Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
Он целует ещё секунду, прижимаясь всем телом. Две секунды. Три, считаю я механически.
Потом внезапно останавливается. Отстраняется, приподнимаясь на локтях. Смотрит на меня сверху вниз – лицо в тени, только глаза блестят в отражённом свете свечей.
– Можешь уйти, – произносит он хрипло. – Если хочешь. Дверь не заперта.
Тишина накрывает комнату, плотная и липкая, как паутина.
Лежу неподвижно, считая про себя, перебирая варианты с отчаянной скоростью. Удары сердца – раз, два, три, четыре, пять, шесть... Варианты – остаться и отдаться, показав покорность; уйти и проиграть эту партию; остаться и попытаться взять инициативу... Семь, восемь, девять... Последствия каждого выбора раскладываются цепочками событий – если остаться, то он получит власть надо мной, но, может, и я получу что-то взамен; если уйти, то покажу слабость, неопытность, но сохраню... что? Достоинство? У куртизанки нет достоинства. Десять, одиннадцать, двенадцать...
Медленно встаю на ноги, неловко путаясь в складках белого нагадзюбана. Дрожащими руками поправляю скомканную ткань, которая предательски сползла с правого плеча, обнажая острую ключицу и часть груди.
Иду к выходу, упрямо не оглядываясь на него. Протягиваю руку, отодвигаю сёдзи в сторону. Тонкая бумага тихо шелестит, как крылья ночного мотылька, бьющегося о фонарь. Выхожу в тёмный пустой коридор.
Рэн стоит там, прислонившись к стене. Не ушёл. Ждал всё это время, пока я была внутри.
Стоит неподвижно, скрестив руки на груди. Когда я появляюсь в дверном проёме, он резко поднимает голову. Не ожидал, что выйду так скоро. Взгляд скользит по растрёпанным чёрным волосам, по покрасневшим губам, по скомканному нагадзюбану, по обнажённому плечу. Всё видит. Всё понимает без единого слова.
В его загорелых руках – аккуратно сложенная тёмная ткань. Женское хакама – простое, чёрное как воронье крыло, без единой вышивки, без украшений и узоров. Протягивает молча, упрямо не глядя мне в глаза, отводя взгляд куда-то в сторону, в пустоту коридора.
Беру дрожащими руками. Надеваю поверх тонкого нагадзюбана, торопливо прикрывая прозрачный шёлк, который внезапно стал казаться неприлично откровенным.
Пальцы трясутся сильнее, чем раньше – от холода, от остатков алкоголя в крови, от того, что только что произошло. Длинные завязки хакама предательски путаются, узел на поясе получается кривым, асимметричным, но в конце концов кое-как справляюсь.
Рэн резко поворачивается, даже не дожидаясь, пока я полностью закончу одеваться. Молча идёт обратно тем же извилистым путём – мимо бесконечной череды тёмных закрытых сёдзи, за которыми спят или притворяются спящими обитатели дома, через узкий сумрачный коридор, где густо пахнет ночной сыростью, старым деревом и угасающими масляными лампами.
Послушно следую за его широкой спиной, машинально считая шаги в обратном порядке, возвращаясь по собственным следам.
С каждым шагом понимание растёт внутри, холодное и беспощадное – я проиграла.
Должна была остаться, несмотря на страх и отвращение. Отдаться, показать готовность служить. Угодить хозяину, закрепить своё положение в этом доме, в этом мире. Вместо этого сбежала, как испуганная девственница, впервые увидевшая мужчину.
Но одновременно понимаю – проиграла бы в любом случае. С такими людьми, как Исидзу Огуро, лучше вообще не играть. Правила он устанавливает сам, меняя их по ходу игры. Колода заведомо меченая. Кости налиты свинцом с одной стороны. Исход предрешён до начала партии.
И ещё одно понимание приходит – острое, неожиданное, пугающее своей честностью. Не осталась я в той душной комнате не из-за страха или отвращения. Не осталась из-за Рэна.
Не из-за каких-то романтических иллюзий, не из-за глупых девичьих чувств, которых у меня, воровки и самозванки, нет и не может быть. Но категорически не хотела, чтобы именно он стоял там, в тёмном коридоре, прислушиваясь к доносящимся звукам. Не хотела, чтобы именно он знал, слышал, неизбежно представлял происходящее за тонкими стенами из рисовой бумаги.
Не хотела предать тот короткий поцелуй во время пьяной игры – поцелуй, который ничего не значил для него, выполнение глупого желания, но который почему-то стал важен для меня самой.
Великая, непростительная глупость. Сентиментальная дура из дешёвого борделя.
Идём по коридору в тишине, нарушаемой только скрипом половиц под нашими ногами да далёким кваканьем лягушек в пруду. Проходя мимо большого окна, выходящего в сад, слышу звук – чистый, пронзительный, неземной. Соловей поёт свою ночную песню, одинокую трель, полную щемящей тоски.
Останавливаюсь невольно. Подхожу к окну. Смотрю.
Сад залит бледным лунным светом – чёрные силуэты сосен, белые пятна гравия на дорожках, серебристые пятна теней под карликовыми клёнами. И там, на извилистой тропинке среди камней и мха – фигура.
Мужчина в тёмном кимоно прогуливается неспешно, размеренно, держа руки за спиной, сложив их в характерном жесте созерцания. Седые волосы собраны в традиционный узел.
Такэда-сама. Хозяин дома. Он идёт по саду посреди глубокой ночи, когда все спят или притворяются спящими. Слушает пение соловья, который сидит где-то в ветвях старой сливы. Голова его чуть приподнята, обращена к невидимым мне веткам.
Рэн бесшумно останавливается рядом со мной, не произнося ни слова. Молча смотрит туда же, куда направлен мой заворожённый взгляд.
– Такэда-сама всё ещё бодрствует в такой поздний час, – шепчу я почти беззвучно, сама не зная зачем. Слова срываются с губ сами собой, нарушая ночную тишину сада.
– Он давно уже не спит по ночам, – тихо отзывается Рэн, говоря почти шёпотом, едва шевеля губами. – Уже много лет. С тех пор, как умерла его жена. Выходит в сад, слушает угуису, вспоминает то, что было.
Мужчина в саду останавливается под деревом. Поднимает голову, запрокидывая её, чтобы лучше видеть луну, висящую над чёрными силуэтами крыш. Лицо его погружено в тень, но вся поза излучает печаль – глубокую, старую, въевшуюся в кости за годы одиночества.
Внезапное лёгкое прикосновение к моему плечу – почти несуществующее, эфемерное, словно ночной мотылёк на мгновение присел на ткань и тут же испуганно упорхнул. Но кожа предательски вспоминает тепло чужих рук. Жжёт там, где всего секунду назад были его пальцы. Считаю секунды после этого короткого прикосновения – раз, два, три, четыре, пять – а приятное тепло всё никак не уходит, не растворяется.
– Пойдёмте, Нана-сама. Вам нужно отдохнуть. И протрезветь.
Протрезветь. Вернуться в реальность. Забыть эту странную ночь.
– Отведи меня к Такэда-сама, – прошу я, не отрывая взгляда от фигуры в саду.
Рэн молчит. Потом вдох – медленный, как у человека, готовящегося к трудному разговору.
– Нана-сама, – голос его осторожен. – Ночь глубока. Такэда-сама ценит своё уединение в эти часы. К тому же вы устали, выпили...
Поворачиваюсь к нему. Мир качается – море внутри головы поднимается волной, опускается, снова поднимается. Но сквозь эту качку вижу его лицо, освещённое бледным лунным светом, просочившимся в коридор.
– Утром мы снова будем притворяться, – говорю медленно. – А сейчас есть возможность узнать правду.
– Это опасно, – Рэн качает головой, но не решительно, скорее задумчиво. – Правда опаснее любого меча.
– Знаю.
Он стоит неподвижно, но что-то меняется в его позе – едва заметное, как дыхание ветра меняет направление, не переставая быть ветром.
– Я не могу вам помочь, – произносит наконец, и в голосе слышится не отказ, а сожаление. – Если я приведу к нему пьяную гостью посреди ночи... это предательство доверия.
Смотрит на меня долго. Борьба происходит внутри, но лицо остаётся спокойным, как поверхность пруда в безветренный день. Только в глазах – в этих зелёных глазах что-то колеблется.
– Делайте, что считаете нужным, – говорит он, отступая на шаг. – Я не видел вас. Я смотрел в другую сторону.
Иду к двери, ведущей в сад. Ноги слушаются плохо, хакама путается между ног, но я добираюсь. Отодвигаю сёдзи. Влажный ночной воздух врывается внутрь, пахнущий мокрой землёй и цветущим жасмином.
Рэн не останавливает меня. Просто стоит, смотрит, как я выхожу.
– Нана-сама, – окликает он тихо, когда я уже сделала несколько шагов. – Будьте осторожны. Такэда-сама… он добрый человек. Но даже у доброты есть пределы.
Оборачиваюсь. Киваю. Иду дальше.
По лунной дорожке. К человеку, который слушает пение соловья.
Такэда-сама стоит под деревом, спиной ко мне. Но слышит шаги – как не услышать, когда ночь такая тихая, что даже дыхание кажется громким.
– Такэда-сама, – голос мой звучит странно в ночной тишине, где до этого были только соловей и шёпот ветра в листьях сливы. – Простите, что нарушаю ваше уединение. Но мне нужно поговорить. Честно.
Он поворачивается ко мне медленно, величественно, словно актёр традиционного театра Но, отрепетировавший каждый жест до совершенства.
– Честно? – повторяет он задумчиво, медленно произнося каждый слог, и в его негромком голосе слышится что-то похожее на глубокую печальную усмешку. – Вам нельзя быть честной. Вы же ойран высшего ранга. Честность убьёт вас быстрее любого яда. Честность – это роскошь, недоступная женщинам вашей профессии.
– А вам? – спрашиваю, садясь на каменную скамью рядом с ним, не дожидаясь приглашения. Холод камня проникает сквозь тонкий шёлк хакама, заставляет кожу съёжиться. – Вам можно быть честным?
– Можно, безусловно можно, – отвечает он медленно, задумчиво, продолжая смотреть не на меня, а куда-то вдаль, в непроницаемую темноту дальних уголков ночного сада, где лунный свет уже не достаёт. – Но не нужно. Старику, потерявшему всё, что имело значение, честность – роскошь бесполезная. Как дорогое кимоно для мёртвого.
Молчим. Холод ползёт выше – от бёдер к животу, к груди. Дрожь пробирает, но стискиваю зубы, не показываю.
– Зачем я была вам нужна? – спрашиваю наконец, когда тишина становится невыносимой. – И при чём тут клан Хара?
Он поворачивается ко мне так резко, что я вздрагиваю.
– Хара... – произносит он почти шёпотом, словно само это имя физически обжигает язык. – Предатели императора. Их имя умерло вместе с ними. Их кровь смыта с земли. Их потомки стёрты из всех записей. Их не существовало и нет.
– Но вы их помните, – говорю.
– Я многое помню. Слишком многое для одного человека.
Он отворачивается снова, смотрит туда, где в ветвях сливы сидит невидимый соловей.
– Вы должны притворяться, Нана-доно, – говорит он медленно, отчеканивая каждое слово, – что никогда не слышали имени Хара. Как я притворяюсь, что вы – настоящая Нана Рэй.
Моё сердце внезапно замирает в груди. Полностью перестаёт биться на один бесконечно долгий удар. Два мучительных удара. Три. Потом судорожно возобновляет свою работу, но теперь слишком быстро, слишком громко, слишком неровно. Кровь болезненно стучит в висках.
Он улыбается – тонко, невыразимо печально, без малейшей радости или тепла.
– Когда в середине акта меняют актрису, – продолжает он, не глядя на меня, – порядочный зритель сделает усилие и не заметит этого. Продолжит смотреть представление, как будто ничего не изменилось. Это правила театра, Нана-доно. Мы все играем. Вопрос только – кто из нас знает, что находится на сцене.
– Вы... знали? – голос едва слышен. – С самого начала?
– Да. Понял сразу, ещё в прошлый раз, когда вы были здесь. – Он смотрит прямо в глаза, и взгляд его видит насквозь, до самого дна. – Настоящая Нана двигалась иначе. Смеялась иначе. Молчала иначе. Вы хорошая актриса, но не идеальная. Ещё не научились забывать себя полностью.
Хочу встать, убежать, но ноги не слушаются. Сижу, мёрзну, жду приговора.
– Более того, – добавляет Такэда-сама задумчиво, слегка наклонив седую голову набок, – я знаю о вас и вашем прошлом значительно больше, чем вы сами знаете о себе.
– Тогда скажите мне всё, пожалуйста, – прошу я, и в моём сорвавшемся голосе звучит неприкрытое отчаяние, которое уже невозможно скрыть. – Умоляю вас. Что вы знаете обо мне? Кто я на самом деле? Кем была настоящая Нана Рэй? Почему всё это происходит именно со мной?
Он медленно встаёт с каменной скамьи. Очень медленно, осторожно, именно так, как обычно встают глубокие старики, для которых каждое движение застывших суставов – ощутимое физическое усилие. Аккуратно отряхивает складки дорогого серого кимоно от невидимой пыли.
– Я обязательно расскажу вам всё, что мне известно, – произносит он ровным голосом. – Но не просто так. Сначала принесите мне кое-что ценное взамен моих знаний.
– Что? – Встаю тоже, шатаясь от холода и алкоголя в крови. – Что вам нужно?
Он долго, оценивающе смотрит на меня сверху вниз, словно решая, действительно ли я достойна задания, которое он собирается мне поручить.
– Настоящее имя Наны Рэй, – произносит он наконец. – Не то, которое ей дали в «Утренней звезде», когда она стала камуро. Не то, которое она взяла, став Наной Рэй и прославившись. А то, с которым она родилась. Имя, которое дали ей родители. Найдите его – и я расскажу всё, что знаю.
Поворачивается и уходит. Неспешно, величественно, растворяясь в тенях сада.
Остаюсь одна.
Соловей замолчал.
Киото
Киото
Дорога до Киото растянулась на целых пять бесконечных дней.
Пять долгих изнурительных дней трястись в тесной закрытой повозке по знаменитому тракту Токайдо – главной артерии страны, связывающей две столицы.
Пять дней монотонно слушать непрерывный скрип деревянных колёс по неровной дороге.
Пять дней неотрывно смотреть на госпожу Мори, которая обмахивается своим веером даже в те моменты, когда в повозке прохладно, и непрерывно думать – знает ли она правду? Уже давно догадалась о подмене? Может, просто терпеливо ждёт наиболее удобного момента для разоблачения?
О-Цуру всю дорогу щебечет без умолку – восторженно рассказывает о Токио, о модных новых причёсках, о восхитительных сладостях вагаси в форме изящных журавлей, которые она хочет попробовать в императорском дворце, когда мы приедем в феврале.
На третий день пути останавливаемся на ночлег в придорожной гостинице хатаго в городе Хамамацу – на полпути между домом господина Такэда и Киото.
Домашняя ванна офуро уже готова и ждёт. Горячая вода почти обжигает кожу, на поверхности плавают разрезанные пополам плоды юдзу. О-Цуру молча помогает мне раздеться, осторожно снимая слой за слоем дорожной одежды. Льёт горячую воду маленьким деревянным ковшом на напряжённые плечи. Тёплые струйки медленно стекают по спине, и я считаю их механически – одна, две, три струйки...
– Госпожа, – неожиданно шепчет она, осторожно наклонившись так близко к моему уху, что я чувствую её тёплое дыхание. – Вы стали такой печальной после посещения дома Такэда. Что именно случилось той ночью? Когда вы пришли к Огуро-сама?
Что ей сказать в ответ? Голую правду? Но какую именно правду выбрать? У меня их накопилось так много разных, противоречивых, что я сама окончательно путаюсь во всех них.
– Это не твоё дело, О-Цуру.
Она больше не задаёт вопросов, молча продолжает лить горячую воду на мои плечи. Я закрываю усталые глаза, погружаясь в медитативное состояние, считаю размеренные удары сердца в абсолютной тишине.
На пятый день пути наконец вижу Киото вдали.
Сначала замечаю знаменитую пагоду Тодзи-дэра – пять изящных ярусов, гордо устремлённых высоко в бледное небо, словно кто-то отчаянно пытается достучаться до равнодушных богов.
Потом начинают проступать бесчисленные крыши городских домов, теснящиеся плотно друг к другу, как сплетничающие любопытные старухи на рынке.
Потом широкая река Камо с группами женщин, усердно стирающими бельё на плоских гладких камнях у берега.
Город, где всё началось. Или где всё окончательно закончилось? Город, где я стала Наной Рэй. Где настоящая Нана...
Не думать. Просто не думать об этом.
Наша повозка наконец останавливается прямо у знакомых ворот дома. Как будто мы никуда и не уезжали вовсе. Как будто весь Токио мне просто приснился в лихорадочном сне – Рэн со своим странным поцелуем, который не был настоящим поцелуем, тайное знание Такэда о том, что я всего лишь актриса, играющая чужую роль, министр с противными мокрыми губами, принц Ясухито, перед которым я неожиданно рассмеялась в истерике, тот пропавший золотой перстень с вырезанным драконом.
Всё это действительно было в реальности? Или мне только показалось, привиделось в бреду?
Рэн молча открывает дверцу повозки. Учтиво протягивает мне сильную руку – обычный жест помощи, который он проделывал уже сотни, тысячи раз. Держит крепко. Пальцы теплые.
Значит, это не сон. Всё было по-настоящему.
– Добро пожаловать домой, Нана-сама, – произносит он ровным голосом.
Домой. Это слово звучит странно, чужеродно. Отчаянно хочется либо горько рассмеяться, либо заплакать навзрыд. Какой это дом? Чей это дом в действительности?
Но я только безмятежно улыбаюсь натянутой улыбкой. Вежливо киваю в ответ. Начинаю подниматься по деревянным ступеням ко входу, считая каждую – раз, два, три, четыре, пять ступеней...
Тяжёлая входная дверь медленно открывается передо мной. Пахнет до боли знакомо – пчелиный воск для полировки, свежие татами, ужин, готовящийся на дальней кухне.
Переступаю порог.
И вдруг понимаю – я действительно вернулась домой. В единственный дом, который у меня есть в этом мире. В тщательно построенный дом лжи, которую я сама возвела, укладывая камень за камнем, слово за словом, фальшивую улыбку за улыбкой.
Иду по знакомому коридору, продолжая считать шаги.
Одиннадцать, двенадцать, тринадцать шагов по скрипучим доскам...
Совсем скоро придётся отправиться на поиски настоящего имени Наны.
Но сегодня – сегодня я просто буду таю, благополучно вернувшейся из далёкого Токио. Сегодня этого вполне достаточно.
***
Проблема – Рэн.
Он повсюду. Всегда. Как тень, которая не отстаёт даже в полной темноте.
Утром, когда я выхожу в сад посмотреть на карпов в пруду – он там, проверяет ворота. Днём, когда сижу в гостиной и делаю вид, что вышиваю, – он во дворе, точит меч. Вечером, когда О-Цуру расчёсывает мои волосы, – слышу его шаги по коридору. Мерные, неспешные, но неизменные.
Пыталась улизнуть три раза за эти дни.
Первый раз – через заднюю дверь, ту, что ведёт в хозяйственный двор. Не успела сделать пять шагов – он материализовался из-за угла. «Нана-сама, вам что-то нужно?» Голос вежливый. Глаза внимательные. Я соврала про желание купить сладостей. Он предложил сопровождать. Пришлось вернуться.
Второй раз – рано утром, когда все ещё спали. Или я так думала. Спустилась по лестнице, считая скрипучие ступени – одна, две, три... На седьмой услышала дыхание за спиной. Обернулась – Рэн. В одной набедренной повязке, волосы растрёпаны, но глаза бодрые. «Не спится, Нана-сама?» Снова пришлось врать – про бессонницу, про желание подышать воздухом. Он кивнул. Остался стоять у двери, пока я не вернулась в комнату.
Третий раз даже не попыталась. Просто увидела, как он сидит у окна, смотрит во двор – и поняла бесполезность затеи.
Он следит. Не грубо, не очевидно. Но следит.
Вечером четвёртого дня после возвращения вижу его через щель в сёдзи. Сидит в своей комнате. Перед ним – бумага, кисть, тушь.
Пишет. Медленно, сосредоточенно. Иероглифы выводит старательно – я вижу, как он несколько раз макает кисть, как проверяет линию, прежде чем продолжить.
Доклад. Конечно, доклад. Огуро велел ему следить и докладывать. Что я делаю, куда хожу, с кем говорю. Рэн – его глаза и уши здесь, в Киото.
Злость поднимается горячей волной. Хочу ворваться, вырвать бумагу, прочитать, что он пишет обо мне. Но останавливаю себя. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати.
Злиться бесполезно. Он просто выполняет работу. Как всегда.
***
Просыпаюсь рано. Очень рано. Небо за окном ещё серое, звёзды не погасли полностью. В доме тишина – только дыхание спящих людей, скрип стропил да далёкий лай собаки где-то за стеной.
Поднимаюсь. Не зажигаю лампу. Одеваюсь в темноте на ощупь – простое кимоно, серое, без узоров. То, в котором можно затеряться в толпе. Волосы собираю в низкий пучок, закалываю одной шпилькой. Никакой косметики. Никаких украшений.
Не Нана Рэй. Просто женщина.
Спускаюсь по лестнице. Ступени знаю наизусть, которая скрипит, которая нет. Обхожу седьмую, она самая громкая. Иду по коридору к чёрному ходу. Мимо комнаты Рэна.
Останавливаюсь у его двери. Слушаю. Дыхание ровное, глубокое. Спит. Наконец-то спит.
Открываю дверь на улицу медленно, по миллиметру. Петли смазаны, не скрипят. Госпожа Мори хорошо следит за домом.
Выхожу. Воздух холодный, влажный. Пахнет росой и дымом, кто-то из слуг уже проснулся, греет воду для утреннего чая.
Иду вдоль стены дома к сараю. Нахожу нужный сарай по памяти. Дверь неплотно закрыта. Заглядываю внутрь.
Кадзу спит на соломе в углу, свёрнулся калачиком, как ребёнок. Храпит тихо – не громко, но слышно.
– Кадзу, – зову тихо.
Не слышит. Продолжает храпеть.
– Кадзу! – громче.
Вздрагивает. Открывает мутные, невидящие глаза. Смотрит на меня секунд пять, не узнавая. Потом вскакивает резко, чуть не ударяется головой о низкую балку.
– Нана-сама?! – голос хриплый от сна, удивлённый. – Вы... это действительно вы?
– Да. Прости, что разбудила.
– Нет, нет! – он торопливо кланяется, потом спохватывается, что в одной набедренной повязке, хватает кимоно с крюка на стене, натягивает на себя. – Честь! Великая честь! Я... я рад! Очень рад вас снова видеть! Рад служить!
Говорит быстро, запинаясь. Глаза блестят – искренняя радость. Он действительно рад. Почему? Потому что я Нана Рэй? Или просто рад, что кто-то его помнит?
– Мне нужно попасть в один квартал, – говорю. – Ты свободен?
– Свободен! Конечно, свободен! Для Нана-сама всегда свободен!
Выкатывает рикшу из сарая. Проверяет колёса, оглобли. Приглашает сесть. Помогает забраться – руки сильные, натруженные, пахнущие потом и чем-то кислым – саке, наверное.
– Куда везти, Нана-сама?
Называю район. Бедный квартал на окраине Киото, где живут ремесленники, мелкие торговцы, бывшие куртизанки, доживающие век в нищете.
Кадзу удивлённо приподнимает брови:
– Туда? Вы уверены?
– Уверена. Мы там уже были когда-то. Помнишь?
Он вспоминает – вижу, как в глазах проскальзывает узнавание.
– А, да! Тогда! В... тот... как его...
Не договаривает. Не помнит. Или делает вид, что не помнит, из вежливости.
– К «Серебряной иве», – подсказываю.
– Точно! К «Серебряной иве»! – кивает энергично. – Сейчас, сейчас, довезу! Быстро довезу!
Берётся за оглобли. Выходит на улицу. Трогается – сначала медленно, потом ускоряется. Бежит ровно, не трясёт. Хороший рикша. Опытный.
Откидываюсь на сиденье. Смотрю, как мимо проплывают дома, заборы, закрытые лавки. Город просыпается. Появляются люди – торговцы с тележками, монахи с чашами для подаяний, женщины с вёдрами, идущие к колодцу.
Считаю повороты. Раз – направо. Два – налево. Три – снова направо. Четыре...
Думаю о Рэне. Он проснётся скоро. Обнаружит, что меня нет. Что будет делать? Поднимет тревогу? Побежит искать? Или просто подождёт – зная, что я вернусь? Потому что мне некуда больше идти?
Пять – прямо через мост. Шесть – налево, в узкий переулок.
Квартал становится беднее. Дома ниже, грязнее. Стены облупленные, крыши латаные. Пахнет помоями и чем-то гниющим. Дети босые бегают по улицам, хватаются за подол моего кимоно – «тётя, денежку, тётя!» Кадзу отгоняет их рукой.
Семь – ещё один поворот.
И вот он. Дом с красной крышей.
Маленький, покосившийся. Красная черепица выцвела, стала розовой. Стены когда-то были белыми, теперь серые. Окна закрыты ставнями. У входа – каменная ваза с мёртвыми цветами, никто не менял их, наверное, месяцами.
– Приехали, Нана-сама, – объявляет Кадзу, останавливаясь.
Выхожу из рикши. Смотрю на дом. Бордель. Тот, в котором я выросла.
– Подожди здесь, – говорю Кадзу. – Не уезжай.
– Конечно! Буду ждать! Сколько нужно!
Иду к двери. Стучу – три раза, негромко. Жду.
Тишина.
Стучу снова – громче. Пять раз.
Шаги внутри. Медленные, шаркающие. Кто-то подходит. Останавливается за дверью.
– Кто там? – голос женский, старый, недовольный.
– Госпожа Мурасаки, – говорю. – Это Нана Рэй. Откройте.
Пауза. Долгая. Потом дверь открывается. Медленно. Скрипит. И я вижу её.
Госпожа Мурасаки стоит на пороге. Кимоно фиолетовое, слишком яркое для утра. Золотые зубы блестят, когда она улыбается.
– Нана? – протягивает она, и в голосе смешок. – Нана-сама собственной персоной? В моей скромной обители?
Не отвечаю. Считаю золотые зубы. Два верхних. Три нижних. Как всегда.
– Проходи, Мики, – говорит она уже другим тоном. Обыденным. Каким разговаривают с собакой, которая вернулась после побега.
За её спиной – лица. Любопытные, испуганные. Девочки высовываются из-за углов, из-за дверей. Узнаю Юки – похудела, щёки впали. Томоко – или это не она? Все они похожи, все одинаковые в этих стенах.
– Мне нужно поговорить, – говорю тихо. – Наедине. Без свидетелей.
Госпожа Мурасаки приподнимает бровь. Одну. Левую. У неё этот жест всегда означал либо удивление, либо расчёт. Обычно второе.
– Наедине, – повторяет она. – Значит, дело серьёзное. – Поворачивается к девочкам, которые так и стоят, вытянув шеи. – Чего уставились? Работать! Полы не сами себя моют! Живо!
Они разбегаются. Слышу шарканье ног, приглушённый шёпот.
Госпожа Мурасаки ведёт меня в глубь дома. Коридор знакомый до боли. Седьмая половица скрипит – сейчас скрипнет. Скрипит. Одиннадцатая тоже. Тоже скрипит. Ничего не изменилось. Даже запах тот же – татами, дешёвые благовония, кислая затхлость.
Её комната. Маленькая. Низкий столик, на нём счёты – костяшки передвинуты. Считала что-то до моего прихода. Деньги, наверное. Всегда деньги.
– Садись, – указывает на подушку.
Сажусь. Она напротив. Тяжело опускается. Кимоно натягивается на животе. Достаёт кисет, набивает трубку табаком. Закуривает от свечи. Серый, вонючий дым поднимается к потолку.
– Зачем пришла? – спрашивает прямо, без прелюдий.
Молчу секунду. Две. Семь.
– Говори, – торопит она. – Время – деньги. Твои деньги, между прочим. Чем дольше сидишь молча, тем дороже обойдётся разговор.
– Я хочу узнать о клане Хара, – выпаливаю быстро.
Она затягивается. Выдыхает дым в мою сторону.
– Хара, – повторяет медленно. – Хара. Давно не слышала этого имени. Думала, все забыли.
– Вы знали их? – наклоняюсь вперёд. – Видели?
Усмехается:
– А ты думала, я всю жизнь в этой дыре сидела? Я, между прочим, в молодости красавицей была. Не так, как твоя Нана – не ойран, конечно. Но работала для важных господ. – Гордость в голосе. – Самураев Хара видела не раз. Приезжали в столицу. Богатые были. Очень богатые. Как сам Император, не меньше. У них даже свои монеты были. Собственная чеканка. Представляешь?
Представляю. Лезу в рукав кимоно. Пальцы нащупывают знакомую холодную круглость. Достаю. Кладу на стол между нами.
Монета. Серебряная. Дракон на одной стороне. Иероглиф на другой.
Госпожа Мурасаки смотрит. Трубка застывает на полпути ко рту. Глаза сужаются.
– Где ты это взяла? – голос изменился. Стал острым.
– Мне дали. Той ночью. Когда Нана...
– Он, – перебивает она. – Мужчина. Тот самый.
Киваю.
Она тянется к монете. Берёт. Вертит в пальцах. Подносит к свече. Смотрит на просвет.
– Да, – бормочет она. – Это она. Монета клана Хара. Видела такие. Редкость. Большая редкость. Особенно сейчас, когда их всех... – замолкает.
Продолжает разглядывать монету. Тянусь, чтобы забрать. Она отдёргивает руку. Быстро. Прячет монету в кулак.
– Эта монета стоит дорого, – говорит она. – Очень дорого. Для коллекционеров. Для тех, кто знает историю.
– Отдайте, – требую. – Это моё.
– Твоё? – усмехается она. – А кто тебе дал право владеть такими вещами? Ты знаешь, сколько я потеряла из-за твоей Наны? Колодец пришлось закидывать. Землёй. Камнями. Подушками старыми. Вонь была неделю. Клиентов отпугивала. Убытки! Огромные убытки!
– Я не виновата...
– Виновата! – рявкает она. – Это ты должна была следить! Это из-за тебя всё случилось! Должна компенсацию заплатить!
Смотрю на её кулак с монетой. На жадные глаза. На золотые зубы в оскаленном рту.
Вздыхаю. Лезу в другой рукав. Там, в потайном кармане, – гребень. Черепаховый. С инкрустацией жемчугом. Подарок от Огуро. Самая дорогая вещь, что у меня есть.
Знала, что может понадобиться. Знала, что госпожа Мурасаки не упустит возможности вытрясти деньги.
Достаю. Кладу на стол.
– Вот, – говорю. – Компенсация. Черепаха настоящая. Жемчуг тоже. Стоит больше, чем ваш вонючий колодец.
Её глаза загораются. Трубка падает на стол, она даже не замечает. Хватает гребень. Подносит к свече. Рассматривает каждую жемчужину. Считает. Губы шевелятся беззвучно.
– Настоящая, – бормочет она. – Действительно настоящая. – Смотрит на меня. – Хорошая вещь. Очень хорошая.
– Так отдавайте монету, – протягиваю руку.
Она медлит. Секунду. Две. Пять.
Потом неохотно разжимает кулак. Монета падает на стол, глухой звук металла о дерево.
Хватаю. Быстро. Прячу обратно в рукав. Глубоко. Где не достанет.
Госпожа Мурасаки жадно, любовно гладит гребень.
– Хара, – говорит она, не отрывая взгляда от жемчужин. – Что ещё хочешь знать?
– Всё, – отвечаю. – Кто они были? Что с ними случилось? И почему монеты такие редкие?
Она откладывает гребень. Неохотно. Снова закуривает трубку.
– Это длинная история, – говорит. – И страшная. Ты уверена, что хочешь знать?
– Уверена.
– Тогда слушай...
Клан Хара
Клан Хара
– Хара, – затягивается она. Дым выходит кольцами. Три кольца. Четыре. – Клан старый. Очень старый. Богаче императора были, говорят. Сто тридцать поместий. Двести тысяч коку риса в год. Может, больше.
Откидывается на подушку. Трубка в зубах. Золото блестит.
– Огуро с ними соперничали. Десятилетиями. Сначала за земли в западных провинциях. Потом за право торговли с китайцами. Потом за что-то ещё. Всегда что-то. Дважды чуть до войны не дошло. Первый раз – из-за спорной границы. Второй – из-за оскорбления на приёме у даймё.
Считаю затяжки. Раз. Два. Семь.
– Но Император запретил, – продолжает она. – Прямой указ. «Кто поднимет меч на соседа – лишится головы». Ясно? Ясно. Мир продержался сорок лет. Сорок долгих лет они смотрели друг на друга через границу, скрипели зубами, но не трогали.
Ещё затяжка.
– А потом Хара решили взять не мечом, а хитростью. У них была девочка. Красивая. Очень красивая. Из боковой ветви рода. Обучили её всему – музыке, поэзии, искусству спальни. Три года обучали. Или пять? Долго. Потом ввели ко двору. Император увидел – влюбился. Сделал наложницей. Не главной, но близкой. Очень близкой.
Пепел падает на стол. Она смахивает его ладонью.
– План был простой. Девочка отравит императрицу. Медленно, чтобы похоже на болезнь. Император, в горе, возьмёт эту девочку главной женой. Хара получат прямой доступ к трону. Через двадцать лет, может, их человек станет императором. Хороший план. Почти сработал.
