Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"

Автор книги: Вера Ривер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Работа.

Рэн сидит рядом. Близко. Плечо почти касается моего плеча, когда повозка подпрыгивает на ухабах. От него пахнет мокрой тканью, и ещё чем-то металлическим, как пахнет меч после боя. Знакомый запах. Почему-то успокаивающий.

О-Цуру нарушает молчание тихим шёпотом, наклоняется вперёд так, что узелок в её руках сминается.

– Нана-сама, можно спросить?

Я киваю, не отрывая взгляда от полей, где крестьянка в красном хаори выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони.

– Зачем ёкаи мучали бедного владельца трактира? Что он им сделал? Он же простой человек. Зачем духам его мучить?

В голосе у неё искреннее недоумение.

Рэн отвечает спокойно, не поворачивая головы, глядя в щель на дорогу, где проплывает каменная статуя дзидзо, покрытая мхом.

– Конкуренты.

– Что? – О-Цуру моргает.

– У хозяина есть конкуренты. Хотят выкупить землю и трактир за бесценок. Запугать, чтобы продал дёшево или вообще бросил всё и ушёл. Наняли ёкаев. Обычная практика.

– Духов? Наняли духов? Разве так можно?

О-Цуру округляет глаза так, что становятся видны белки.

Смех вырывается из меня громкий и неожиданный. Я прикрываю рот рукавом кимоно, но не могу остановиться. Наняли духов. Как наёмных рабочих. Как грузчиков на пристани в Осаке.

Рэн поворачивает голову. Смотрит на меня. И улыбается тонко, едва заметно, но улыбается. Уголки губ приподнимаются. В серо-зелёных глазах мелькает что-то тёплое, как свет сквозь бумагу сёдзи.

Сердце спотыкается. Пропускает удар. Не дышу секунду. Две.

Он отворачивается, возвращает взгляд на дорогу, где показывается деревянный мост через узкую речку.

– Нет, О-Цуру. Не духам напрямую заплатили. Духам платят через посредника.

– Зачем ёкаям деньги?

О-Цуру не унимается, теребит край узелка.

Рэн вздыхает. Долго. Я понимаю по напряжению в его плечах, что терпение на исходе.

– Этим духам деньги не нужны. Они служат кому-то из людей. Онмёдзи, может быть. Или колдуну. Тому, кто умеет заключать договоры с ёкаями. Духи делают работу, получают своё: кровь, страх, жертвы. А деньги достаются их хозяину.

Он откидывается назад, прижимается спиной к стенке повозки. Закрывает глаза. Руки скрещивает на груди. Разговор окончен, это понятно без слов.

Но О-Цуру не понимает намёка.

– Рэн-сан, вы же сказали, что ёкай принимает облик самого близкого человека? Самого дорогого. Той ночью притворился вашей сестрой...

Рэн не открывает глаз. Кивает едва заметно, и прядь волос падает на лоб.

– А кого увидели вы, Нана-сама?

Я вздрагиваю, как от удара. Весь воздух выходит из лёгких, и в груди остаётся пустота.

Молчу. Рот открывается, закрывается. Ищу слова, любые слова.

Я чувствую, как Рэн напрягается рядом. Руки на груди сжимаются сильнее, костяшки белеют. Глаза закрыты, но челюсть напряжена, мышца дёргается под кожей. Он слушает. Ждёт.

– Господина Исидзу Огуро. – Он произносит это вдруг хрипло, не открывая глаз. Голос низкий, натянутый, как струна на сямисэне перед разрывом.

Он врёт. За меня. Прикрывает меня.

– Да, – подхватываю быстро. Хватаюсь за эту ложь, как за соломинку. – Господина Огуро. Я увидела господина Огуро.

Ложь звучит фальшиво. Голос дрожит. Слова спотыкаются, как пьяный на скользких камнях моста.

О-Цуру смотрит на меня долго. Потом на Рэна. Снова на меня.

– Понятно, – говорит она медленно, почти шёпотом.

Больше не спрашивает.

Рэн резко открывает глаза. Поворачивается к О-Цуру. В глазах стальной блеск.

– О-Цуру, прекрати болтать. Дай мне отдохнуть. Всю ночь не спал. Устал. Хочу тишины.

Она вздрагивает. Кивает быстро, несколько раз подряд. Прижимает узелок ещё сильнее к груди, будто он может защитить от его взгляда. Замолкает.

Рэн снова закрывает глаза. Откидывает голову назад, на деревянную стенку. Дыхание замедляется, становится глубже. Засыпает? Или притворяется?

Я смотрю на его профиль. Прямой нос. Сжатые губы. Родинка на шее, чуть ниже подбородка. Ресницы длинные, тёмные, чуть дрожат, отбрасывая тени на скулы.

Он соврал за меня. Сказал, что я видела Огуро.

Повозка трясётся на ухабе, колесо попадает в глубокую выбоину. Моё плечо ударяется о его. Он не отстраняется. Остаётся на месте.

Я считаю его вдохи. Раз, два, три. Засыпает по-настоящему. Дыхание становится глубже, ровнее, грудь поднимается и опускается размеренно.

О-Цуру смотрит в окно, делает вид, что ничего не замечает. Пальцы теребят угол узелка, разглаживают складки на ткани.

А я сижу рядом с Рэном. Плечо к плечу. Считаю его дыхание.

И понимаю.

Я видела не Огуро той ночью.

Я видела его. Рэна.

Демон принял его облик. Потому что он самый...

Не думать. Не заканчивать эту мысль.

Опасно.

Я закрываю глаза. Притворяюсь, что сплю тоже. Голову склоняю чуть набок, будто уснула сидя.

Но считаю его вдохи. Раз, два, три. Семь, восемь.

Мы едем дальше по дороге Токайдо, мимо сосен, искривлённых ветром, мимо чайных домиков с выцветшими ставнями, мимо каменных фонарей, заросших папоротником.

К тайнам.

К концу этой истории.

К полудню подъезжаем к Мисиме. Город небольшой, не сравнится с Киото или Токио. Деревянные дома жмутся вдоль главной дороги, с выцветшими от солнца и дождя фасадами. Крыши из черепицы, местами покрыты мхом. Вывески над лавками качаются на ветру, краска на них стёрта, иероглифы едва читаются. Пахнет солёной рыбой с рынка, дымом от очагов, навозом от лошадей.

Но Мисима стоит на тракте, чуть в стороне от основного потока, и здесь всегда останавливаются путники. Отдохнуть. Помолиться в храме. Выпить сакэ в чайных, которые после заката превращаются в увеселительные заведения.

«Утренняя звезда».

Повторяю про себя это название и ловлю себя на том, что губы шевелятся беззвучно. Надо узнать, где оно находится. Вечером пойду с Рэном. Он не откажет. Не после того, что случилось в лесу.

Повозка останавливается у гостиницы на окраине города. Простая, чистая. Двухэтажное здание из светлого дерева, недавно отмытого дождями. Перед входом растёт старая сосна, ствол покрыт мхом с северной стороны. Под сосной каменный фонарь и небольшая статуя Дзидзо в красном нагруднике, выцветшем и потрёпанном.

Хозяйка выходит встречать нас. Женщина лет пятидесяти, круглолицая, в синем хлопковом кимоно с узором из белых хризантем. Кланяется низко, руки складывает перед грудью.

– Добро пожаловать. Комнаты готовы. Вода горячая. Ужин будет готов к закату.

Голос приятный, спокойный. Она не суетится, не заглядывает в глаза, не пытается угодить сверх меры. Просто делает своё дело.

Рэн расплачивается. Хозяйка пересчитывает монеты, кивает, прячет их в рукав. Показывает нам дорогу наверх по узкой деревянной лестнице, которая скрипит под ногами. Третья ступень. Пятая. Восьмая. Я считаю автоматически.

Комната на втором этаже. Маленькая, но чистая. Пахнет свежими татами и ладаном. Окно выходит на внутренний дворик, где растёт бамбук и стоит каменная чаша для воды, покрытая зелёным налётом. Футоны свёрнуты в углу. В токонома висит свиток с изображением журавля и сосны. Простая каллиграфия, но аккуратная.

О-Цуру сразу начинает разбирать вещи. Раскладывает кимоно, проверяет, не помялись ли, вешает на деревянные вешалки. Достаёт гребни, косметику, зеркало в лаковом футляре.

Я подхожу к окну. Смотрю на бамбук, как он качается от ветра. Стебли тихо стучат друг о друга, мелодично.

– Нана-сама, – О-Цуру оборачивается. – Может быть, сходим в храм? Помолимся. Возьмём предсказание.

Киваю. Почему бы и нет. Всё лучше, чем сидеть в комнате и считать удары сердца.

Переодеваемся в чистые кимоно. У меня тёмно-синее, простое, без вышивки. У О-Цуру серое с мелким узором из осенних листьев. Поправляем волосы, смотримся в зеркало. Я вижу своё лицо бледное, под глазами тени. Не спала толком уже два дня.

Выходим.

Храм находится на холме, за городом. Идём пешком по узкой тропе, вымощенной камнями, покрытыми мхом. По сторонам растут кедры, высокие, старые, кора на них потрескалась от времени. Ветер шумит в кронах, несёт запах хвои и сырой земли.

Поднимаемся по каменным ступеням. Считаю. Раз, два, три. Всего сорок две ступени. На последней останавливаюсь, переводя дыхание. О-Цуру тоже дышит тяжело, прикладывает ладонь к груди.

Перед нами тории*. Деревянные, покрашены в тусклый красный цвет, краска облупилась. Проходим под ними. Справа каменный бассейн для омовения. Вода в нём чистая, холодная, пахнет металлом.

*тори ворота перед храмом. Пример на фото.

Подходим к бассейну. Беру деревянный ковш на длинной ручке. Зачерпываю воду. Лью на левую руку. Потом на правую. Потом набираю воду в ладонь, полощу рот, сплёвываю в сторону. О-Цуру делает то же самое. Движения знакомые, автоматические.

Идём к главному залу храма. Небольшой, деревянный, с покатой крышей из черепицы. Перед входом висит толстая верёвка с колокольчиками. Дёргаю верёвку. Колокольчики звенят громко, резко. Кланяюсь дважды. Хлопаю в ладоши два раза. Кланяюсь ещё раз.

Молюсь. Не знаю кому. Не знаю о чём. Просто стою с закрытыми глазами и слушаю тишину.

О-Цуру молится рядом, губы шевелятся беззвучно.

Открываю глаза. Смотрю на алтарь. Там статуя Будды, покрытая золотой краской, которая потрескалась и осыпалась местами. Перед статуей подношения: рис в чашках, апельсины, благовония. Дым поднимается тонкими струйками, рисует узоры в воздухе.

Отходим от алтаря. Справа от входа стоит ящик для предсказаний омикудзи. Деревянный, покрыт резьбой с изображением драконов. В нём прорезь, из которой торчат бамбуковые палочки с номерами.

О-Цуру подходит первой. Бросает монету в щель. Трясёт ящик, пока одна палочка не выпадет. Смотрит на номер. Подходит к стойке, где лежат свёрнутые полоски бумаги. Находит нужный номер. Разворачивает.

Читает. Лицо вытягивается. Брови сдвигаются.

– Что там? – спрашиваю.

– Несчастье, – бормочет она недовольно. – Будь осторожна в делах. Не принимай поспешных решений. Путешествие не благоприятствует.

Она фыркает, сворачивает бумажку и идёт к дереву рядом с храмом. Старая сосна, ветви низко свисают. На ветках уже висят десятки других предсказаний, белые полоски развеваются на ветру. О-Цуру завязывает своё предсказание на ветке, туго, с силой.

– Пусть здесь остаётся, – говорит она. – Не хочу его с собой тащить.

Я подхожу к ящику. Бросаю монету. Трясу. Палочка выпадает быстро. Номер семнадцать.

Нахожу нужную бумажку. Разворачиваю медленно. Иероглифы мелкие, старомодные, написаны чёрной тушью.

Читаю.

То, что потеряно, будет найдено.То, что скрыто, выйдет на свет.

Но будь осторожна: правда режет острее меча.

Тот, кого ищешь, ближе, чем кажется. Тот, кто рядом, дальше, чем хочешь.

Стою и смотрю на бумажку. Читаю снова. Потом ещё раз.

О-Цуру подходит, заглядывает через плечо.

– Что у вас, Нана-сама?

Не отвечаю. Складываю бумажку. Прячу в рукав.

Не буду вязать её на дереве.

Оставлю при себе.

Может быть, она мне ещё пригодится.

Вечером говорю Рэну, что хочу пойти в чайный дом. Развлечься. Выпить сакэ.

Он смотрит на меня долго, будто пытается понять, шучу я или нет. Потом кивает коротко.

– Хорошо.

Знает, что меня без приглашения не пустят. Но он может взять меня с собой. Мужчине позволено привести спутницу, если она не из местных гейш. Особенно если он платит.

Возвращаюсь в комнату. О-Цуру уже ждёт, видимо, слышала разговор через тонкие стены.

– Наконец-то! – Глаза у неё загораются. – Я вас соберу так, что весь дом ахнет.

Усаживает меня перед зеркалом. Начинает расчёсывать волосы длинным деревянным гребнем с редкими зубьями. Волосы путаются, гребень цепляется, тянет. Я морщусь, но не жалуюсь.

– Поменьше шпилек, – говорю. – Попроще. Не хочу приходить в провинциальный чайный дом такой разряженной.

О-Цуру кивает, но я вижу по её лицу, что она не собирается слушаться.

Она собирает волосы высоко, в сложную причёску, которая называется симада. Оборачивает пряди вокруг основания, закрепляет длинными шпильками с нефритовыми наконечниками. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая. Я чувствую тяжесть на голове.

– О-Цуру, я же просила...

– Нана-сама, доверьтесь мне, – перебивает она, не останавливаясь. – Вы должны быть самой красивой. Мужчины будут спрашивать, откуда такая таю. Кто она. Завидовать Рэну будут.

Она улыбается, глаза блестят от удовольствия.

Потом достаёт кимоно. То самое, которое я редко ношу. Из тонкого шёлка цвета вечерней глицинии, между синим и фиолетовым. На нём вышиты белые цветы сливы и летящие журавли серебряной нитью. Оби широкий, парчовый, золотой с узором из хризантем.

Помогает мне надеть кимоно. Поправляет воротник, чтобы он открывал шею сзади ровно на три пальца. Завязывает оби сложным узлом тайко, который носят молодые незамужние женщины. Узел получается объёмным, тяжёлым, давит на спину.

Потом грим. Белила на лицо, но тонким слоем, не как у гейши. О-Цуру растирает рисовую пудру с водой, наносит кистью на щёки, на лоб, на нос. Кожа становится фарфоровой. Потом красная помада на губы, тонкой линией. Румяна на скулы, совсем чуть-чуть. Чёрная тушь на брови, которые она подводит тонко, изящно.

Смотрю в зеркало. Не узнаю себя. Вижу таю. Красивую, холодную, недоступную.

– Вот, – О-Цуру отступает, любуется своей работой. – Теперь вы как луна в безоблачном небе.

Я хочу сказать, что это слишком, но дверь открывается. Входит Рэн.

Останавливается на пороге.

Он не в привычном хакама. Не в тёмной одежде охранника. На нём кимоно из хорошего шёлка, тёмно-синего, почти чёрного, с тонкими серебряными полосками на рукавах. Оби серый, завязан просто, по-мужски. Волосы собраны аккуратно, не торчат, как обычно. Он побрился, кожа на щеках гладкая.

Выглядит иначе. Не как охранник. Как кто-то из хорошей семьи. Как наследник, который может позволить себе не работать.

– Выглядишь как избалованный наследник, – говорю.

Он смотрит на меня без улыбки. Долго. Слишком долго. Взгляд скользит по причёске, по лицу, по кимоно. Останавливается на губах.

Я не могу отвести взгляд. Чувствую, как щёки горят под белилами.

О-Цуру прикрывает рот рукой, сдерживая смех. Глаза у неё искрятся.

Рэн первым отводит взгляд. Прочищает горло.

– Готовы?

Киваю, не доверяя голосу.

Встаю. Кимоно тяжёлое, сковывает движения. Шаги получаются мелкие, семенящие. Иду к двери.

Рэн придерживает дверь, пропускает меня вперёд. Пахнет от него чисто. Мыло, вода, что-то хвойное.

Спускаемся по лестнице. Хозяйка внизу смотрит на нас, глаза округляются. Кланяется низко.

– Приятного вечера, – говорит тихо.

На улице уже темнеет. Небо цвета сливы, между синим и серым. Фонари зажигают, тёплый свет падает на мокрые камни. Пахнет дождём и жареной рыбой из лавок.

Останавливаем рикшу. Мужчина средних лет, худой, жилистый, в выцветшем кимоно. Смотрит на нас, оценивает.

– Куда везти, господин?

– В «Утреннюю звезду», – говорит Рэн.

Рикша кивает. Усмехается чуть.

Помогает мне забраться в коляску. Сиденье узкое, деревянное, покрыто тонкой подушкой. Рэн садится рядом. Плечи почти касаются. Тесно.

Рикша берёт оглобли, трогается. Коляска качается, скрипит. Дорога ухабистая, и меня подбрасывает. Хватаюсь за край сиденья.

Едем через город. Мимо лавок, закрывающихся на ночь. Мимо храма, где горят фонари у входа. Мимо дома с красным фонарём над дверью, откуда доносится смех и звуки сямисэна.

– Рэн, – говорю тихо. – Ты не будешь пить сакэ?

Он качает головой.

– Не буду.

– Играть тоже?

– Тоже.

– Тогда зачем мы идём?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В глазах что-то тёмное.

– Вы хотели пойти. Я иду с вами.

– Только поэтому?

Молчит. Отворачивается. Смотрит на дорогу.

– Только поэтому, – повторяет тихо.

Не верю.

Рикша сворачивает в узкий переулок. Дома здесь ближе друг к другу, стены деревянные, потемневшие от времени. Окна закрыты бумажными сёдзи, сквозь которые пробивается мягкий свет.

Останавливаемся у дома в конце переулка.

Двухэтажный, с широкой верандой. Над входом висит фонарь с иероглифами. Я читаю их медленно, по одному. «Утренняя звезда».

Сердце пропускает удар.

Мы приехали.

_________________________

Дорогие читатели, когда я пишу историю – храню всю информацию в голове. Но в этот раз я забыла – писала ли я название города где нашли Нану? Или нет. Я точно знаю, что искала в интернете города между Токио и Киото. Но написала я или нет? Я перечитала отрывки, где могла быть информация и не нашла. Если вы вспомните – напишите, пожалуйста название в комментариях. Пока город носит название – Мисима.

Утренняя звезда

Утренняя звезда

Мы заходим внутрь.

Первое, что чувствую, это запах. Густой, сладковатый, дурманящий. Опиум смешивается с запахом супа мисо, рисового вина, дыма от курильниц. Воздух тяжёлый, липкий, оседает на коже.

Прихожая небольшая. Пол из тёмного дерева, отполирован до блеска. У входа стоят деревянные полки для обуви, уже заполненные наполовину.

Начинаю считать. Первая полка: семь пар. Мужские гэта с высокими деревянными подставками. Женские дзори с красными ремешками – молодая жена или любовница. Детские варадзи из соломы – странно, зачем ребёнок в таком месте?

Вторая полка: одиннадцать пар. Все мужские, все дорожные, покрыты пылью. Третья: девять. Четвёртая, верхняя: пять пар женской обуви, вся одинаковая – рабочая обувь служанок этого дома. Итого тридцать две пары. Тридцать два человека, чьи истории пересеклись сегодня в этом месте.

Снимаем дзори, оставляем на нижней полке.

Слева коридор ныряет в темноту, оттуда доносятся звуки подпольного казино – стук игральных костей о лакированную доску, мужской смех с хрипотцой, звон монет, чей-то пьяный выкрик: "Чо-хан! Всё на чётное!"

Справа другой коридор, освещённый красными фонарями. Оттуда звуки сямисэна и женский голос, поющий старую песню о женщине, которая ждала любимого у реки Сумида, пока не превратилась в ивовое дерево.

Идём прямо. Коридор расширяется. Впереди решётка из красных деревянных палок, толщиной в ладонь, расположенных далеко друг от друга. За решёткой сидят девушки.

Подхожу ближе.

Их восемь. Молодые, все молодые. Шестнадцать, семнадцать, может, восемнадцать лет. Одеты в яркие кимоно: розовые, жёлтые, зелёные, расшитые цветами. Причёски высокие, украшены шпильками с бумажными цветками. Лица набелены, губы накрашены алой помадой, которая блестит в свете фонарей.

Они сидят на подушках в ряд, как куклы на витрине. Улыбаются. Одна машет рукой игриво. Другая наклоняет голову, прикрывает рот рукавом. Третья смотрит прямо на Рэна, глаза прищурены кокетливо.

Выставка. Самые красивые здесь, чтобы привлечь взгляд. Внутри будут обычные. Те, кого не показывают сразу.

Рэн не смотрит на девушек. Стоит рядом, руки сложены перед собой, взгляд направлен куда-то поверх решётки. Лицо без выражения.

Из-за угла выплывает хозяйка – именно выплывает, как огромная красная рыба из мутной воды. Очень толстая. Кимоно на ней тёмно-красное, туго обтягивает тело, оби завязан низко под грудью. Лицо круглое, щёки обвисшие, шея исчезает в складках. Волосы зачёсаны назад, заколоты простым деревянным гребнем.

В правой руке веер из белой бумаги с нарисованными хризантемами. Обмахивается медленно – раз в три секунды, я считаю взмахи. От неё пахнет потом, рисовой пудрой и табаком.

Она смотрит на меня, потом на Рэна. Оценивает. Глаза маленькие, умные, опытные.

– Добрый вечер, госпожа, – говорит она. Голос низкий, хриплый, как будто она курит слишком много. – Впервые у нас?

Киваю. Делаю маленький поклон, не слишком низкий.

– Мой господин, – киваю в сторону Рэна, – везёт в столицу коконы шелкопряда. Триста коробов отборного товара. Дорога была долгой, семь дней в пути. Он утомлён. Желает отдохнуть и развлечься.

Говорю спокойно, ровно. Играю роль. Роль спутницы богатого купца.

– Нужна хорошая комната. Чистая. И девушка для услаждения. Может, две. Платим щедро.

На слове «щедро» её веер замирает между взмахами. Она снова оценивает Рэна – теперь внимательнее. Замечает мозоли на его руках от меча, прямую спину самурая, шрам на шее. Соображает. На купца не похож. Но деньги должны быть.

– Конечно, конечно, – кивает так энергично, что тройной подбородок колышется. – Для уважаемых гостей у нас всегда найдётся самое лучшее. Следуйте за мной.

Она разворачивается, тело качается при движении. Отодвигает бамбуковую штору сбоку от решётки. За ней открывается коридор.

Узкий, длинный как кишка. Стены оклеены бумагой с рисунком из бамбука и воробьёв, местами бумага порвана, видны тёмные деревянные доски под ней. Пол скрипит под ногами. По обеим сторонам двери, закрытые, за некоторыми слышны голоса, смех, приглушённые звуки.

Алые бумажные фонари висят на крючках вдоль стены, свет от них тусклый, создаёт тени, которые прыгают по стенам. Пахнет ладаном и потом, и телами.

Идём за женщиной. Она двигается медленно, переваливаясь с ноги на ногу, кимоно шуршит. Рэн идёт рядом со мной, почти касается плечом.

Думаю о том, что все говорили, будто Нану нашли в дыре. Но этот дом сложно так назвать. Чистый. Ухоженный. Девушки молодые, красивые. Комнаты, судя по звукам, заполнены. Либо купцы, что едут по дороге, оставили здесь много денег и стало лучше, либо у аристократов свои представления о дырах.

Женщина останавливается у двери в конце коридора. Отодвигает сёдзи. Внутри маленькая комната.

Татами на полу новые, пахнут свежей соломой. В центре низкий столик из тёмного дерева. На столике керамическая курильница, дым поднимается тонкой струйкой. У стены токонома с простым свитком, на нём нарисован бамбук под луной. Подушки для сидения разложены вокруг столика. В углу ширма, расписанная пионами.

Окно закрыто бумажным сёдзи, сквозь него пробивается слабый свет от уличного фонаря.

– Саке и чай, – говорю. – Принесите, пожалуйста.

Женщина кивает. Рэн проходит внутрь, садится на подушку у столика. Спина прямая, руки на коленях. Он смотрит на стол, не на меня, не на женщину.

– Девушку выбирать будете? – хрипит хозяйка, глядя на рэна. – Или пусть сама придёт, которая свободна?

– Я выберу, – говорю спокойно. – Выберу ту, что подойдёт моему господину для беседы и отдыха.

«Беседы и отдыха» – слова, которые означают всё что угодно, от невинного разговора до того, о чём в приличном обществе не говорят.

Хозяйка кивает понимающе.

– Сейчас приведу лучших. Все чистые, все умелые.

Разворачивается и уплывает, оставляя за собой шлейф из запаха пота и дешёвых благовоний.

Возвращается минут через пять. За ней три девушки.

Я выхожу в коридор, прикрываю сёдзи, чтобы Рэн не видел. Женщина выстраивает их в ряд, как товар на рынке.

Первая совсем молодая. Моложе меня. Шестнадцать, может быть. Лицо круглое, детское, губы пухлые. Кимоно розовое с бледными веточками сакуры, рукава длинные – знак девственности, которую она либо ещё хранит, либо уже продала десять раз, но изображает. Волосы собраны высоко, в сложный узел, украшенный красными лакированными шпильками – семь штук, я быстро считаю. Руки теребят край рукава нервно, ногти обгрызены. Улыбается неуверенно.

Смотрю на неё и думаю: эта не помнит Нану. Десять лет назад она сама была ребёнком.

Перехожу ко второй.

Постарше. Двадцать, может. Лицо длинное, скулы острые. Волосы редкие, собраны в простой пучок, видна кожа головы сквозь пряди. Зубы торчат вперёд, когда она улыбается. Кимоно зелёное.

Киваю ей. Она вздрагивает и говорит быстро, испуганно:

– Изуми. С острова Кюсю, госпожа. Буду стараться угодить.

Акцент густой, южный. Островитянка. Не местная. Бесполезна.

Третья девушка снова молодая. Семнадцать. Красивая, надо признать. Лицо овальное, глаза большие, ресницы длинные. Кимоно синее с белыми цветами ириса – дорогая ткань, новая. Она любимица хозяйки, раз одета так. Держится уверенно, спина прямая, подбородок поднят. Смотрит мне в глаза без страха. Вычисляет, богата ли я, щедра ли, опасна ли.

Слишком молода. Бесполезна.

Отхожу на шаг, поворачиваюсь к хозяйке. Качаю головой.

– Не подходят.

Лицо у неё каменеет. Веер замирает на полувзмахе. Глаза сужаются.

– Как это "не подходят"? – голос хриплый, обиженный. – Самые лучшие мои девочки. Самые молодые. Позвала специально с выставки взяла, не из комнат. А вы говорите – не подходят.

Подхожу к ней ближе. Опускаю голос так, чтобы девушки не расслышали.

– Моему господину нужна женщина постарше. Опытная. Которая умеет не только ногами раздвигать, но и языком работать. – Пауза, смотрю ей прямо в глаза. – Языком для разговоров, я имею в виду. Он хочет узнать о префектуре. Истории местные. Люди. Сплетни старые. А эти... – киваю на девушек, – эти вчера родились. Что они знают?

Добавляю тише, с лёгкой улыбкой:

– И потом... я не терплю соперниц моложе себя. Понимаете? Не хочу, чтобы господин сравнивал.

Хозяйка смотрит на меня долго – десять секунд, пятнадцать. Оценивает. Ревнивая любовница или расчётливая сводня? Пытается понять, кто я. Потом медленно кивает. Веер возобновляет движение.

– Есть одна. Юки её зовут. Двадцать восемь ей. Здесь с пяти лет. Местная, родилась в соседней деревне. Знает всех и всё. Сплетни – её второе ремесло. – Пауза. – Но она сейчас занята. Клиент у неё. Освободится... – смотрит на потолок, прикидывает, – через полчаса. Может, через двадцать минут, если постарется.

Юки. Конечно. "Снег". В таких местах имена самые простые – Сакура, Хана, Юки, Момо. Чтобы пьяные клиенты запоминали легко. И чтобы забывались так же легко, когда надо. Чтобы не путать с настоящими людьми, у которых есть фамилии и прошлое.

– Хорошо, – говорю. – Подождём.

Женщина машет девушкам, и те уходят по коридору, шаркая босыми ногами по дереву.

Возвращаюсь в комнату. Рэн сидит в той же позе. Не двинулся. Смотрит на курильницу, как будто изучает завитки дыма.

Закрываю сёдзи. Сажусь напротив него.

Через минуту приходит молодая девушка-служанка, лет четырнадцати, в простом сером кимоно. Ставит на стол поднос. Керамический чайник, две чашки, бутыль сакэ, две рюмки. Кланяется низко и уходит, не поднимая глаз.

Наливаю себе сакэ. Подношу чашку к губам, нюхаю. Пахнет рисом и чем-то кислым. Дешёвое. Делаю глоток. На вкус ещё хуже. Жжёт горло, оставляет неприятное послевкусие.

Наливаю чай. Цвет бледный, жёлто-зелёный. Пахнет старой травой. Пью. Горький, остывший. Заварка плохая, её использовали много раз.

Рэн наливает себе чай. Делает глоток. Лицо не меняется, но вижу, как он морщится чуть.

– Поиграем? – предлагаю, кивая на бутыль. – В вопросы-ответы. Кто не отвечает – пьёт.

Он качает головой медленно, решительно.

– Нет.

– Почему?

– Сказал же. Не пью. Не играю.

Голос ровный, без эмоций. Стена.

Наливаю себе ещё. Вторую рюмку. Выпиваю быстрее – жжёт меньше, тело привыкает. Алкоголь растекается тёплой волной, размывает края страха.

– Ты знал, что меня забрали отсюда? – говорю тихо, глядя в пустую чашку. – Из этого места. Тут я росла. Была служанкой.

Рэн смотрит на меня. Лицо становится мягче. Немного.

– Не знал, – говорит. – Но это не важно.

– Не важно? – усмехаюсь. – Конечно, не важно. Откуда человек, что с ним было. Не важно.

Наливаю ещё. Третью рюмку.

– Нана-сама, – произносит Рэн тихо. – Не пейте много.

– Почему?

– Можете сделать что-то, о чём будете жалеть.

Смотрю на него. На его серьёзное лицо. На сжатые губы. На зелёные глаза, в которых беспокойство.

– А если я хочу сделать что-то, о чём буду жалеть?

Он не отвечает. Только смотрит.

Выпиваю третью рюмку. Опускаю её на стол громче, чем нужно.

Жду.

Жду Юки.

Жду ответов.

Жду, что будет дальше.

– Зачем вам девушка? – спрашивает Рэн.

Я смеюсь.

– Для себя.

Он смотрит на меня непонимающе.

Смеюсь снова, на этот раз громче. Сакэ начинает действовать, голова становится лёгкой.

– Чтобы кое-что вспомнить. И найти.

Рэн открывает рот, чтобы спросить ещё, но сёдзи отодвигается.

Входит женщина.

Не девушка. Женщина.

Юки выглядит старо. Двадцать восемь, сказала хозяйка, но можно дать тридцать пять, может, больше. Такие места не щадят. Лицо усталое, под глазами глубокие тени, которые не скрывает даже толстый слой белил. Кожа на шее дряблая, морщины у рта глубокие. Волосы собраны в простой пучок, без украшений. Кимоно тёмно-зелёное, старое, но чистое, аккуратно заштопанное на рукаве.

Она только что помылась после клиента. Чувствуется запах мыла, щиплющий ноздри. Волосы ещё влажные у висков и на затылке, оставляют тёмные пятна на воротнике. Она торопилась, наверное, не хотела заставить ждать – богатый клиент, надо угодить.

Входит с надеждой в усталых глазах. Надежда на хорошую ночь, на щедрую оплату, на то, что клиент не будет груб, не будет извращаться, быстро кончит и уйдёт.

Смотрит сначала на Рэна – быстрая профессиональная оценка: кимоно хорошее, ткань дорогая, лицо суровое, но не злое, руки сильные. Богатый. Молодой. Красивый. Не пьяный. Везение. Потом переводит взгляд на меня. Улыбается – губы растягиваются, обнажая зубы.

Зубы чёрные.

Охагуро. Чернение зубов железными опилками и уксусом. В Киото и Токио это уже не делают, мода прошла лет десять назад, осталась только у старых гейш и аристократок. Но до провинции всё доходит с опозданием на десятилетие. Здесь ещё считают, что чёрные зубы – признак элегантности. Или просто привычка, от которой некуда деться.

Пример:

Она садится на подушку рядом с Рэном – не слишком близко, соблюдая дистанцию, но и не далеко. Ждёт приглашения пододвинуться. Руки складывает на коленях – пальцы сплетены, костяшки белеют. Нервничает.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в лицо, в глаза. Долго. Считаю про себя секунды – пять, шесть, семь. Она начинает ёрзать под взглядом.

– Ты меня узнаёшь? – спрашиваю тихо.

Она вздрагивает. Улыбка исчезает. Смотрит на меня внимательнее, всматривается. Брови сдвигаются.

Молчит долго. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом глаза расширяются. Зрачки становятся огромными.

– Чика? – Голос тихий, неуверенный, дрожащий. – Чика, это ты?

Киваю медленно, не отрывая взгляда.

Чика. Имя настоящей Наны Рэй? Или то, что дали тут?

Юки смотрит на Рэна – быстрый испуганный взгляд.

– Это мой охранник, – говорю спокойно, почти небрежно. – Не бойся его.

Она не отрывает глаз от него ещё несколько секунд – оценивает, насколько опасен, верить ли моим словам. Потом медленно переводит взгляд обратно на меня.

– Значит, ты та самая, – произносит тихо, почти шёпотом, с благоговением и страхом. – Нана Рэй. Чика, которая стала Наной Рэй.

Изучает моё лицо, причёску, кимоно – дорогое кимоно, которое стоит больше, чем она заработает за год.

– Про тебя здесь говорят каждый божий день. Каждый вечер. Девочки новые приходят, спрашивают: «Правда, что отсюда одну забрали в столицу? Правда, что она теперь таю – высшая куртизанка?» Я им отвечаю: «Правда». И они надеются. Надеются, что их тоже заберут. – Она усмехается горько, обнажая чёрные зубы. – Дуры. Никого больше не забирали. Никого. Ты одна.

Качает головой медленно, будто всё ещё не может поверить.

– И зачем ты здесь? – спрашивает настороженно, почти враждебно. – Зачем вернулась в эту помойку? У тебя теперь всё есть – деньги, слава, красивые кимоно. Зачем?