книги: Вера Ривер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Смотрю на её лицо. На морщины. На усмешку.

– Но императрица оказалась не дурой, – говорит госпожа Мурасаки. – У неё были свои шпионы. Свои люди. Узнала всё. Рассказала мужу. Император... – пауза. Долгая. – Император разозлился. Очень разозлился. Знаешь, что он сделал?

Мотаю головой.

– Вызвал Огуро. Старого врага Хара. И сказал: «Одна ночь. С заката до рассвета. Делай что хочешь. Закон не действует». Понимаешь? Дал разрешение на резню. Официальное разрешение.

В животе холодеет.

– Огуро не медлили, – продолжает она. – Собрали всех самураев. Двести человек. Триста. Точно не знаю. Ночью ворвались в главное поместье Хара. Резали всех. Мужчин, женщин, детей. Даже слуг не пощадили. Говорят, кровь текла ручьями. Буквально. По ступеням, по дорожкам в саду.

Трубка погасла. Она снова закуривает.

– К рассвету от клана Хара ничего не осталось. Ну, почти ничего. Кто-то успел сбежать. Немного. Очень немного.

Молчание. Долгое.

– Монеты собрали, – говорит она. – Переплавили. Говорят, из серебра Хара сделали статую Будды для храма в Киото. Искупление, – Усмехается. – Но некоторые монеты всплывают. Редко. Очень редко. Как эта, у тебя.

Смотрит на мой рукав, где спрятана монета.

– Так что если у тебя есть монета Хара, – говорит она медленно, – значит, тот мужчина... он из тех, кто выжил. Или из тех, кто помог им выжить. Или просто нашёл в старом кладе. Кто знает?

Встаёт. Идёт к двери. Открывает.

– Иди, Мики. И не возвращайся. Ты притащила сюда беду один раз. Не надо второго.

Встаю. Разговор окончен. Гребень отдан. Информация получена. Пора уходить.

– Стой, – говорит госпожа Мурасаки.

Замираю у двери. Рука на раме сёдзи.

– Это из-за меня ты теперь ничем не нуждаешься, – продолжает она. – Я тебя Наной сделала. Гребня мало. Нужно ещё кое-что.

Оборачиваюсь медленно. Смотрю на её лицо. На золотые зубы. На жадные глаза.

– Я уже заплатила, – говорю ровно. – Гребень дорогой. Вы сами сказали.

– Гребень – за информацию, – парирует она. – А вот за то, что я рот держала все эти месяцы... за то, что не рассказала, как Нана Рэй на дне колодца лежит... за это надо отдельно заплатить.

Молчу. Считаю до десяти. До двадцати.

– Что вы хотите?

– Не деньги, – машет рукой. – Деньги мне не нужны. А вот кое-что другое...

Встаёт. Идёт к двери. Открывает. Кричит в коридор:

– Мэй! Иди сюда! Живо!

Шаги. Лёгкие. Детские. Топ-топ-топ по половицам.

В дверях появляется девочка.

Маленькая. Семь лет. Может, восемь – трудно понять, худая очень. Кости торчат под тонким хлопковым кимоно. Волосы чёрные, прямые, острижены неровно, будто кто-то резал в темноте, на ощупь. Глаза большие, слишком большие для лица. Карие. Испуганные. Смотрят в пол.

Стоит, сжавшись. Руки сложены на животе. Пальцы переплетены так крепко, что костяшки побелели.

На шее верёвочный след. Старый. Побелевший. Кто-то душил её. Или вешал? Выжила, значит.

– Вот, – говорит госпожа Мурасаки, указывая на девочку, как на товар на рынке. – Купила три недели назад. У торговца. Тот её из деревни привёз. Сирота. Родители умерли – чахотка. Или голод. Какая разница?

Обхожу девочку. Разглядываю. Она не поднимает глаз. Дрожит мелко – вижу, как плечи трясутся.

– Зачем она мне? – спрашиваю.

– Обучишь, таю сделаешь. Или просто служанкой оставишь. Неважно. Главное – из моего дома вышла. Значит, качество. Мои остальные девочки в цене поднимутся. «Смотрите, даже Нана Рэй к госпоже Мурасаки за людьми ходит!»

Понимаю.

Смотрю на девочку снова. Она всё ещё в пол глядит.

– Наверное, она тупая, – говорю. – Или неловкая. Раз вы её отдаёте просто так. Что с ней не так?

– Ничего! – возмущается Мурасаки. – Умная девочка! Быстро учится! Уже неделю здесь – уже полы моет без разводов! Бельё стирает! Воду носит – не капли не прольёт!

Чем больше хвалит, тем больше понимаю – девочка бесполезная. Иначе не отдавала бы.

– Значит, точно бесполезная, – говорю вслух. – Раз вы так расхваливаете.

Госпожа Мурасаки открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня долго. Странно смотрит.

– Это не ты, Мики, – говорит медленно. – Где твой забитый взгляд? Тот, что в пол? Где твоё «да, госпожа, конечно, госпожа, как скажете, госпожа»? – Качает головой.

Молчу. Она права. Старая Мики молчала бы. Брала бы что дают. Кланялась бы в ноги.

Но я больше не Мики. Не знаю, кто я. Но не она.

Смотрю на девочку. Она всё ещё дрожит. Бедняжка. Напугана до смерти.

Думаю быстро. Рэн спросит – где была? Что делала? Нужна причина. Хорошая причина.

«Ездила выбирать служанку для обучения» – сойдёт. Правдоподобно. Нана Рэй могла бы так поступить. Инвестиция в будущее.

– Беру, – говорю. – Пусть будет.

Девочка вздрагивает. Первый раз поднимает глаза. Смотрит на меня – секунду, не больше. Потом снова в пол.

Госпожа Мурасаки довольно кивает:

– Вот и славно! Мэй, собирай вещи. Быстро!

Девочка убегает. Слышу топот ног по коридору.

Мурасаки садится обратно. Закуривает трубку снова. Молчит долго. Дым поднимается кольцами.

– Слухи ходили, – говорит наконец тихо. – Уже после резни. Когда кровь высохла, когда трупы закопали.

– Какие слухи?

– Что никакого отравления не было.

Замираю.

– Как это – не было? Вы же сами сказали...

– Я сказала официальную версию, – перебивает она. – То, что всем объявили. Но на улицах... в тавернах... в публичных домах... шептались по-другому.

Наклоняюсь вперёд:

– Говорите.

– Говорили, что императрица не болела, – продолжает Мурасаки. – Что девочка – та, Юки – ничего не подсыпала. Что её подставили. Специально. Кто-то подложил яд в её комнату. Кто-то рассказал императрице «правду». Кто-то устроил всё так, чтобы Хара обвинили. А император дал добро на резню.

Кровь стучит в висках.

– Кто? – спрашиваю. – Огуро? Это они подставили?

Мурасаки пожимает плечами:

– Не знаю. Может, они. Может, кто-то другой. У богатых всегда много врагов. Хара были слишком сильны. Слишком влиятельны.

– Но если это правда... – начинаю.

– Если это правда, – перебивает она, – то клан Хара уничтожили за преступление, которого не совершали. – Затягивается.

Молчу.

– Это просто слухи, – говорит Мурасаки. – Может, правда. Может, сплетни. Кто теперь узнает? Все мертвы. Или молчат. Молчание куплено золотом. Или страхом.

Топот ног. Мэй возвращается. В руках маленький, тощий узелок. Всё её имущество, видимо.

– Готова, госпожа, – шепчет она.

Встаю. Беру девочку за руку. Холодная рука. Маленькая.

– Идём.

У двери оборачиваюсь:

– Спасибо. За информацию.

– Не благодари, – отвечает Мурасаки. – Просто... будь осторожна.Ты влезла в игру, правил которой не знаешь.

Выхожу. Мэй семенит рядом. Кадзу ждёт у рикши. Видит девочку. Приподнимает брови, но не спрашивает. Умный.

– Домой, – говорю.

– Слушаюсь, Нана-сама.

Сажусь в рикшу. Мэй втискивается рядом. Прижимается к стенке. Узелок на коленях.

Кадзу берётся за оглобли. Трогается. Считаю удары сердца. Раз. Два. Семь. Одиннадцать.

Девочка рядом дрожит. Кладу руку на её плечо. Она вздрагивает, но не отстраняется.

– Не бойся, – говорю тихо. – Теперь ты со мной. Никто не обидит.

Рикша катит по улицам. Мимо лавок. Мимо храмов. Мимо людей, которые кланяются, увидев золотое кимоно.

Нана Рэй возвращается домой. С новой служанкой. И со старой тайной, которая может всех нас убить.

Рикша останавливается у ворот. Кадзу опускает оглобли – медленно, аккуратно, как всегда. Дерево скрипит тихо. Один раз. Два.

– Приехали, Нана-сама, – говорит он, не глядя на меня. Смотрит в сторону. Вежливо.

Не смотрит на меня. Смотрит в сторону, на дерево ворот, на камень ограды. Куда угодно, только не в лицо. Вежливость слуги, знающего своё место.

Выхожу из рикши. Придерживаю край кимоно. Ткань тяжёлая, цепляется за порог, норовит зацепиться. Протягиваю руку Мэй. Девочка смотрит на эту руку. Секунду, две, три. Потом осторожно, двумя пальцами, берётся. Пальцы холодные, влажные от пота страха.

– Иди, – говорю тихо. – Не бойся.

Она вылезает из рикши, неловко цепляясь за край. Узелок с вещами прижимает к груди обеими руками. Маленький узелок. Жалкий. В нём, наверное, одно запасное кимоно. Или даже не целое – обноски.

Ворота открыты. Не распахнуты, а приоткрыты. Щель шириной в ладонь, не больше. За ней темнота двора, не рассеянная утренним солнцем. Оттуда тянет прохладой, сыростью земли. Пахнет мокрой землёй, мхом, водой. Садовник, должно быть, поливал ещё на рассвете, когда я уезжала.

Делаю шаг к воротам. Мэй семенит рядом. Топ-топ-топ маленькими ногами в дешёвых соломенных сандалиях. Даже не таби. Босые ступни в сандалиях. На пятках мозоли.

В проёме вырастает фигура. Рэн.

Он стоит, прислонившись плечом к воротному столбу. Непринуждённо, почти лениво. Руки скрещены на груди. Кимоно на нём тёмно-синее, простое, рабочее. Без гербов, без вышивки. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились, падают на лицо, прилипают к виску. Он не поправляет их. Или не замечает. Или просто не считает нужным.

Смотрит на меня. Молча. Долго. Слишком долго.

Я останавливаюсь. Инстинктивно отмеряю расстояние. Раз. Два. Три шага между нами. Безопасная дистанция для разговора. Или нет? Не знаю больше, какая дистанция безопасная с ним.

– Доброе утро, Рэн-сан, – произношу.

Голос ровный, спокойный, отрепетированный. Голос Наны Рэй, который звучит одинаково, говорит ли она с императором или с торговцем рыбой.

– Извини, что ушла без предупреждения. Мне нужно было съездить по делам.

Он не отвечает. Продолжает смотреть. Взгляд скользит – с моего лица на Мэй, потом обратно. На узелок в её руках. На наши сплетённые пальцы – мою руку, держащую её маленькую холодную ладошку.

– По делам, – повторяет он наконец. Голос низкий. Без интонации. – В такую рань. Без сопровождения. Без предупреждения.

– Да, – киваю. – Ездила за служанкой. Новой служанкой. Для обучения.

Показываю на Мэй. Девочка сжимается. Опускает голову ниже – подбородок почти касается груди. Дрожит мелко. Я чувствую эту дрожь через наши соединённые руки.

Рэн смотрит на неё. Долго. Считаю секунды его взгляда. Пять. Семь. Десять. Потом снова на меня.

– Служанка, – говорит он медленно. – Из Симбара, из притона.

Замираю. Он узнал. Конечно, узнал. Эти дешёвые благовония из опилок и рыбьего клея – они въедаются в одежду, в волосы. Их ни с чем не спутать.

– Да, – признаюсь. Нет смысла врать. – Оттуда.

– Понятно, – кивает он. Отстраняется от столба. Выпрямляется. – Проходите. Госпожа Мори ждёт. Она... беспокоилась.

Последнее слово звучит странно. С нажимом. «Беспокоилась» – или злилась? Или что-то ещё?

Прохожу мимо него. Наши плечи почти касаются – я чувствую тепло его тела, запах – мужской, чистый, с лёгким оттенком стали. От меча, наверное. Или просто от него.

Не оборачиваюсь. Иду дальше. По каменной дорожке. Мимо карликовых сосен. Мимо каменного фонаря, покрытого мхом с северной стороны. Но чувствую его взгляд. На спине. Он смотрит, как я ухожу. Смотрит и думает. О чём?

Понимаю вдруг, ясно и холодно – он больше мне не верит. Если вообще когда-то верил. Каждое моё слово теперь будет взвешивать. Каждый поступок. Каждый взгляд.

Доверие – хрупкая вещь. Как фарфоровая чашка. Разбить легко. Склеить невозможно. Даже если соберёшь все осколки, даже если скрепишь золотым лаком в технике кинцуги – трещины останутся. Навсегда.

Ворота за спиной закрываются. Скрип. Лязг засова. Два звука. Окончательные.

Иду по коридору к главной комнате. Мэй плетётся следом. Слышу её дыхание – частое, прерывистое. Испугана. Новое место. Незнакомые люди. Я помню это чувство. Когда меня привели в бордель. Мне было пять. Или шесть? Не помню точно.

У двери останавливаюсь. Поправляю кимоно, ворот, пояс. Проверяю, на месте ли монета в рукаве. На месте.

Оборачиваюсь к Мэй:

– Стой здесь. Молчи. Не двигайся. Поняла?

Она кивает. Быстро. Несколько раз подряд. Узелок прижимает ещё крепче.

Отодвигаю сёдзи. Вхожу.

Госпожа Мори сидит у окна. Спиной к двери. Смотрит в сад. Веер в руке закрытый. Постукивает им по ладони. Тук. Тук. Тук.

– Нана-сама, – произносит она, не оборачиваясь. – Как хорошо, что вы соизволили вернуться. Мы так волновались. Искали повсюду.

Ложь. Конечно, ложь. Просто злится, что я исчезла без разрешения.

– Прошу прощения, – говорю, кланяясь. Низко. Под сорок пять градусов. – Мне нужно было съездить по срочному делу.

– По срочному делу, – повторяет она. Всё так же не оборачивается. – В шесть утра. На рикше. Куда именно?

– За служанкой. Новой служанкой для обучения.

Наконец оборачивается. Медленно. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Глаза холодные.

– Служанкой, – говорит она. – У вас уже есть О-Цуру. Верная, обученная, знающая все ваши привычки. Зачем вам ещё одна?

– Нужна молодая. Которую я обучу сама. Под себя.

– Покажите.

– Что?

– Покажите эту служанку.

Иду к двери. Открываю. Мэй стоит там, где оставила. Не шелохнулась. Статуя. Или пугало.

– Входи, – говорю.

Она медленно переступает порог. Семенит внутрь. Останавливается рядом со мной. Голова опущена. Руки с узелком дрожат.

Госпожа Мори смотрит. Долго. Веер замирает.

– Это? – наконец спрашивает она. – Эта замухрышка? Эта худая, грязная, запуганная мышь?

– Она молодая. Обучаемая. Послушная.

– Она бесполезная, – обрывает госпожа Мори. – Вы потратили утро на эту... эту... – Слов не хватает. Или брезгливость мешает. – Почему вы не посоветовались? Не спросили разрешения? Вы думаете, вы вольны делать что угодно?

Молчу три секунды. Пять. Семь. Потом говорю медленно, чётко:

– У всех таю есть ученицы. Девочки, которых они растят, обучают, готовят. Это традиция. Это часть образа. Нана Рэй без ученицы выглядит странно. Неполноценно.

Госпожа Мори встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах. Смотрит сверху вниз.

– И ещё, – продолжаю я, не отводя взгляда. – Скоро поездка во дворец Императора. Туда нужна маленькая служанка. Незаметная. Такая, которая может пройти куда угодно. Которую никто не видит. Дети – лучшие шпионы. Они везде проникают. Всё слышат.

Это приходит в голову внезапно. Но звучит правдоподобно. Даже убедительно.

Госпожа Мори молчит. Веер раскрывается. Закрывается. Раскрывается. Закрывается. Три раза. Четыре.

– Шпион, – повторяет она наконец. – Вы хотите сделать из этой замухрышки шпиона.

– Да.

Ещё пауза. Долгая. Считаю удары сердца. Двадцать три. Двадцать четыре.

– Хорошо, – говорит госпожа Мори. Веер щёлкает, складываясь окончательно. – Пусть остаётся. Но вы отвечаете за неё. Обучение. Поведение. Ошибки. Всё на вас. Поняли?

– Поняла.

– Тогда идите. Мойте эту... девочку. Она воняет нищетой.

Кланяюсь. Хватаю Мэй за руку. Выходим.

В коридоре Мэй наконец поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх. Большие глаза. Благодарные? Испуганные? И то, и другое.

– Спасибо, госпожа, – шепчет она. – Спасибо, что...

– Молчи, – обрываю я. – И запомни. Ты здесь не для благодарностей. Ты здесь работать. Понятно?

Кивает. Быстро.Веду её к служебному крылу. Где комната О-Цуру.

О-Цуру встречает нас у двери своей комнаты. Видит Мэй.

– О-Цуру, – говорю. – Это Мэй. Новая служанка. Помой её. Одень во что-нибудь приличное. Накорми. Потом приведёшь ко мне. Будем обсуждать обязанности.

– Слушаюсь, Нана-сама, – кланяется О-Цуру.

Отдаю ей Мэй. Девочка оглядывается на меня – один раз, быстро. Потом покорно идёт за О-Цуру.

Остаюсь одна в коридоре.

Захожу. Закрываю сёдзи. Опускаюсь на футон.

Вытаскиваю монету из рукава. Кладу на ладонь. Дракон смотрит на меня пустыми глазами.

Клан Хара. Уничтоженный. Может быть, невинный.

Огуро. Убийцы. Или исполнители чужой воли?

Мужчина той ночью. Демон. Или человек с монетой мёртвого рода?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

И теперь ещё Рэн не доверяет. Госпожа Мори злится. Мэй – обуза, которую нужно кормить, обучать, за которую отвечать.

Мэй

Мэй

Мэй – это моё наказание. Должно быть, в прошлой жизни я совершила что-то ужасное, и теперь боги послали мне её. Маленькую, худую, с огромными мечтательными глазами и абсолютной неспособностью сосредоточиться на чём-либо дольше тридцати секунд.

Вот она несёт поднос с чаем. Смотрю, как она идёт – медленно, осторожно, будто по льду. Поднос дрожит в руках. Чай плещется. Три шага от кухни. Четыре. На пятом она видит бабочку за окном. Останавливается. Голова поворачивается вслед за бабочкой. Тело тоже начинает поворачиваться. Поднос наклоняется.

– Мэй! – окрикиваю.

Она вздрагивает. Дёргается. Чашка соскальзывает. О-Цуру успевает – ловит её в последний момент, в сантиметре от пола. Чай выплёскивается ей на руку. Горячий. Вижу, как она морщится. Но молчит.

– Простите! – Мэй падает на колени. Поднос грохается рядом. – Простите! Я не хотела! Там бабочка была! Такая красивая! Синяя с золотыми пятнышками!

О-Цуру ставит чашку. Поворачивается ко мне. В глазах – усталость. Бесконечная усталость человека, которому приходится нянчиться с чужой глупостью.

– Нана-сама, – говорит она ровно. – Это четвёртая чашка за сегодня. Четвёртая. Сегодня ещё только полдень.

– Она старается...

– Она мечтает! – впервые О-Цуру перебивает меня. – Вчера я застала её в саду. Знаете, что она делала? Разговаривала с муравьями! Сидела на корточках и рассказывала им сказку! Муравьям!

Смотрю на Мэй. Она всё ещё на коленях. Смотрит в пол. Но вижу – глаза бегают. Следит за чем-то. За трещиной в полу? За пылинкой? За собственными мыслями?

– А позавчера, – продолжает О-Цуру, – она готовила рис. Простой рис! Знаете, что она сделала? Забыла про него! Ушла смотреть на закат! Рис сгорел! Кастрюля испорчена! Кухня в дыму! Госпожа Мори чуть не задохнулась!

Это правда. Госпожа Мори вышла из задымленной кухни, кашляя. Но на лице у неё была улыбка. Довольная такая улыбка. «Ваша ученица показывает успехи», – сказала она тогда. И ушла, посмеиваясь.

Она наслаждается. Каждой моей неудачей. Каждым провалом Мэй.

Второй день был хуже.

Мэй поставили стирать бельё. Простое дело – намочить, намылить, потереть, прополоскать, отжать, повесить. Шесть действий. Простых действий.

Она забыла намылить. Просто намочила и начала тереть. Вода брызгала во все стороны. Потом вспомнила про мыло. Насыпала слишком много – половину куска. Пена поднялась до потолка. Белая, пушистая, красивая. Мэй смотрела на неё с восторгом – рот приоткрыт, глаза блестят.

– Как облака! – сказала она. – Как настоящие облака!

О-Цуру нашла её сидящей посреди мыльного потопа, играющей с пеной. Лепила из неё фигурки. Птичку. Рыбку. Дракона.

– Что ты делаешь? – спросила О-Цуру тихим, недовольным голосом.

– Я... я стираю! – Мэй вскочила. Поскользнулась на мыльной воде. Упала. Прямо в таз с бельём.

О-Цуру закрыла глаза. Посчитала до десяти – я видела, как шевелятся её губы. Открыла.

– Вставай. Иди переоденься. Потом вернёшься и всё уберёшь.

Мэй ушла. Мокрая. Мыльная. Оставляя пенные следы на полу.

Вернулась через час. В моём кимоно – О-Цуру дала ей моё запасное кимоно. Оно было ей велико. Подол волочился по полу. Рукава свисали ниже кистей.

– Я готова убирать! – объявила она.

Начала убирать. Разлила ещё больше воды. Размазала пену по всему полу. В итоге О-Цуру пришлось убирать самой. Два часа убирала. Молча.

А бельё? Бельё пришлось стирать заново. Я стирала. Сама. Потому что О-Цуру сказала:

– Это ваша служанка, Нана-сама. Ваша ответственность.

Вечером того же дня Мэй доверили нести поднос с ужином для госпожи Мори. Лёгкий поднос – чашка чая, тарелка с рыбой, миска риса. Три предмета.

Она донесла. Но забыла палочки для еды.

Вернулась за палочками. Забыла, куда шла. Принесла палочки мне.

– Это не мне, – сказала я. – Госпоже Мори.

– Ах да! Конечно! Госпоже Мори!

Побежала к госпоже Мори. По дороге встретила кошку. Остановилась поиграть с кошкой. Палочки положила на пол. Кошка убежала. Мэй побежала за кошкой. Палочки остались лежать в коридоре.

Госпожа Мори ждала пятнадцать минут. Потом вышла. Увидела палочки на полу. Подняла их. Принесла мне.

– Ваша... ученица... потеряла это, – сказала она. И снова улыбнулась той нехорошей улыбкой. – Видимо, решила, что я буду есть руками. Как животное.

Я молчала. Что тут скажешь?

– О-Цуру жалуется, – продолжила госпожа Мори. – Говорит, девочка неспособная. Мечтательная. Витает в облаках. Забывает простейшие вещи. Путает лево и право. Не может запомнить, где что лежит.

– Она учится, – сказала я.

– Учится? – Госпожа Мори наклонила голову. Шрам дёрнулся. – И что выучила? Как разбивать посуду? Как портить еду? Как терять вещи?

Молчала.

– Знаете, что я думаю? – продолжила она. – Вас обманули. Продали бракованный товар. Девочка либо слабоумная, либо больная. Может, и то, и другое.

– Она не слабоумная, – возразила я. – Просто... рассеянная.

– Рассеянная, – повторила госпожа Мори. – В нашем деле рассеянность – смертный грех. Что будет во дворце императора? Она уронит поднос перед Его Величеством? Забудет, куда идёт? Потеряется в коридорах?

Я представила это. Содрогнулась.

– Не потеряется, – сказала неуверенно.

– Потеряется, – уверенно сказала госпожа Мори. – И опозорит нас всех. Но это ваш выбор. Ваша ответственность. Я предупредила.

Ушла. Довольная. Очень довольная моим провалом.

Третий день – сегодня.

Утром Мэй разбудили рано. В пять утра. Сказали – будешь помогать на кухне. Готовить завтрак.

Она проспала.

О-Цуру пришла будить её в половине шестого. Мэй вскочила, начала одеваться. Надела кимоно наизнанку. О-Цуру молча показала. Мэй переоделась. Теперь правильно, но задом наперёд – левая пола поверх правой. Как покойников одевают.

О-Цуру побледнела:

– Переоденься. Немедленно.

– А что не так?

– Всё не так. Всё.

На кухне Мэй дали резать редьку. Простая редька. Обычный нож. Резать кружочками.

Она порезала палец. Не сильно – царапина. Но кровь капала на редьку. Красные капли на белых кружках.

– Как ты умудрилась? – спросила О-Цуру устало.

– Я смотрела в окно, – призналась Мэй. – Там птичка была. Красивая птичка. С жёлтой грудкой.

– Птичка, – повторила О-Цуру. – С жёлтой грудкой.

Взяла нож у Мэй. Редьку выбросила – всю, не только окровавленные кружки.

– Иди перевяжи палец. И сиди тихо. Ничего не трогай. Вообще ничего.

Мэй ушла. Через десять минут услышали грохот. Побежали смотреть.

Она уронила аптечку. Пыталась достать бинт с верхней полки. Встала на табурет. Табурет качнулся. Она схватилась за полку. Полка рухнула.

Бинты, мази, порошки – всё на полу. Склянка с какой-то коричневой жидкостью разбилась. Запах – резкий, лекарственный. Лужа растекается по татами. Мэй стоит посреди этого разгрома. Палец всё ещё кровоточит. Капли падают в лужу лекарства – я считаю их. Раз. Два. Пять. Семь.

– Я хотела как лучше, – шепчет она. – Не хотела беспокоить. Думала, сама справлюсь.

О-Цуру молчит. Совсем молчит. Это хуже крика.

Потом поворачивается ко мне:

– Нана-сама. С всем уважением. Но я не могу. Эта девочка... она... – ищет слова. – Она катастрофа. Ходячая катастрофа. Она разрушает всё, к чему прикасается.

– Она старается, – говорю я.

– Старается? – О-Цуру первый раз повышает голос. Первый раз за все годы службы. – Она мечтает! Витает в облаках! Смотрит на птичек, играет с кошками, лепит фигурки из мыльной пены! У неё в голове что угодно, только не работа!

– Она ребёнок, – защищаю я Мэй. Почему защищаю? Не знаю.

– Я в её возрасте уже два года служила! – О-Цуру краснеет. – Умела всё! Стирать, готовить, убирать, прислуживать! А она... она не может запомнить, где кухня! Вчера заблудилась в доме!

– Она привыкнет...

– Когда? Через месяц? Через год? – О-Цуру качает головой. – Нана-сама, простите мою дерзость. Но если вы везёте её во дворец императора... это будет позор. Страшный позор. Она уронит что-нибудь. Или разобьёт. Или потеряется. Или забудет поклониться. Или поклонится не тому человеку. Или...

– Достаточно, – обрываю я.

О-Цуру замолкает. Кланяется. Уходит убирать аптечку.

А я смотрю на Мэй. Она стоит, опустив голову. Плечи дрожат. Плачет? Нет, не плачет. Просто дрожит.

– Почему? – спрашиваю. – Почему ты такая... рассеянная?

Она поднимает голову. Глаза большие. Карие. Чистые.

– Я не знаю, госпожа. Я стараюсь. Правда стараюсь. Но... – голос срывается. – В голове всё путается. Я вижу что-то красивое или интересное, и забываю, что делала. Или думаю о чём-то, и руки сами что-то роняют. Или иду куда-то, и по дороге забываю, куда шла.

– И так всегда было?

Кивает:

– Мама говорила, у меня голова в облаках. Била иногда. Чтобы на землю вернулась. Но не помогало. Я опять улетала.

Голова в облаках. Точное описание.

Слышу шаги. Госпожа Мори. Узнаю её походку. Появляется в дверях. Видит разгром. Видит Мэй. Видит меня.

И улыбается. Широко. Искренне. Впервые вижу её искренне радостной.

– О, – говорит она. – Что тут у нас? Очередное достижение вашей ученицы?

Молчу.

– Сколько дней прошло? Три? – продолжает она. – И каждый день новый сюрприз. Вчера мыльное наводнение. Сегодня аптечный погром. Что будет завтра? Пожар? Потоп?

– Она учится, – упрямо повторяю.

– Учится, – кивает госпожа Мори. – Конечно. А во дворце императора она тоже будет учиться? Методом проб и ошибок? Сколько фарфора там перебьёт, пока научится?

Уходит смеялась. Тихо, прикрывая рот рукавом. Но плечи тряслись. Шрам на лице розовел от удовольствия.

***

Веранда выходит в сад. Вечер такой, когда время расплывается, и не поймёшь, уже поздно или ещё рано. Тени на гравии темнеют до фиолетового, небо тянет цветом недозрелой сливы. Где-то в глубине сада шуршит вода, как дыхание человека.

Я сижу на плоской подушке. Колени ноют, но я делаю вид, что это неважно. Передо мной низкий лакированный столик. Лак потемнел от времени, в углу тянется старая трещина, аккуратно залитая золотом. Я каждый раз цепляюсь взглядом за этот шов.

На столике стоит чайник из грубой керамики и две чашки. Одна полная, другая пустая.

Рэн сидит напротив. Спина держится ровно, плечи остаются напряжёнными, как у человека, который готов вскочить при первом звуке. Он смотрит мимо меня, туда, где в саду стоит каменный фонарь. Фонарь зарос мхом с северной стороны. Огня внутри нет. Рано.

Так продолжается уже третий день. Он почти не смотрит на меня, отвечает коротко и правильно. «Да, Нана-сама». «Нет, Нана-сама». «Слушаюсь, Нана-сама». Эта вежливость давит сильнее грубости. От грубости хотя бы можно оттолкнуться.

Я пью чай медленно и считаю глотки. Раз. Два. Три. Чай получился правильный, сладковатый, с травяным послевкусием. О-Цуру следит за водой, держит температуру, засекает время, не даёт листьям перегореть. Хорошая служанка.

Мэй сидит в углу веранды на пятках. Она держит на коленях моего рыжего кота. Мэй гладит его монотонно, одним и тем же движением от головы к хвосту. Я уже насчитываю сто двадцать. На сто двадцать первом произношу:

– Ты соврал.

Рэн наконец смотрит на меня. Брови поднимаются совсем чуть-чуть. Этого хватает, чтобы у меня в груди щёлкнуло.

– О чём соврал, Нана-сама?

– О том, что тебе всё равно. Ты обижаешься, что я ушла без тебя.

Он молчит. Мэй продолжает гладить кота, кошачье урчание заполняет паузы лучше любых слов. В саду начинает петь цикада. Звук выходит металлический и неприятный, как ножницы, которые давно не смазывали.

Рэн поднимает голову чуть выше. В глазах мелькает что-то похожее на усмешку, но я не уверена. Свет на веранде уже слабый.

– Я не обижаюсь, – говорит он ровно. – Я раздосадован. Это разные вещи.

– Раздосадован?

– Тем, что не слышал, как вы уходите. Это моя работа. Охранять вас. Я проспал ваш уход. Для меня это плохо.

Я ставлю чашку на столик. Керамика тихо звякает о лак.

– Седьмая ступень лестницы скрипит, – говорю я. – И одиннадцатая. В коридоре скрипят третья и девятая половицы. Я их обхожу.

– Скрипит ещё четырнадцатая, – добавляет он. – У самого выхода.

Мэй роняет кота. Не специально. Она просто задумалась, руки ослабели. Кот глухо шлёпается на доски, возмущённо мяукает и убегает в дом. Хвост стоит трубой, будто его унизили перед всем миром.

– Простите! – пищит Мэй. – Я не хотела! Он такой мягкий, я просто…

– Иди принеси ещё чаю, – говорю я. – И постарайся не разбить чайник.

Она вскакивает и кланяется слишком низко, едва не теряет равновесие. Потом убегает. Я слышу, как она спотыкается о порог, потом по коридору стучат босые ноги.

Мы остаёмся вдвоём.

– Мы едем к господину Такэда, – говорю без предисловий. – Погостить несколько дней. По дороге заезжаем кое-куда.

Рэн выпрямляется ещё сильнее, хотя кажется, что дальше уже некуда.

– Господин Огуро не даёт разрешения…

– Господин Огуро твоя проблема, – перебиваю я. – Ты мне должен. Помнишь?

Он помнит. Я вижу это по тому, как он сглатывает.

– Пришло время, – продолжаю я. – Мне не важно, как ты объяснишь это Огуро. Скажи, что я настаиваю. Скажи, что это нужно для моей репутации. Ты справишься.

– А если он откажет?

– Не откажет, – отвечаю я и сама удивляюсь уверенности в голосе. – Ты найдёшь способ.

Рэн смотрит долго. Я успеваю сосчитать два вдоха и три удара сердца, пока он молчит. В глазах у него идёт работа, как у человека, который в голове складывает карту и ищет обходной путь.

– Куда мы заезжаем? – спрашивает он наконец.

– В один храм. Помолиться.

Я говорю спокойно. Ложь даётся легко. Он не просит подробностей.

– Когда выезжаем?

– Послезавтра. На рассвете.

– Понял.

Из дома доносится грохот. Потом стеклянный звон. Голос О-Цуру звучит сдержанно и устало:

– Мэй, это уже пятая чашка…

Следом слышится быстрый виноватый лепет Мэй:

– Там паук был! Огромный! Я испугалась и…

Рэн поворачивает голову на звук. На губах у него мелькает что-то похожее на улыбку. Совсем лёгкая улыбка.

– Интересный выбор служанки, – говорит он.

– Она особенная, – отвечаю я.

– Это да. Особенно неуклюжая.

– Зато искренняя. Она не умеет притворяться. Сейчас это редкость.

– В нашем мире такое не всегда плюс, – замечает он.

– Иногда минусы работают лучше плюсов. Если их правильно использовать.

Я встаю.

– Приготовь всё нужное для поездки, – говорю я. – Предупреди О-Цуру. Она едет с нами.

Он кивает молча.

В коридоре Мэй стоит на коленях и собирает осколки. О-Цуру нависает над ней с подносом и тряпкой. На полу расползается лужа чая и впитывается в доски.

– Простите, простите, простите! – бормочет Мэй. – Он был такой большой! С волосатыми лапами! Он полез прямо на меня!

– Где паук? – спрашиваю я.

– Убежал, – говорит она виновато. – В щель под лестницей.

Я смотрю на щель. Узкая, в палец. Даже маленькому пауку тесно.

– Большой паук?

Мэй мнётся.

– Ну… может, не очень большой. Но точно волосатый. И страшный.

О-Цуру тяжело вздыхает:

– Пятая чашка, Нана-сама. Из хорошего сервиза.

– Купим новый, – говорю я. – Мэй, собирай осколки аккуратно. Потом вымой пол три раза. Возьми разные тряпки.

– Слушаюсь! Три раза! Разными тряпками!

Она так энергично кивает, что снова теряет равновесие. Рука плюхается прямо в чай. Мэй поднимает ладонь и смотрит на неё с таким удивлением, будто рука не её.