Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Опускаю ступни... жжет как огонь. Гэта содрали кожу в кровь. Считаю повреждения: три волдыря на правой ступне, два на левой, содранная кожа на обеих пятках. Плата за красоту.
Служанка уходит, оставив полотенца. Остаюсь одна в чужой комнате.
Ложусь на футон – жесткий, набитый гречневой шелухой, не рисом.
Засыпаю, считая чужие детали. Семь балок на потолке. Четыре татами в комнате. Три свитка на стене...
Сон.
Снится Нана. Стоит у изножья футона, мертвая, мокрая, с водорослями в волосах. Вода капает с ее кимоно – кап, кап, кап.
Считаю капли... двадцать три... двадцать четыре... Она тянет руки, бледные, распухшие от воды. Касается моей щеки, но пальцы не холодные, как должны быть у трупа. Горячие. Обжигающе горячие.
Просыпаюсь от прикосновения. Настоящего. Рука на моей щеке – теплая, сухая, нежная, живая.
Дергаюсь, хочу закричать, ладонь накрывает рот. Хватают за запястье. Мягко, но крепко, как удерживают испуганную лошадь.
– Тихо…тихо. Это я.
Рэн. Сидит на краю моего футона. В темноте вижу только контур: прямая спина, наклон головы. От него тянет ночной свежестью: роса на траве, ветер с гор, холод звезд.
Окно за ним открыто. Второй этаж. Как он забрался? По стене? По водостоку?
– Ты что здесь делаешь... – шепчу сквозь его пальцы.
– Дело, – убирает руку с моего рта. – Слушайте внимательно. Времени мало.
Сажусь, инстинктивно натягиваю одеяло до подбородка. Потом вспоминаю – это же Рэн. Ему все равно на женские тела. Опускаю одеяло.
Он достает сверток из-за пазухи – темная ткань, туго свернутая.
– Завтра представление театра Но. Второй акт – «Схождение в ад». Будет темно, дымно – жгут благовония для атмосферы. Во время кульминации скажете, что вам нужно отлучиться. Служанка проводит до уборной. Я буду ждать там.
Разворачивает сверток на футоне. Черные хакама – мужские штаны. Короткая куртка без гербов. Простая одежда слуги или вора.
– Наденете это под парадное кимоно. Никто не заметит под двенадцатью слоями. В уборной сбросите верхнюю одежду, останетесь в этом. Пойдем в кабинет Ямады через старое крыло. Подменим вазу на копию. У вас с собой?
Киваю на сундук.
– Почему я? Почему не ты один?
– Полы в старом крыле – соловьиные. Поют под весом. Я тяжелый – запоют. Вы легкая – промолчат.
– Я не воровка, Рэн. Я – шлюха. В лучшем случае танцовщица. Но не воровка.
Он смотрит прямо. В темноте его глаза кажутся черными бездонными омутами.
– Вы считаете. Все считаете. Шаги, вдохи, секунды. Это значит – контроль. Значит – точность. Воровство – это точность. Пятнадцать шагов от двери до шкафа. Третья полка снизу. Ларец за книгами. Подмена – десять секунд. Назад – те же пятнадцать. Просто счет.
– А если поймают?
– Не поймают.
– Откуда уверенность?
– Потому что я буду рядом. А я не проваливаю задания.
Странно успокаивает его уверенность. Как будто делаем это каждый день. Как будто нормально – красть вазы у богатых коллекционеров.
– План дурацкий, – говорю, трогая грубую черную ткань.
– Согласен, – он пожимает плечами. – Но другого нет. Ямада уезжает послезавтра утром. Ваза уедет с ним в Осаку, потом дальше. Или украдем завтра, или потеряем навсегда.
Встает с футона. Движение плавное, бесшумное, словно поднимается дым. Как он вообще сюда забрался незамеченным?
– Второй акт. «Схождение в ад». Не перепутайте, – идет к окну. – И не забудьте надеть хакама под кимоно.
Перекидывает длинную ногу через подоконник. Сидит на нем секунду – силуэт на фоне звездного неба.
– Рэн?
Оборачивается. Ждет.
– Спокойной ночи, – говорю. Знаю, что он не спит никогда. Только урывками.
Луна выползла из-за облаков, освещает половину его лица. Видна каждая деталь: прямой нос, изгиб губ, родинка у виска.
Красивый. Опасный... очень опасный. Совершенно чужой человек, которому почему-то доверяю.
– И вам, госпожа Нана.
Исчезает. Просто растворяется в ночном воздухе будто призрак.. Даже звука нет – ни шороха одежды, ни скрипа дерева.
Подхожу к окну, высовываюсь. Смотрю вниз, пустота. Два этажа до земли. Как спустился? Прыгнул? Слез по невидимой веревке? Полетел?
Закрываю ставни на засов. Возвращаюсь к футону.
Черные хакама лежат на белой простыне.
Пахнут им – металл от спрятанного оружия и мята. Трогаю ткань: грубая, мужская, рабочая. Завтра надену это под шелка. Стану воровкой. Добавлю еще одну личность к коллекции Наны.
Стану тем, кем велит Рэн. Как всегда становлюсь тем, кем велят другие: дочерью, шлюхой, таю, Наной, Мики, никем.
Засыпаю, сжимая черную ткань.
Сон.
Снится: иду по соловьиным полам. Они поют подо мной. Но не тревожно.
Поют колыбельную.
Для воровки, которая крадет чужую жизнь.
Или возвращает свою?
Во сне не знаю. Наяву – тоже.
Просыпаюсь с черной тканью, прижатой к груди. За окном – предрассветные сумерки.
Считаю вдохи, готовясь к новой роли.
Один, два, три...
На сотом засыпаю снова.
Утро пахнет росой.
Утро пахнет росой.
Утро пахнет росой.
Сад Ямады: озеро, мостик, карпы как тени.
Я иду по гравию мелкими шагами, кланяюсь встречным ойран, как учили: не слишком низко, но уважительно.
Дворцовые ойран – другие. Не столичный лоск, а крепкая порода.
Их смех громче, жесты шире. Говорят напевно, с растянутыми гласными, вставляют свои словечки: «данна» превращается в «дэнна», деньги в «монэтики», гостей называют «жирными карпами».
Одна подмигивает мне: «Сегодня улов будет о-го-го», – и лихо щелкает веером.
Гейши мягче, тише; их диалект это нежный шелест, они кланяются короче, но точнее, как нож.
К полудню слуги натягивают навесы у сцены. Вечером будет театр Но.*(Театр Но – жанр японского традиционного театрального музыкального представления. Маски: ключевая особенность театра Но, по ним зритель догадывается, кого играет актёр. Часто это маски демонов и духов, а также женщин и мужчин различных возрастов.)
Пора одеваться. Сначала нагадзюбан из прохладного шелка, белого, как молоко.
Поверх черное хакама, как велел Рэн. Ткань шуршит, ложится тяжестью на бедра.
Потом тонкий подкимоночный слой, затем основное кимоно; завязки, пояс-датэдзимэ, и жесткий, тугой пояс оби.
Зову служанку. Она ловко подтягивает узлы, расправляет складки, вкалывает шпильки в высокий вал прически.
Первый акт. Я сижу на почетном месте среди «цветов». Нервно. Чтобы не дрожали пальцы, считаю. Ойран – двенадцать. Гейш – девятнадцать. Канзаси (шпильки) у «Пьяной луны» – семь тонких, одна с подвесками. Узлы оби у соседки – двойной барабан.
У музыкантов на сцене три барабана, одна флейта. У актера в маске три складки на шлеме. Счет как оберег.
Начинается второй акт – «дорога в ад»: дым, темнее свет, грохочет большой барабан. Я поднимаюсь.
Служанка шепчет губами: «Уборная?» – киваю. Ведет по коридору, держит полог.
Внутри прохладно. Окно приоткрыто. Рэн уже там – тень у стены.
Ни слова. Подходит быстрым скользящим шагом. Руки сразу тянутся к моему поясу – быстрые, уверенные движения.
Касается узлов оби бережно, почти нежно и они сдаются его пальцам, распускаются как бутоны. Будто сами хотели развязаться. Ждали его рук.
Я подстраиваюсь. Снимаем слои вместе: оби – раз, датэдзимэ – два, кимоно – три. Шуршание шелка тонет в дальнем грохоте барабана.
Он берет заколки из моих волос, одна за другой – вытягивает, легко касаясь затылка кончиками пальцев. Мурашки бегут от шеи к лопаткам. Он замечает – вижу по легкому изменению взгляда – но молчит.
Тяжелый вал прически оседает, волосы падают на плечи темной волной. Пахнут камелиевым маслом – им смазывала утром.
Сверху на мне черное кимоно, но белая кромка нагадзюбана предательски светится.
Рэн смотрит оценивающе, делает короткий жест рукой. Снять! Нужно стать полностью черной тенью.
Раздеться перед ним? Мы проходили это – в трактире, у источников. Но каждый раз странно.
Я стягиваю нагадзюбан, остаюсь в хакама – черном, как тень.
Рэн проверяет завязки, подтягивает узлы. Следит, чтобы ни одна светлая нитка не выбивалась, в темноте даже белая нить может выдать.
Подсаживается к окну.
Ставлю босую ногу ему на бедро, мышцы под тканью твердые как дерево. Он подхватывает меня под талию, поднимает, одним плавным движением выталкивает в окно. Холодный ночной воздух бьет в лицо, срывает дыхание.
Выходим в ночь.
Двор у Ямады исполосован огнем факелов. Оранжевые языки лижут темноту.
Охрана ходит по кругу. Считаю шаги: двадцать три до поворота, еще пятнадцать обратно.
Рэн нащупывает мою ладонь в темноте. Его рука теплая, сухая, с мозолями на указательном пальце – от меча? От письма?
Короткая искра проскакивает. Словно молния ударила в сухое дерево. Во мне вспыхивает что-то, чего не должно быть – огонь желания.
От жара его пальцев тепло разливается по телу, доходит до самого сердца.
Как красться, когда от простого прикосновения внутри разгорается пожар?
Он ведет. Скользим по кромке света, прячемся в разрывах между фонарями.
Идем в носках – таби глушат шаг, доски веранды лишь шепчут под ногами.
Рэн подает знак – ниже. Мы приседаем, пересекаем двор ломаной траекторией. Ветер шевелит бамбук, треск факелов прячет наши вдохи.
Слева щелкает затвор калитки. Рэн резко тянет меня – ныряем в проход между флигелями.
Узкая щель, пахнет сыростью и штукатуркой. Стены холодные. Мы прижимаемся бедрами, животами – ближе уже некуда.
– Две минуты, – шепчет в ухо. – Сто двадцать секунд. Считайте. Вы любите считать.
Начинаю. Один, два, три… Считать тяжело. Он слишком близко. Его подбородок – резкая линия, тень на скулах; кадык – острый, как кинжал. Шепчет, дыхание касается виска тёплой волной, отдает в позвоночник.
Двадцать шесть... двадцать семь...
Колени подламываются от близости. В голову лезут дурные мысли – встать на колени и сделать то, за что клиенты доплачивали в борделе.
Внизу становится горячо, пульс идет волнами – знакомая волна, которую испытала с Куроки. Неожиданная, непрошеная, неконтролируемая.
Я на полсантиметра сдвигаю бедро – инстинктивно, не думая. И тут же чувствую: между нами что-то меняется. Становится твердо. Плотно. Ощутимо через слои ткани. Его хакама натягивается, упирается мне в бедро. Внутри этой ткани пульсация. Раз-два, раз-два. Живая, настойчивая.
– Не ерзайте, – шепчет он. Взгляд не отводит, смотрит прямо в глаза.
– Рэн... – выдыхаю едва слышно одними губами. В горле сухо.
Он смотрит так пристально, будто читает мысли. Еще мгновение и кажется, наклонится, поцелует. Расстояние между нашими лицами – ширина ладони. Но не делает этого. Замер, будто балансирует на острие ножа.
– У тебя... – слова застревают, тонут в горле.
– Знаю, – голос ровный, без смущения. – Это физиологическая реакция. Вы горячая, вкусно пахнете. Близость опасности. Организм готовится к возможной схватке или бегству. Кровь приливает. Но мне это не нужно.
– Смешно слышать от мужчины с... этим, – киваю вниз, не глядя. Легко касаюсь бедром, проверяю. Твердо. Даже тверже, чем секунду назад.
– Факт, – уголок его губ дергается. Почти улыбка. – Но желания все равно нет.
– Представляешь, как абсурдно это слышать?
– Не представляю. Мне никогда такого не говорили.
Шаги совсем рядом. Свет факела мечется, проникает в нашу щель оранжевыми всполохами.
Рэн молниеносно прикрывает мне рот, не ладонью, рукавом своего кимоно. Ткань мягкая, пахнет им: металлом от оружия, мятой из сада, дорогим мылом с сандалом. Прижимает нежно, но крепко.
Я слышу его сердце… не бешеное, как должно быть. Ровное, размеренное. Семьдесят ударов в минуту, не больше.
Слышу и другое – тихую пульсацию там, внизу, где его тело прижато к моему бедру. Считаю эти удары тоже, как он велел считать секунды: один, два, три, четыре...
Шаги замирают у входа в нашу щель. Скрип кожаного сапога по камню. Факел шипит, масло капает, догорает. Огромная, искаженная тень стражника ползет по стене. Потом удаляется. Свет уползает дальше.
Рэн медленно убирает рукав от моего рта. Наши лица почти соприкасаются, чувствую тепло его дыхания на своих губах.
– Как ты вообще будешь двигаться с... этим? – шепчу в его губы, не удержавшись. Абсурдный вопрос в абсурдной ситуации.
– Как с ножом в сапоге, – отвечает мгновенно, без раздумий.
– Ты бесчувственный камень.
– Было бы удобнее, – сухо усмехается.
Выводит меня из узкого прохода. Рука на локте направляет, не более.
Скользим вдоль бамбуковой ограды. Стебли шелестят, шепчут предупреждения. Пригибаемся, когда факел вспыхивает слева.
Он идет уверенно, каждый шаг выверен.
И да… все еще возбужден. Вижу краем глаза, как ткань хакама натянута.
Но лицо спокойное, взгляд ясный, движения точные. Никогда не видела мужчину в таком состоянии с такой ясностью в глазах. В борделе они становились животными, теряли человеческий облик.
– Рэн? – шепчу на ходу.
– Потом, – обрывает.
Он показывает три пальца – до следующего рывка. Мы скользим к северной галерее, где сёдзи заменены бамбуковыми ставнями.
Рэн приседает, достает из рукава стальной штифт, щелчок – и шпингалет сдается.
Он отдает вазу и пропускает меня. Я втягиваюсь в темную комнату, пахнет лаком и старыми чернилами.
– Третья полка слева, – шепчет почти беззвучно. – Нижний ярус. Лакированный ларец с инкрустацией перламутром. Видишь?
– Вижу, – двигаюсь в указанном направлении. Считаю шаги – двенадцать.
Приседаю перед полкой. Ларец на месте, черный лак блестит даже в темноте. Перламутр мерцает как чешуя рыбы. Открываю осторожно.
Внутри – то, за чем пришли. Меняю.
Возвращаемся через то же окно.
Сердце у меня быстрее барабанов.
Рэн ловит меня за талию, ставит на татами. Все так же молча.
Одевает в обратном порядке. Оборачивает кимоно, расправляет полы, затягивает пояс.
Его пальцы ловко идут по моим плечам, сходят к лопаткам, поправляют шов.
Затягивает бережными касаниями нижний пояс, потом накручивает оби, виток за витком, как бинтует рану.
Чувствую приятное тепло от его горячих пальцев даже через все слои шелка. Он ускоряется, счет времени давит, на дает мне насладиться этой близостью.
Волосы. Быстро скручивает их в привычный валик, закрепляет. Шпильки возвращаются на места – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Считает вместе со мной, беззвучно шевеля губами. Последняя шпилька – с жемчужными подвесками – звенит едва слышно, как далекий колокольчик.
– Семь минут от начала, – шепчет он в ухо. – Выходите. Лицо спокойнее.
Киваю. Проверяю себя в маленьком зеркале – все на месте, идеальная таю. Только глаза выдают: слишком яркие, слишком живые.
Выхожу. Служанка ждет снаружи терпеливо, будто прошло мгновение, а не семь минут. Кланяюсь ей в благодарность. Возвращаемся в зал.
На сцене ад глотает героя. Красные ткани взметаются, как языки пламени. В зале пахнет ладаном и пеплом.
Я сижу прямо. Считаю во второй раз: удары барабана, дыхания рядом, шаги патруля во дворе.
Где-то в руках Рэна лежит чья-то память в белой глазури с трещинами.
А у меня на губах – вкус ночного ветра, и под кожей – память его пальцев.
Интересно, заметил ли он, что каждый раз, когда касается меня, я считаю секунды до момента, когда прикосновение закончится?
Или когда оно повторится?
На сцене заканчивается второй акт.
В моей игре – тоже.
Но финал еще не написан.
Поздноцветущая вишня
Поздноцветущая вишня
Яэ-дзакура (яп. 八重桜) – поздноцветущая вишня с множеством лепестков
Утро расползается влажным туманом от озера.
Все разъезжаются одновременно – паланкины для знати, повозки для менее родовитых, рикши для тех, кто победнее.
Выстроились как колонна муравьев, несущих крошки после пира.
У главных ворот стоит сам Ямада. Толстый, довольный, прощается с каждым гостем персонально.
Рядом охранница Омацу – крупная женщина с широкими плечами и руками. Сегодня ее задача обыскивать всех отъезжающих женщин.
Проверяет рукава кимоно, залезает в пазухи, шарит в высоких прическах.
Ямада не дурак – знает, что в таком собрании воровство неизбежно.
Иду. Медленно. Ваза между ног, настоящий «Утренний иней», не копия. Холодная керамика трет внутреннюю сторону бедер.
Когда там была копия – легче было. Сегодня настоящая – тяжелее. Или от страха кажется? Каждый шаг считаю.
И проклятия Рэну тоже считаю.
Сто двадцать три – за то, что придумал.
Сто двадцать четыре – за то, что убедил.
Сто двадцать пять – за то, что все получилось.
Числа помогают. В детстве, когда госпожа Мурасаки била за разбитую чашку, я тоже считала. Это делало боль не моей.
В голове мелькает: кем была, кем стала?
Шлюхой была – честно. Тело за деньги, все понятно.
Обманщицей стала – играю мертвую. Это хуже?
А теперь воровка. Краду чужие святыни. Это еще хуже? Или лучше – потому что для кого-то, не для себя?
Сделаю ли ещё что-то хуже этого?
Вспомнилось вдруг – как тащила настоящую Нану к колодцу.
Мертвое тело, как мешок с рисом, только тяжелее.
Нет. Не думать. Сейчас не время.
Держу зонтик на плече, солнце бьет в глаза, хоть еще раннее.
Смотрю на очередь. Охранница лапает «Пьяную луну». Та хихикает: «Ой, щекотно! Ниже можно, выше можно, но там я визжу!»
Рэн в стороне. Его уже проверили или будут?
Представляю внезапно – заставили раздеться. Снять хакама, кимоно. Он сложит все вещи аккуратно на скамью.
Встанет голый. Длинные ноги – конечно длинные, соразмерные росту. Узкие бедра. Плоский живот. То, что между ног...О нет! О чем думаю?
Но мысль липнет: полностью обнаженный будет стоять с тем же спокойствием – как в полном облачении самурая. Нагота его не смутит. Ничто его не смущает.
Под раскидистым кедром – группа офицеров. Курят европейские сигареты с золотыми фильтрами, вдыхают глубоко, смеются над чьей-то шуткой.
Среди них принц Ясухито, чуть в стороне, чуть выше всех по статусу. Смотрит в мою сторону. Долго. Потом кивает своей служанке – молоденькой девушке в скромном кимоно.
Та срывается с места, семенит ко мне. Кланяется так низко, что лоб касается утренней росы на траве:
– Его высочество соизволит просить... то есть желает... удостоите беседой!
Считаю в уме расстояние до принца. Двести шагов, может, двести пятьдесят. С вазой между ног, мелкими шагами – это пять минут ходьбы туда и обратно. Вечность. А очередь движется быстро.
– Передайте его высочеству мою глубочайшую благодарность и извинения, – говорю с правильной долей почтения и сожаления. – Но я тороплюсь. Моя госпожа Мори-сама ждет моего возвращения. Не могу заставить ее беспокоиться.
Служанка бледнеет под белилами. Отказать принцу императорской крови? Это… это немыслимо. Это оскорбление.
Но я уже иду дальше, мелкими выверенными шагами таю. Ваза чуть смещается, приходится незаметно сжимать бедра сильнее.
Принц смотрит вслед. Ему отказывают редко. Может, никогда. Мужчины запоминают тех, кто отказывает.
Очередь ближе. Охранница Омацу тискает «Весенний персик». Та повизгивает: «Ай, вы мне всю прическу испортите!»
Я – четвертая. Три женщины передо мной. Ваза становится тяжелой как камень. Только камень не стоит жизни.
Ноги устали держать. Внутренняя сторона бедер горит.
Ямада стоит, улыбается. Довольный как кот.
Хвастался коллекцией перед мужчинами. Про каждую вазу рассказывал как про любовницу: где взял, когда, почем. Про «Утренний иней» особенно смаковал: «Самурай разорился. Пришел на коленях. Плакал когда отдавал! Мужчина! Воин! А плакал как дитя. Я дал треть настоящей цены. Щедро для банкрота, не находите?»
Сволочь жирная. Наслаждался унижением человека.
– Следующая! – рявкает Омацу.
Моя очередь. Охранница подходит. Пахнет от нее потом и рисовым уксусом. Руки шарят по плечам. Проверяет рукава – выворачивает. Щупает оби – нет ли за поясом чего.
Опускается ниже.
Все. Сейчас найдет.
Задирает подол кимоно. Проверяет таби – пусто. Щупает икры через нагадзюбан. Поднимается к коленям...
– Достаточно, Омацу, – вдруг говорит Ямада.
Голос негромкий, но властный.
– Нана-сама – гостья высшего класса. Не оскорбляйте.
Охранница недовольно буркает, но отступает. Руки убирает. Медленно. Нехотя.
– Благодарю за радушное гостеприимство, Ямада-сама, – кланяюсь минимально, как положено таю высокого ранга. – Ваш дом – образец изысканного вкуса.
– Надеюсь увидеть вас снова в скором времени, – улыбается он масляно. – Может, в следующий раз устрою показ коллекции и для прекрасных дам. Красота должна любоваться красотой.
Если заметит пропажу к вечеру – следующего раза точно не будет.
Будет погоня. Скандал. Может, даже казнь.
Прохожу мимо. Ноги как чужие. Ватные. Непослушные. До повозки двадцать шагов. Девятнадцать. Восемнадцать.
Рэн у дверцы. Открывает, подает руку.
Забираюсь внутрь. Сажусь. Ваза упирается в бедра. Больно, но терпимо.
– В путь, – говорит Рэн вознице.
Повозка трогается. Колеса скрипят. Ворота ползут мимо. Стража салютует. Один зевает, прикрывая рот. Обычное утро.
Выезжаем.
Только тогда выдыхаю. Долгий, дрожащий выдох. Считаю – восемьдесят семь секунд задержки.
Рэн садится напротив, закрывая занавески. Смотрит вопросительно.
Киваю – все в порядке.
Он протягивает обе руки. Я поднимаю подол кимоно – слой за слоем. Он просовывает руки под ткань. Аккуратно, стараясь не касаться кожи больше необходимого, извлекает вазу из ее временного укрытия.
“Утренний иней” появляется на свет – блестит в полосках утреннего света, пробивающихся сквозь щели занавесок.
Белая глазурь испещрена тонкой сетью трещин. Как молнии по зимнему небу. Каждая трещинка – след времени.
– Огуро будет счастлив, когда вы преподнесёте ее – говорит тихо.
– Ты сам отдашь, – говорю твердо. – Твой долг передо мной – твой выбор. Ваза твоя.
Он замирает. Потом медленная улыбка трогает уголок губ.
Прячет вазу в лакированную коробку. Бережно, как живую.
За окном мелькают поля. Крестьяне сажают рис. Стоят по колено в мутной воде, спины согнуты. Честная работа. Не то что наша – воровство, ложь, игры.
Но ваза едет к тому, кто ее помнит.
Даже если дорога к памяти – через кражу.
Даже если память принадлежит Огуро.
Полдень наступил незаметно – солнце прямо над головой, тени сжались в крошечные лужицы под камнями.
Душно – каждый вдох требует усилия.
Расстегиваю верхнюю застежку кимоно – маленькую перламутровую пуговицу, которую О-Цуру пришивала три раза, пока не села ровно. Еще одну.
Воздух проникает к ключицам – горячий как дыхание лихорадящего, но все же воздух, все же движение.
Рэн сидит напротив. Смотрит – но не туда, где открылась кожа между воротниками. На лицо смотрит.
– Через час будет поворот, – говорит внезапно. – Если спуститься по тропе, там сакура. Еще цветет.
– Сейчас? Поздно же. Май заканчивается.
– Эта особенная. Растет в тени, у ледяного ручья. Горный холод держит цветение. Хотите посмотреть?
Хочу ли? В Токио сакура была везде. Лепестки залетали в чайный дом, кружились как розовый снег. О-Цуру ставила ветки в вазы – для красоты, для гостей.
Но полюбоваться? Остановиться и просто смотреть? Времени не было. Подготовка, репетиции, прием гостей. Считала минуты до выступлений, не лепестки на ветках.
– Хочу, – говорю. – Покажи.
Он кивает. Закрывает глаза. Откидывается на спинку.
Час проходит – я считаю удары сердца, скрип колес, птичьи крики за окном. Ровно через час открывает глаза:
– Здесь.
Стучит в стенку кабины. Извозчик останавливает. Спрыгивает, помогает выйти:
– Долго изволите?
– Час, – говорит Рэн. – Жди.
Тропинка узкая. Камни скользкие от мха. Иду осторожно – гэта не для горных троп. Он впереди, раздвигает ветки. Внизу шумит вода.
– Тут ёкаи водятся, – говорю. – Горные духи. Могут заманить, увести.
Пожимает плечами:
– Я страшнее любого ёкая.
Верю. Ёкаи хотя бы страстны в своей жестокости.
Спускаемся минут пятнадцать. Шум воды громче. Холодный воздух волнами поднимается от ручья – благословение после духоты дороги.
И вдруг – розовое облако.
Сакура. Огромная, старая. Ствол в три обхвата.
Ветви низко, почти касаются воды. И вся в цвету.
Розовые грозди толще, чем в столице. Лепестки крупные, с темными прожилками.
– Яэ-дзакура, – говорит Рэн. – Восьмислойная вишня. Поздний сорт.
Подхожу ближе. Лепестки падают плавно, как во сне. Беру один, что садится на рукав. Плотный, холодный от постоянной тени. Считаю слои правда, восемь.
И вдруг что-то сжимается в горле. Глаза щиплет. Зрение плывет. Слезы? Откуда?
Смотрю на это розовое чудо. На ручей, несущий лепестки. На свет, пробивающийся сквозь ветви. Красота такая, что больно.
В Токио видела красивых женщин, дорогие кимоно, искусные танцы. Но это другое.
Это... настоящее. Никто не платил дереву, чтобы цвело. Никто не заставлял. Само.
Потому что может. Потому что время пришло. Красивое даже если никто не увидит.
Слеза скатывается по щеке. Еще одна. Не вытираю – пусть.
– Почему плачете? – Рэн вдруг рядом. Близко. Смотрит не на сакуру – на меня. – Кто обидел?
Качаю головой. Пытаюсь объяснить:
– Никто. Это... когда слишком красиво. Когда эмоции не помещаются внутри. Они выливаются. Через глаза.
– Странно, – говорит тихо. – Плакать от красоты.
– Ты никогда не плакал от красоты?
– Никогда не плакал вообще. Даже в детстве.
Еще одна слеза. Теперь уже от жалости. К нему. К мальчику, который не плакал.
Он поднимает руку. Почти касается моей щеки. Замирает, почти тронув кожу.
– Вам идёт плакать, – говорит внезапно.
Странный комплимент. Но от него – дороже любых признаний богатых клиентов.
Сажусь на камень у воды. Снимаю гэта, таби. Опускаю ноги в ручей – ледяной! Кожа краснеет, горит от холода.
Он садится рядом. Не снимая обуви. И смотрит теперь не на воду. На меня. Украдкой, думает – не замечаю. Но я всегда замечаю взгляды. В борделе этому учишься быстро.
– Как нашёл это место?
– Ездил по делам Огуро. День был жарким, как сегодня. Спустился к холодному ручью, заметил цветущее дерево. Запомнил.
– Один?
– Всегда один.
– Расскажи что-нибудь, – прошу. – Про себя. Что угодно.
– Нечего рассказывать.
– У всех есть что. Детство. Первая любовь. Первое убийство.
Усмехается:
– Первое убийство помню. Четырнадцать лет. Мужчина пытался изнасиловать девочку в переулке. Я шел мимо. Он был пьян. Нож в его же руке. Повернул на себя. Вошел под ребра. Умер быстро.
– А девочка?
– Убежала. Даже не обернулась.
– Ты спас ее.
– Или просто убил человека. Кто знает, может он бы не стал. Отпустил.
Странная философия. Но понятная.
Лепесток падает ему на плечо. Не стряхивает. Сидит неподвижно, как статуя. Только живые глаза следят за водой, за игрой света.
– А первая любовь? – спрашиваю.
– Не было.
– Совсем?
– Совсем. Говорил же – не умею хотеть. Родился сломанным.
Сломанным. Странное слово для себя. Обычно говорят – особенный, другой. А он – сломанный.
– Может, не сломанным. Может, просто... ждущим.
– Чего?
– Не знаю. Того, что пробудит. Разбудит. Оживит.
Он смотрит прямо теперь.
– Вы думаете, такое возможно? – спрашивает.
– Не знаю, – честно отвечаю.
Лепесток падает мне на плечо. Он протягивает руку – снимает. Пальцы касаются шеи. Мурашки бегут вниз, к ключицам.
– Пора, – говорит. Но не двигается еще несколько секунд. Смотрит. – Извозчик ждет.
Встаю. Ноги не чувствую от холода. Покачиваюсь. Он подхватывает за локоть.
Надеваю таби, гэта. Мокрые следы на камнях высыхают мгновенно.
Поднимаемся обратно. Оборачиваюсь – сакура все так же роняет лепестки в воду. Розовые лодочки плывут по течению. Считаю – двенадцать, тринадцать, четырнадцать...
В повозке снова жарко. Но кожа помнит холод ручья. И тепло его пальцев на локте. Контраст как у той вазы – белая глазурь и черные трещины.
Еду, считая лепестки в памяти. Розовые, восьмислойные, падающие в ледяную воду.
И думаю – если человек, не способный желать, помнит красивые места и возвращается к ним...
Может, он не такой уж сломанный?
Или ломается как раз сейчас. Медленно. По одной трещине.
Как «Утренний иней» в коробке на его коленях.
– Спасибо, – говорю. – За сакуру. За... возможность поплакать от красоты.
– Спасибо вам, – отвечает неожиданно. – За слезы. Никогда не видел, чтобы плакали от счастья. Это... поучительно.
– Поучительно?
– Значит, есть чувства, которые больше тела. Больше боли или удовольствия. Просто... больше.
***
Первые капли дождя упали, когда мы въезжали в город.
Я отчётливо запомнила этот звук – крупные капли шлёпнулись о крышу повозки с удивительной тяжестью, словно кто-то бросил камни.
Затем, без всякого предупреждения, начался настоящий ливень.
Улицы очень быстро превратились в потоки мутной воды. Грязь летела из-под колёс. Совершенно не похоже на те весенние ливни, которые я видела в Киото.
Или я уже начинаю забывать, то что видела Мики?
Чайный дом встречает влажным запахом дождя.
Повозка останавливается у ворот. Не успеваю ступить на порог – госпожа Мори уже там.
Строгое серое кимоно, волосы собраны так туго, будто кожу на лбу натянули. Губы – тонкая линия, как алая черта на бумаге.
– Наконец-то! – вместо приветствия. – Три дня! Всего три дня до сёкай! Министр Сато! Понимаешь?! Министр!
Иду к дому. Она следом – почти наступает на пятки.
– Волосы как пыльная метла! Кожа серая! Круги под глазами! Эпиляция – сегодня же! Скраб – завтра утром! Травяной отвар пить каждые три часа, иначе лицо опухнет! Ногти подпилить, кутикулу убрать, пятки отполировать...
Слова сыплются как град. Считаю – двадцать три указания за минуту. Новый рекорд.
Внутри суета. Служанки стелют новые циновки, протирают лаковые столики, вносят свежие букеты – белые хризантемы, символ чистоты.
В гостиной обновляют ткани, тёмно-синий шёлк с золотыми журавлями. Дорого. Торжественно. Для министра.
– ...и не забудь про дыхательные упражнения! При сёкай главное – не дёргаться! Сидеть как статуя! Смотреть спокойно, не моргая часто! Мужчины ненавидят нервных женщин!
Захожу в свою комнату. Оборачиваюсь. Она на пороге, рот открыт для следующей порции наставлений. Задвигаю сёдзи – резко. Перегородка хлопает прямо перед её носом. Треск. Тишина.
За дверью пауза. Потом глухо:
– Невоспитанная девка.
Одна. Наконец.
Сажусь у окна. Дождь барабанит по крыше, стекает с карниза тонкими струйками. За стеной шумит бамбуковая роща.
Только приехала. Только видела сакуру, слышала тишину. А уже снова суета. Подготовка. Превращение.
Но выбора нет.
Следующие три дня – как подготовка к войне.
Утро первого дня: эпиляция. Горячий воск, резкая боль. Считаю: двадцать две полоски на ноги, восемь на руки. Кожа красная, воспалённая. Мажут маслом алоэ – жжёт ещё сильнее.
День первый, полдень: волосы. Моют три раза – рисовой водой, яичным желтком, отваром камелии. Сушат, расчёсывают – двести движений. Считаю каждое. Кончики подстригают – ровно, по линейке.
Потом укладывают в простую причёску – пока тренировочная.
День первый, вечер: скраб для лица. Рисовая мука, мёд, измельчённые абрикосовые косточки. Трут минут десять – кожа горит. Умывают холодной водой. Наносят маску из водорослей. Пахнет чем-то протухшим.
– Красота требует жертв, – бормочет О-Цуру, размазывая зелёную жижу по лицу.
