Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
– Хочу кое-что вспомнить, – отвечаю, наливая себе пятую рюмку сакэ. Рука дрожит чуть, саке плещется. – Прошло десять лет. Я многое забыла.
– Забыла что?
Поднимаю рюмку. Смотрю на мутную жидкость – в ней плавают мелкие частички осадка. Выпиваю залпом. Горло горит, живот сжимается. Ставлю рюмку на стол громко – она звякает о дерево.
– Своё настоящее имя.
Юки смотрит на меня странно. Очень странно. Лицо меняется. Что-то проскальзывает в глазах. Знание. Страх. Расчёт.
Молчит долго. Слишком долго.
Потом говорит медленно, взвешивая каждое слово:
– Могу солгать за дорого. А могу открыть правду, но ещё дороже.
Она делает паузу. Смотрит мне в глаза.
– Но тогда ты, Чика, возможно, сойдёшь с ума ещё сильнее. Станешь ещё безумнее, чем была. Согласна?
Я замираю.
Рюмка останавливается на полпути к губам. Сердце пропускает удар. Раз. Два.
Рэн рядом напрягается. Я вижу, как он подаётся вперёд чуть. Готовится вмешаться.
Смотрю на Юки. На её усталое лицо с чёрными зубами. На глаза, в которых прячется что-то тяжёлое.
– Согласна, – говорю твёрдо. – Любая цена.
Мики
Мики
Юки откидывается назад. Плечи расслабляются чуть. Но молчит, словно не знает, с чего начать. Или боится начинать.
Потом называет цену.
– Десять рё.
Голос тихий, почти извиняющийся.
Десять рё. Это немного. Очень немного за правду, которая может свести с ума. Может, не знает, сколько у меня есть. Может, боится просить больше и получить отказ.
Киваю.
– Хорошо.
Достаю из рукава кошелёк. Отсчитываю монеты. Кладу на стол. Они звенят тихо.
Юки смотрит на деньги, но не берёт сразу. Смотрит на меня. Потом на Рэна.
– Говори при нём, – говорю. – Он мой охранник. Всё равно узнает.
Что она может сказать такого? Должно быть, Исидзу Огуро знает всё. Может, и Рэн знает.
Юки снова молчит. Потом берёт бутыль сакэ. Наливает себе. Руки дрожат. Выпивает залпом. Ставит рюмку на стол.
– Помнишь госпожу Симидзу? – спрашивает она.
Откуда мне помнить? Я не Нана. Но киваю, чтобы она побыстрее к делу перешла.
– Она умерла. От лихорадки. Три года назад. Должно быть, ты довольна.
Киваю снова. Медленно. Жду.
– Имя... – пытаюсь спросить, но голос застревает в горле.
– До сих пор не знаешь, кто ты? – Юки смотрит на меня с чем-то похожим на жалость.
Молчу.
– Я старше тебя, – говорит она медленно. – Была старше. Мне казалось забавным издеваться над маленькой пятилетней камуро. Теперь так не кажется.
Она наливает себе ещё. Выпивает.
– Возможно, из-за этого ты и сошла с ума.
– Из-за чего? – спрашиваю тихо.
Юки смотрит на меня долго. В глазах что-то тяжёлое. Вина? Страх?
– Из-за того, что мы все убедили тебя, что никакой сестры у тебя не было.
Воздух застывает.
Я не дышу. Сердце останавливается. Потом бьётся снова. Раз. Два. Слишком быстро.
Сестры?
У Наны была сестра?
– Да, – продолжает Юки, как будто слышит мой вопрос. – Вас привели в пять лет. Тебя и твою сестру-близняшку. Две маленькие девочки. Одинаковые до последней родинки. Как два отражения в зеркале. Даже мы, кто видел вас каждый день, путались – кто есть кто.
Она качает головой.
– Надо было сразу разделить вас. Кто так делает? Кто оставляет близнецов вместе в таком месте? Но госпожа Симидзу пожалела. Или пожадничала – думала, что две одинаковые девочки принесут больше денег, когда вырастут. Богачи любят диковинки.
Голос у неё становится тише.
– Вы сбежали в том же году. Осенью. Ночью, когда все спали. Обе. Маленькие, глупые, босые. Думали, что найдёте дорогу домой. В ту деревню, откуда вас привезли. К маме, которая вас продала за мешок риса.
Она замолкает. Наливает ещё сакэ, но не пьёт. Смотрит на рюмку.
– Нашли только тебя. На следующий день. В лесу. Одну. Избитую, грязную, в лихорадке. Ты кричала про сестру. Звала её. Рыдала.
Я чувствую, как руки холодеют. Как пальцы начинают дрожать.
– Твоя сестра пропала. В лесах. Искали три дня. Не нашли. Решили, что умерла. Звери, может. Или утонула в реке. Не знаю.
Юки смотрит на меня.
– А ты всё кричала. Кричала и кричала. Про сестру. Что её зовут Иоши. Что вы вместе. Что вы не можете быть врозь.
Она делает паузу.
– Госпожа Симидзу разозлилась. Сказала, что так нельзя. Что ты будешь бесполезной, если не успокоишься. И решила... убедить тебя.
– Убедить? – Голос мой звучит чужим. Далёким.
– Что никакой сестры не было. Что ты сама и есть Иоши. Что ты выдумала себе сестру-близняшку. Что её никогда не существовало.
Юки наклоняется ближе.
– Мы все говорили тебе это. Каждый день. Каждую ночь. «Никакой сестры нет. Ты Иоши. Ты выдумала сестру. Ты больна. Ты сумасшедшая».
Она отводит взгляд.
– Через месяц ты поверила. Перестала кричать. Перестала плакать. Просто... приняла. Больше не говорила про сестру. Тебе дали новое имя – Чика.
Я сижу и смотрю на Юки. Не моргаю. Не дышу.
– Поэтому ты такая безумная, – говорит она тихо. – Ты не знаешь, кто ты.
Она делает паузу. Долгую. Невыносимо долгую.
– И твоё настоящее имя. То, которое дала тебе мать при рождении. До того, как стала Иоши, до того, как стала Чикой, до того, как стала Наной Рэй...
Моё сердце колотится так громко, что я слышу кровь в ушах.
– ...было Мики
Мики.
Слово звучит, как удар в грудь.
Мики.
Не Иоши. Мики.
Я... я Мики?
Или Нана?
Или обе?
Или ни одна?
Комната качается. Стены плывут. Пол уходит из-под ног.
Рэн встаёт резко. Подходит ко мне. Рука ложится на плечо.
– Нана-сама, – говорит он тихо.
Но я не слышу. Не могу слышать.
Потому что мир только что перевернулся.
И я больше не знаю, кто я.
Рэн встаёт резко. Подходит ко мне. Наклоняется.
– Нана-сама, – говорит тихо.
Мир качается. Звуки приглушены, будто я под водой.
Мики.
Почему Мики?
При чём тут Мики?
Рэн берёт меня за плечи. Поднимает. Я не сопротивляюсь. Тело не слушается. Ноги подкашиваются.
Он подхватывает меня. Одной рукой под спину, другой под колени. Поднимает, как ребёнка. Я лёгкая. Слишком лёгкая.
– Простите, – бросает он Юки коротко.
Она кивает молча. Лицо виноватое, испуганное.
Рэн несёт меня к двери. Отодвигает сёдзи ногой. Выходит в коридор.
Мики.
Почему Мики?
Кто-то выходит из соседней комнаты. Мужчина средних лет, лицо красное от сакэ. Смотрит на нас с любопытством.
– Что случилось?
Юки выходит следом. Закрывает сёдзи за собой.
– Гостье стало плохо, – говорит она. – Накурилась, наверное. Бывает.
Мужчина кивает понимающе. Усмехается. Возвращается в комнату.
Рэн идёт по коридору быстро. Я болтаюсь у него на руках, голова на его плече.
Мимо решётки с девушками. Они смотрят, шепчутся. Одна прикрывает рот рукой.
Мимо толстой хозяйки. Она открывает рот, чтобы спросить, но Рэн проходит мимо, не останавливаясь.
Выходим наружу. Холодный воздух бьёт в лицо. Пахнет дождём и дымом.
Рэн останавливается. Оглядывается. Видит рикшу на углу переулка. Тот же, что привёз нас.
– Эй! – кричит Рэн. – Сюда!
Рикша поворачивается. Видит нас. Бежит, колеса стучат по камням.
Подбегает. Смотрит на меня с беспокойством.
– Что с госпожой?
– Плохо стало, – отвечает Рэн коротко. – Везите нас обратно. В гостиницу. Быстро.
Рикша кивает. Помогает усадить меня в коляску. Рэн садится рядом. Придерживает меня, чтобы не упала.
Рикша берёт оглобли. Трогается. Коляска качается.
Я сижу и смотрю в пустоту.
Мики.
При чём тут Мики?
Я Мики. Мики это я.
Но как?
Я притворяюсь Наной. Я играю её роль. Я не Нана. Я Мики.
Но Юки сказала... Юки сказала, что Нану звали Иоши. Или Мики?
Мики.
Не Иоши. Мики.
Как будто она знала. Как будто кто-то ей сказал.
Голова раскалывается. Мысли путаются, наползают друг на друга, как волны.
Я Мики. Я притворяюсь Наной. Но Нана это Иоши. Или Чика. Или обе.
А её сестра это Иоши.
Я её сестра?
Нет. Не может быть. Это невозможно.
Но почему моё имя Мики?
Почему именно Мики? Как у Наны.
Рэн смотрит на меня. Лицо напряжённое, губы поджаты.
– Нана-сама, – говорит тихо. – Дышите. Дышите глубже.
Я пытаюсь. Втягиваю воздух. Выдыхаю. Снова. Снова.
Раз. Два. Три.
Не помогает.
Мики.
При чём тут Мики?
Рикша везёт нас быстро. Улицы проплывают мимо. Фонари качаются на ветру. Где-то лает собака.
Доезжаем до гостиницы. Рикша останавливается.
Рэн платит. Достаёт меня из коляски. Снова несёт на руках.
Хозяйка гостиницы выходит встречать – должно быть, услышала шум. Глаза округляются от удивления и страха.
– Что случилось? Что с госпожой? Может, врача?
– Переутомилась, – отвечает Рэн ровно, спокойно. – Долгая дорога, мало ела, много волновалась. Отдохнёт, и всё пройдёт. Не беспокойтесь.
Хозяйка кивает неуверенно. Хочет спросить ещё, но видит лицо Рэна – закрытое, непроницаемое – и замолкает. Отступает в сторону, пропуская нас.
Рэн несёт меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под его весом – третья, пятая, восьмая, десятая. Я считаю, не могу остановиться.
Заходит в нашу комнату. О-Цуру сидит у окна, чинит порванный рукав кимоно. Вздрагивает, поворачивается. Видит нас. Роняет ножницы, которые держала – они падают на пол, звякают.
– Нана-сама! – Она вскакивает, бросается к нам. – Что случилось? Боги милостивые, что произошло?
– Помоги её раздеть, – говорит Рэн коротко, опуская меня на футон. – Уложи спать. Дай воды. Останься рядом. Если станет хуже – зови меня немедленно.
О-Цуру кивает быстро, испуганно. Бросается ко мне, начинает вытаскивать оставшиеся шпильки из волос. Пальцы дрожат, путаются в прядях.
Рэн задерживается – стоит, смотрит на меня долго.
Потом разворачивается резко и выходит. Закрывает сёдзи за собой.
Я лежу на футоне. Смотрю в потолок – на тёмные балки, на паутину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши.
О-Цуру суетится рядом. Шепчет что-то успокаивающее – бессвязные слова, обрывки фраз. Снимает с меня кимоно. Развязывает оби. Укрывает одеялом. Поправляет подушку под головой.
Но я ничего не чувствую.
Потому что в голове только одно слово.
Мики.
Мики.
Мики.
При чём тут Мики?
Кто я?
Кто из нас настоящая?
Бумажный зонт
Бумажный зонт
Повозка качается на ухабах проселочной дороги. монотонно, как маятник старинных часов. Счёт удара за ударом, толчка за толчком.
Раз – колесо попадает в яму. Два – вылезает. Три – снова яма. Четыре. Пять.
Сижу, укутавшись в колючий шерстяной плед цвета увядшей травы. О-Цуру принесла его утром, когда увидела, что я не могу согреться.
Дрожу, хотя день тёплый, почти жаркий. Дрожь идёт изнутри, из того места, где раньше было что-то, что я считала собой, а теперь – пустота, ледяная и бездонная.
О-Цуру сидит напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Образец покорности и правильного поведения. Но я вижу, как она поглядывает на меня украдкой.
Быстрый взгляд – две секунды, не больше – потом отворачивается, делает вид, что смотрит в окно. Потом снова. И снова. Считаю – семнадцать взглядов за последние десять минут.
Она боится.
Она знает. Все служанки знают: перед тем как Нана что-то выкинет, она всегда тиха и спокойна. Затишье перед бурей. Мёртвая тишина перед тем, как волна накроет корабль.
О-Цуру ждёт, когда я взорвусь, сорвусь, сделаю что-то безумное и непоправимое.
Но я не взрываюсь. Просто сижу, укутанная в плед, и смотрю в окно на проплывающий мимо пейзаж – рисовые поля, залитые водой, отражающие небо; бамбуковую рощу, шелестящую на ветру; крестьянские домики с соломенными крышами, серыми от времени и дождя.
Рэн сидит рядом со мной.
Это странно. Обычно на таких опасных дорогах он едет впереди, с возницей – так положено охраннику. Но сегодня утром он молча забрался в повозку и сел на скамью рядом. Не спросил разрешения. Просто сел, скрестил руки на груди и устроился так, будто всегда здесь ездил.
О-Цуру удивилась. Я видела, как её глаза расширились, как она открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала. Закрыла рот. Промолчала. Мудрое решение.
Наверное, он тоже думает, что я не в порядке. Что за мной нужен глаз да глаз. Что я могу выпрыгнуть из повозки на полном ходу или попытаться задушить О-Цуру её же косой. Он не знает, что я уже ничего не могу. Что внутри меня так пусто, что даже на безумие не осталось сил.
Молчим все трое. Только скрип колёс, фырканье лошадей, редкие покрикивания возницы: «Но-о-о! Живее!» Мимо проезжает другая повозка, груженная мешками с рисом, возница кланяется нашему, они обмениваются парой фраз о погоде и дороге. Потом снова тишина.
Едем к господину Такэда. Который, может быть, единственный знает правду – всю правду, без недомолвок и искажений. Который может сказать мне, кто я.
Иоши, укравшая чужую жизнь?
Или Мики, вернувшая свою собственную?
От этого вопроса голова раскалывается, как от удара молотом.
Дорога идёт вдоль мутной реки, несущей на поверхности ветки, листья, чей-то сломанный плот. Слышу плеск воды о берег, крики речных птиц – цапель, наверное, или чаек. Возница останавливает повозку.
– Передохнуть надо, – говорит он, слезая с козел. – Лошадей напоить. Ноги размять. Полчаса, не больше.
Рэн кивает, выходит первым. Протягивает мне руку помочь спуститься. Я смотрю на его руку долго – пять секунд, шесть, семь – будто вижу её впервые. Загорелая кожа, шрам через костяшки указательного пальца, короткие аккуратные ногти. Живая, тёплая, настоящая рука.
Беру её. Спускаюсь. Ноги затекли, покалывают иголками. Делаю несколько шагов по траве – она примята множеством ног, здесь, видимо, часто останавливаются путники.
О-Цуру выскакивает из повозки суетливо, как вспугнутый воробей. Руки дрожат, ищут что-то в складках кимоно – достаёт бумажный зонт, раскрывает его резким движением. Спицы щёлкают, разворачиваясь. Зонт бледно-голубой, с нарисованными белыми журавлями.
Она подбегает ко мне, встаёт сзади, держит зонт над моей головой, хотя солнце неяркое, скрытое за тонкой пеленой облаков. Дышит часто, прерывисто.
Раздражение вспыхивает внезапно.
– Да отдай ты уже, – говорю резко, оборачиваясь и вырывая зонт из её рук.
Она вздрагивает, отшатывается, руки инстинктивно поднимаются, прикрывая лицо – ждёт удара. Жалкая. Испуганная. Виноватая ни в чём.
Я выдыхаю, заставляю голос звучать мягче:
– Здесь нет никого. Я могу сама подержать зонт. Иди... иди. Проверь багаж или что там ещё служанки делают.
Она кивает быстро, много раз подряд, как механическая игрушка. Отступает, пятится спиной, не поворачиваясь – не смеет повернуться ко мне спиной, это было бы непочтительно. Только когда отходит на десять шагов, разворачивается и почти бежит к повозке.
Я остаюсь одна. С зонтом в руках. Смотрю на реку – вода коричневая, мутная, течёт быстро, образуя водовороты у камней. Где-то вдалеке рыбак закидывает сеть. Сеть взмывает в воздух, раскрывается веером, падает на воду.
– Рад, что для вас я уже «никто».
Голос Рэна – совсем близко, слева от меня. Я не слышала, как он подошёл. Бесшумный, как кошка. Или как убийца.
Поворачиваю голову. Он стоит в двух шагах, руки за спиной, лицо спокойное.
Молчу. Не понимаю, что он имеет в виду. Или понимаю, но не хочу думать об этом, потому что голова и так раскалывается от одного большого вопроса: кто я?
Рэн делает шаг ближе. Смотрит не на меня, а на реку, как будто разговаривает с водой, а не со мной.
– Вы сказали О-Цуру: «Здесь нет никого». – Пауза. Ветер треплет его волосы, выбившиеся из узла на затылке. – Значит, вы больше не считаете меня наблюдателем. Свидетелем. Чужим, перед которым нужно держать маску.
Я всё ещё молчу. Зонт тяжелеет в руке – бамбуковая ручка впивается в ладонь. Считаю речные камни на противоположном берегу – три больших, семь средних, двенадцать маленьких. Сбиваюсь. Начинаю заново.
– Для вас я стал частью того мира, где можно не притворяться, – продолжает он тихо, задумчиво. – Где можно быть собой.
Он замолкает. Птица пронзительно кричит над рекой. Звук эхом отражается от противоположного берега.
– Я не знаю, кто я, – говорю наконец. Голос выходит хриплым, будто я не говорила несколько дней. – Как я могу быть собой, если не знаю, кто это?
Рэн поворачивается ко мне.
Молчит. Потом пожимает плечами небрежно, почти грубо.
– Какая разница? – говорит просто. – Вы – это вы. Каким именем вас ни назови.
Я смотрю на него. Пытаюсь понять, издевается ли он. Но лицо его серьёзное, без насмешки.
Отворачиваюсь. Смотрю на реку. Возница отвёл лошадей к воде – они опускают морды, пьют жадно, шумно. Вода стекает с их губ, оставляет тёмные круги на влажном песке. Одна лошадь – рыжая, с белой звездой на лбу – фыркает, мотает головой, обрызгивает соседку.
Ветер усиливается. Зонт в моих руках дрожит, спицы скрипят. Потом – резкий порыв, сильный и неожиданный.
Зонт вырывается из пальцев. Взмывает вверх, кувыркается в воздухе – голубая бумага, белые журавли, бамбуковые спицы. Летит к реке.
Рэн движется мгновенно. Три быстрых шага – даже не бег, просто очень быстрая ходьба. Рука выбрасывается вперёд, ловит зонт за ручку в последний момент, до того как тот коснётся воды.
Разворачивается. Идёт обратно. Протягивает мне зонт молча.
Беру. Пальцы касаются его пальцев на секунду.
– Спасибо, – говорю тихо.
Он не отходит. Стоит близко – так близко, что я чувствую запах его кожи, смешанный с запахом дороги и лошадей. Наклоняется чуть ближе. Голос становится тише – не шёпот, но почти шёпот.
– Знаете, что я думаю?
Качаю головой. Не могу говорить. Горло пересохло.
– Мне кажется, даже Нана не была Наной, – произносит он медленно, отчётливо, вкладывая в каждое слово вес. – Какая разница, кто изображает призрака? Призрак всё равно не настоящий.
Он так близко, что я вижу золотые крапинки в зелени его глаз. Вижу тонкий шрам над бровью – белая линия на загорелой коже. Вижу, как движется его кадык, когда он сглатывает.
И я хочу его.
Сильно. Безумно. С такой силой, что дыхание перехватывает, а пальцы сжимаются на ручке зонта так, что бамбук скрипит.
Хочу, чтобы он ещё ближе. Хочу, чтобы его руки на мне, его губы на моих губах, его тело прижато так сильно, что невозможно дышать, невозможно думать, невозможно быть кем-то ещё.
Хочу исчезнуть в нём. Забыться. Перестать быть Мики, Наной, Иоши, кем угодно. Просто быть телом, которое чувствует другое тело.
Он видит это. Должно быть, видит – по тому, как я смотрю, как дышу, как замираю.
Но он не двигается. Не прикасается. Только смотрит ещё секунду.
Потом отступает на шаг.
– Лошади напились, – говорит ровно, спокойно, будто ничего не было. – Пора ехать дальше.
Разворачивается. Идёт к повозке.
Я стою. Смотрю ему вслед. И считаю его шаги. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Семь шагов между нами. Семь шагов, которые я не решаюсь преодолеть. Пока не решаюсь.
***
Лежу на футоне и смотрю в потолок. Считаю трещины в штукатурке – семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Сбиваюсь, начинаю заново. Одна, две, три.
Не помогает.
Гостиница «Цветущий лотос» – дешёвая придорожная ночлежка, где останавливаются мелкие торговцы и паломники без денег. Стены тонкие. Слышу всё: храп в соседней комнате справа, скрип половиц в коридоре, где кто-то идёт к отхожему месту, женский смех внизу – служанка и кто-то из постояльцев.
И дыхание Рэна за стеной слева.
Ровное. Медленное. Он не спит – спящие дышат иначе, глубже. Он бодрствует, как и я. Делает что-то в своей комнате. Читает, может быть. Или точит меч – нет, слишком поздно, разбудит других постояльцев.
О-Цуру спит рядом, свернувшись калачиком на своём тонком футоне у стены. Дышит тихо, посапывает иногда. Устала за день – помогала разгружать вещи, стирала моё дорожное кимоно в речке за гостиницей, готовила мне офуро. Спит крепко, как ребёнок.
А я лежу. Считаю. Сбиваюсь. Считаю снова.
Тело горит. Не снаружи – внутри. Под кожей, в животе, ниже. Такое ощущение, будто проглотила горячие угли, и они медленно прожигают меня изнутри. Хочу прикосновений. Хочу рук на коже. Хочу забыться в чужом теле, перестать думать, перестать быть Мики-Наной-Иоши-кем-угодно.
Просто быть.
Переворачиваюсь на бок. Потом на другой. Подушка слишком жёсткая, набитая гречневой шелухой, колется сквозь наволочку. Одеяло слишком тяжёлое. Воротник ночного кимоно душит.
Встаю. Резко, не думая.
О-Цуру вскакивает мгновенно – будто и не спала вовсе, только ждала этого момента. Глаза широко раскрыты, испуганные.
– Нана-сама? – шепчет хрипло. – Что случилось? Вам плохо? Воды принести? Врача позвать?
– Нет, – говорю тихо. – Мне не плохо.
– Тогда куда вы? – Она уже на ногах, тянется к моему кимоно, сложенному у стены. – Оденьтесь хотя бы, ночь холодная...
– К Рэну.
О-Цуру замирает. Руки с кимоно повисают в воздухе. Лицо становится белым. Даже в тусклом свете комнаты вижу, как уходит краска.
– Нана-сама, – шепчет она, и в голосе паника. – Нельзя. Нельзя, пожалуйста. Это... это неприлично. Что люди подумают? Что хозяйка скажет? Вы – благородная дама, а он... он всего лишь охранник.
– О-Цуру.
Она замолкает. Смотрит на меня, и в глазах – страх. Не за себя. За меня.
– Отойди от двери.
Она не двигается. Пальцы сжимают кимоно так сильно, что ткань мнётся.
– Нана-сама, вы не в себе, – говорит быстро, отчаянно. – Вы устали, вам нужно отдохнуть, выспаться, завтра всё будет иначе...
– Я прекрасно в себе. И я не прошу разрешения. Я говорю тебе: отойди.
Она стоит ещё секунду. Две. Три.
Потом медленно, очень медленно отступает в сторону. Опускает руки с кимоно. На лице написано всё – страх, отчаяние, понимание того, что она не может меня остановить. И знание. Она знает, что произойдёт. И боится этого.
Прохожу мимо неё. Открываю сёдзи тихо, чтобы не разбудить других постояльцев. Выхожу в коридор.
Темно. Только один бумажный фонарь в конце, у лестницы – тусклый красный свет, похожий на тлеющий уголь. Пол холодный под босыми ногами. Иду три шага направо. До двери Рэна.
Останавливаюсь. Рука зависает над сёдзи.
Ещё не поздно. Можно вернуться. Лечь. Заснуть. Сделать вид, что ничего не было.
Но пальцы уже двигаются сами. Отодвигают сёдзи.
Рэн сидит у низкого столика, спиной ко мне. Не спит, как и думала. Перед ним бумага – письмо, кажется. Он пишет быстро, кисть скользит уверенными движениями. Слышит меня – спина напрягается, плечи приподнимаются. Но не оборачивается.
Быстрым движением складывает письмо, прячет в рукав кимоно. Только потом поворачивает голову.
Лицо спокойное. Ничего не выражает. Только глаза – в них вопрос.
Вхожу внутрь. Закрываю сёдзи за собой.
Молчим. Я стою у двери. Он сидит у столика. Между нами три татами – девять шагов, если считать маленькими шагами в ночном кимоно.
– У меня осталось одно желание, – говорю тихо. – Помнишь?
Он помнит. Вижу по тому, как что-то меняется в его лице. Едва заметно, но меняется.
– Помню.
– Я хочу его использовать. Сейчас.
Он ждёт. Не говорит ни слова. Просто смотрит.
– Я хочу, чтобы ты переспал со мной.
Рэн смотрит на меня долго. Потом усмехается.
– Вам не понравится, – говорит просто. – Зря потратите желание.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
– Мне нужно, – говорю, и слышу, как голос дрожит. – Мне нужно забыть. Хоть на час. Хоть на полчаса. Перестать думать. Просто... почувствовать что-то. Что-то настоящее.
Он молчит. Смотрит не отрываясь.
– Даже если я не хочу? – спрашивает тихо.
Вопрос застаёт врасплох.
– А что ты хочешь? – спрашиваю, делая шаг вперёд. Один. Ещё один. – Что ты хочешь сделать со мной?
Он молчит.
Долго.
Неприлично долго.
Я вижу, как движется его кадык – сглатывает. Вижу, как пальцы сжимаются и разжимаются на коленях. Вижу, как в глазах что-то мелькает – не желание, что-то другое. Растерянность? Страх? Не могу определить.
– Я не знаю, – говорит он наконец. Голос выходит хриплым, будто давно не использовался. – Впервые в жизни не знаю.
Встаёт. Подходит ко мне – четыре шага, пять, шесть. Останавливается в шаге от меня.
Смотрим друг на друга. Я вижу своё отражение в его глазах – бледное лицо без белил, распущенные волосы, тонкое ночное кимоно, сквозь которое проступают контуры тела.
Он поднимает руку. Касается моего плеча. Ладонь тёплая, тяжёлая. Просто лежит, не двигаясь. Потом вторая рука – на другом плече.
И он притягивает меня к себе резко. Прижимает к груди.
Я стою, не двигаясь. Не понимая, что происходит.
Это не то, чего я ожидала. Не то, зачем пришла.
Но руки Рэна вокруг меня. Под ухом слышу его сердцебиение.
Считаю удары. Раз. Два. Три. Четыре.
Напряжение, которое держало меня последние дни, начинает таять. Медленно, как лёд под весенним солнцем.
Поднимаю руки. Обнимаю его в ответ. Вцепляюсь в ткань его кимоно на спине – крепко, отчаянно, как тонущий хватается за бревно.
И мы стоим так. Обнимаемся. Просто обнимаемся. Ничего больше.
Стоим так долго. Я не считаю время – забыла как. Просто стою, прижавшись к его груди, слушаю, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как маятник часов в доме госпожи Мори.
Потом Рэн осторожно, очень осторожно отстраняется. Руки скользят с моих плеч. Он делает шаг назад.
– Ложитесь, – говорит тихо. – Вы устали. Вам нужно спать.
Смотрю на футон в углу комнаты – простой, без украшений, покрывало тёмно-синее, выцветшее от стирок. Одна подушка, набитая гречихой.
– С тобой, – говорю. – Хочу спать с тобой.
Он молчит несколько секунд. Потом кивает. Коротко, один раз.
Подхожу к футону. Руки поднимаются к вороту ночного кимоно – развязываю тонкий шнурок. Ткань соскальзывает с плеч, падает на татами мягкой лужицей.
Ложусь на футон. На бок, лицом к стене. Подтягиваю колени к груди – поза, в которой спала в борделе, когда было холодно и страшно.
Слышу, как за спиной шуршит ткань. Рэн снимает своё кимоно. Складывает его – слышу чёткие движения, привычку к порядку. Потом гасит ночник. Комната погружается в темноту – не полную, немного света просачивается сквозь сёдзи от фонаря в коридоре.
Он ложится за моей спиной. Не прикасается, оставляет расстояние между нами – ладонь, может, чуть больше.
Лежим в тишине. Его рука находит мою в темноте. Пальцы переплетаются.
Сжимаю его пальцы. Крепко.
Лежим так. Голые тела рядом, но не сплетённые в страсти. Просто вместе.
Иоши
Иоши
Повозка останавливается у тех же тяжёлых деревянных ворот с железными заклёпками. Считаю на левой створке – двенадцать. На правой – тринадцать. По-прежнему несимметрично. По-прежнему раздражает.
Рэн спрыгивает первым. Протягивает руку. Беру её – пальцы тёплые, шершавые от мозолей.
О-Цуру выбирается следом, прижимая к груди узел с вещами. Лицо серое от недосыпа. Всю дорогу не спала – сидела, вглядывалась в темноту за окном повозки, вздрагивала от каждого шороха.
Боится. Всё ещё боится Они. Или боится меня. Не знаю, что хуже.
Ворота открываются бесшумно. За ними двор, выложенный серым гравием. Грабли оставили на нём узор – параллельные волны, как рябь на воде.
Ни одного камушка не лежит неправильно. Ни одной веточки.
Господин Такэда Ясумаса уже стоит на веранде.
Он в том же сером кимоно, что и в прошлый раз – или в другом, но точно таком же. Волосы седые, собраны в узел.
Веер в руке – закрытый, постукивает по ладони. Раз. Два. Три.
Легко пружинисто спускается по ступеням.
– Нана-сама, – произносит он с лёгким поклоном. Неглубоким. По-домашнему. – Вернулись к нам. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?
Отвечаю на поклон ровно настолько, насколько позволяет дорожное кимоно и причёска, которую О-Цуру кое-как собрала утром.
– Господин Такэда. Благодарю за гостеприимство. Дорога была… долгой.
Он улыбается той же тонкой, почти незаметной улыбкой.
– Долгая дорога требует хорошего отдыха. Комната готова. Источники ждут. – Пауза. Веер постукивает снова. – И, если позволите, после ужина я бы хотел пригласить вас на партию в го. Давно не играл с достойным соперником.
Го. Игра в камни. Чёрные против белых. Окружение территории. Захват пленных.
– Буду рада, господин Такэда.
Он кивает. Довольный.
– Тогда до вечера. Отдыхайте.
Разворачивается и уходит в глубину дома – неспешно, руки за спиной. Веер торчит из пояса.
Комната та же, что в прошлый раз. Восемь татами. Низкий столик из тёмного дерева. Токонома с веткой – на этот раз не айва, а сосна. Свежая, с каплями смолы на коре.
О-Цуру сразу опускается на колени, начинает раскладывать вещи. Достаёт сменное кимоно – светло-серое, с узором из бамбука. Юкату для купания. Шкатулку с гребнями. Маленькое зеркальце.
Руки дрожат. Роняет одну шпильку – та звенит, катится по татами. О-Цуру ловит её, прижимает к груди.
– Нана-сама, – шепчет она, не поднимая глаз. – Может, я помогу вам переодеться? Или принесу чай?
– Нет. Я сама.
Она колеблется. Хочет что-то сказать. Губы шевелятся беззвучно.
– Говори, – разрешаю.
– Простите… но вы… вы выглядите уставшей. Может, вам не стоит сегодня купаться? Или идти к господину Такэда? Можно сослаться на недомогание…
Смотрю на неё.
– Я в порядке, О-Цуру.
– Но вы почти не спали в дороге. И не ели. И…
– Я. В. Порядке.
Она замолкает. Кивает. Торопливо заканчивает раскладывать вещи и выходит, тихо задвинув сёдзи.
Остаюсь одна.
Снимаю дорожное кимоно – медленно, слой за слоем. Потом нижнее кимоно. Потом нагадзюбан.
Стою обнажённая посреди комнаты. Кожа покрывается мурашками – прохладно, несмотря на то, что день тёплый.
Или это не от холода.
Беру белую юкату. Накидываю на плечи. Завязываю пояс простым узлом. Волосы распускаю, они падают тяжёлой чёрной волной до поясницы. Расчёсываю пальцами. Нахожу узел, распутываю медленно, считая движения. Раз. Два. Три.
Думаю об имени.
Мики.
Юки в публичном доме сказала: настоящее имя Наны – Мики. А сестру её звали Иоши. Или наоборот? Уже не помню точно – алкоголь в крови, страх, шок – всё смешалось в одно мутное пятно.
Но помню главное: были две девочки. Близнецы. Одинаковые. Их разлучили. Одна выжила. Другая умерла. Или пропала. Или…
Или я – та, что должна была умереть?
Но тогда почему не помню? Почему пять лет жизни – пустота? Почему я помню только бордель, госпожу Мурасаки, девочек, с которыми делила циновку?
Может, Юки солгала. Может, придумала историю, чтобы получить деньги. Десять рё – неплохая цена за красивую ложь.
Но зачем выбирать именно это имя? Именно Мики? Из тысяч имён в мире?
Совпадение?
Не верю в совпадения.
Ужин подают в той же комнате, где я остановилась. Низкий столик. Две подушки, одна для меня, одна для господина Такэда.
О-Цуру приносит еду на лакированных подносах – чёрных, с золотым узором. Рис в пиале из белого фарфора. Мисо-суп с тофу и водорослями. Жареная рыба – небольшая, с хрустящей кожей. Маринованные овощи – редька, огурец, баклажан. Всё разложено красиво, симметрично, с листочком мяты для украшения.
Господин Такэда приходит ровно когда О-Цуру заканчивает накрывать. Как будто ждал за дверью, считая секунды.
Садится напротив. Складывает руки перед собой. Кланяется.
– Итадакимасу.
– Итадакимасу, – повторяю.
Берём палочки. Он ест медленно, методично. Сначала рис – три небольших порции. Потом суп – пьёт из пиалы. Потом рыба – отделяет мясо от костей аккуратно, не спеша.
Я копирую его движения. Ем в том же темпе. Считаю куски – рис пять раз поднесла ко рту, суп три глотка, рыба… рыба не лезет. Горло сжато. Проглатываю через силу.
