Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
Говорит о рыбе. Но смотрит на мое отражение в стекле.
Подходит. Вкладывает что-то мне в руку. Холодное. Сережка. Маленькая, с черным камнем. Оникс?
– Носи. Всегда. Министр любит подарки. Но не любит, когда его игрушки помечены другими.
– Я не игрушка.
Слова вырываются сами. Дерзкие. Глупые. Слова Мики.
Он улыбается.
Одеваюсь. Руки дрожат. Шпильки звенят. Не могу заколоть волосы – пальцы не слушаются. Он подходит сзади. Забирает шпильки. Сам собирает мои волосы. Движения точные, быстрые. Профессиональные? Кто учил его собирать женские прически?
– Все, – говорит. Подталкивает к двери. – Кадзу ждет.
Кадзу ждет. Молчаливый, как могила. Усаживает в рикшу. Бежит.
Считаю фонари. Сто. Двести. На триста первом сбиваюсь.
Тайна госпожи Мори
Тайна госпожи Мори
Утро приходит с О-Цуру и плохими новостями. Она входит тише обычного – считаю шаги: три до туалетного столика, два к окну. Обычно пять и четыре. Крадется.
– Госпожа, вы будете завтракать с госпожой Мори.
Не вопрос. Приказ, переданный через служанку.
Кто рассказал? Кадзу? Нет, он молчаливый, как рыба в аквариуме. Слухи? В городе, где все следят за всеми.
О-Цуру одевает меня в утреннее кимоно. Бледно-серое с журавлями. Траурное? Или просто скромное? Журавли летят в никуда – край кимоно обрезает их полет.
Зеленая комната та же. Но свет другой – утренний, честный. Видно все трещины на стенах. Их больше, чем тогда. Или я просто не замечала?
Госпожа Мори уже за столом. Перед ней – поднос с завтраком. Настоящий завтрак, не три огурца. Рис, мисо-суп, жареная рыба. Пахнет домом. Чьим домом?
– Садись, – говорит она. Дружелюбно. Слишком дружелюбно. Как кошка перед прыжком мурлычет громче.
Сажусь. Передо мной такой же поднос. Ем, поглядывая на госпожу Мори. Как она держит палочки – легко, будто продолжение пальцев. Подносит ко рту – губы едва раскрываются. Жует незаметно. Даже ест как таю – красиво, невесомо. Будто пища растворяется от одного прикосновения.
Копирую. Палочки дрожат – почти незаметно, но она видит. Улыбается. Шрам растягивается, становится шире. Как разлом в земле.
Допиваем чай. Она ставит чашку. Керамика о дерево – тихий стук. Как камешек в колодец. Там, где Нана...
– Закончила? – спрашивает она.
– Да, госпожа Мори.
И тут – превращение. Встает резко. Стол качается. Чашка падает – не разбивается, катится. Считаю обороты: три с половиной.
Отшатываюсь. Спина упирается в стену. Зеленый шелк холодный даже через кимоно.
– Так вот чего ты добивалась! – Голос меняется. Был бархат – стало разбитое стекло. – Водила своего любовника по нижним кварталам специально! Чтобы все видели! Чтобы слухи дошли до него!
До кого? Не понимаю. Молчу. Считаю пульс – сто двадцать. Сто тридцать.
– Все никак не можешь забыть Исидзу! – Она подходит ближе. Пахнет жасмином и яростью. – Думаешь, он примчится, как раньше? Будет ревновать? Драться за тебя?
Исидзу. Имя режет воздух. Важное имя. Опасное.
– Ты добилась своего, как всегда. Но когда Иси... – она запинается, будто имя обжигает язык, – когда господин Огуро приедет, он тебе устроит. Всем нам устроит! Ты думаешь только о своей похоти, а я должна...
Дверь открывается. О-Цуру. На лице – паника, плохо скрытая за маской вежливости.
– Простите, что прерываю. Господин Огуро прибыл.
Воздух из комнаты будто высосали. Госпожа Мори бледнеет. Потом краснеет. Потом снова бледнеет. Шрам становится лиловым.
– Уже? – шепчет она.
– Только что. Его паланкин во дворе.
Госпожа Мори смотрит на меня. В глазах – ненависть, страх и что-то еще. Зависть?
– И он хочет видеть вас, – добавляет О-Цуру. Пауза. Камень в колодец. – Обеих.
Обеих. Не Нану. Не госпожу Мори. Обеих.
Госпожа Мори поправляет кимоно. Трогает шрам – проверяет, на месте ли. Усмехается криво.
– Ну конечно. Его представления всегда требовали двух актрис. Помнишь? – спрашивает меня. – Или ты и это забыла в своем удобном беспамятстве?
Не помню. Как я могу помнить чужие представления?
Встаю. Ноги ватные. В животе – холод. Огуро Исидзу. Тот, кто платит за все. Тот, кто знает настоящую Нану. Тот, кто раскроет обман?
– Причешись, – бросает госпожа Мори. – Он не любит растрепанных женщин. А ты... – она оглядывает меня с ног до головы, – после вчерашней ночи именно такая.
Выходит. Я иду следом. О-Цуру семенит рядом, пытается поправить мои волосы на ходу. Шпильки звенят – дзинь-дзинь-дзинь. Как погребальные колокольчики.
В коридоре – запах дорогого табака. Мужской парфюм – сандал и что-то острое. Перец? Власть пахнет перцем?
Большая гостиная. Не была здесь раньше. Стены – темное дерево. На стенах – маски театра Но. Считаю: двенадцать. Все женские. Все с разными выражениями – гнев, печаль, безумие, страстью. Но глаза у всех одинаковые. Пустые.
У окна – мужчина.
Спиной к нам. Широкие плечи. Седые волосы, но по-молодому густые. Дорогое кимоно – черное с золотыми карпами. Карпы плывут вверх по спине. К голове.
Поворачивается.
Лицо... Я ожидала старика. Но ему может быть сорок. Может пятьдесят.
Красивый той красотой, которую дает власть. Резкие черты. Глаза – карие, но с золотыми искрами. Как у хищной птицы. Смотрит на меня.
Узнает?
В животе все сжимается в точку. Сейчас скажет: «Ты не Нана». Сейчас позовет стражу. Сейчас...
– Нана, – говорит он. Голос низкий, грудной. – Все такая же красивая. И все такая же глупая.
Не узнал. Или притворяется?
– Господин Огуро, – госпожа Мори кланяется. Низко. Лоб почти касается пола.
Я копирую. Но он останавливает меня жестом.
– Не надо. Ты никогда не умела кланяться искренне. Зачем начинать сейчас?
Выпрямляюсь. Он подходит. Близко. Пахнет деньгами – особый запах успешных мужчин. Смесь дорогого саке, хорошего табака и уверенности.
Касается моей щеки. Большой палец проводит по скуле. Там, где вчера целовал другой.
– Слышал, ты развлекаешься, – говорит тихо. Опасно тихо. – С кем-то из игорного дома Черного Феникса.
Черный Феникс. Название клуба? Клана? На его кимоно вчера был вышит феникс.
– Ревнуешь? – спрашиваю. Откуда эта дерзость? Мики бы молчала. Но я больше не только Мики.
Он смеется. Коротко. Как лает собака.
– Ревновать? Ты путаешь меня с мальчишкой, которым я был пять лет назад.
Пять лет назад. Нане было восемнадцать? А ему тридцать пять? Сорок?
– Но, – добавляет он, отходя к окну, – мне не нравится, когда мои инвестиции обесцениваются. А ты, дорогая, очень дорогая инвестиция. Которая должна принести прибыль в столице.
Инвестиция. Вещь. Товар.
– Поэтому, – он смотрит на госпожу Мори, – с сегодняшнего дня никаких визитов. Никаких клиентов. Диета, упражнения, подготовка. Через два дня вы едете в столицу. Обе.
– Обе? – госпожа Мори поднимает голову. – Но я думала...
– Ты будешь сопровождать её. Следить. Докладывать. Как раньше.
Раньше. Сколько раз они это проделывали?
– А твой любовник, – он снова смотрит на меня, – получит предупреждение. Первое и последнее. Если он умный, поймет.
Предупреждение. Что он сделает? Пошлет головорезов? Или что-то хуже?
– Помните – в столице вы представляете не себя. Вы представляете клан Огуро. Мою репутацию. Мою честь.
Идет к двери. В дверях оборачивается:
– И Нана. В столице будет Фудзивара Юкио. Помнишь его? Тот мальчик, который написал сотню стихов о твоей красоте. Теперь он советник министра. Будь с ним... добра. Он может быть полезен.
Не уходит. Поворачивается к госпоже Мори. В его движении – ленивая грация тигра.
– Почему она ходит одна? Где служанки? Охрана?
Госпожа Мори напрягается. Шрам на щеке темнеет – кровь приливает? Или отливает?
– Охрану соблазняет. Служанки не выдерживают, господин Огуро. Уходят через неделю. А потом распространяют слухи. О её... ночных визитах. О том, с кем встречается.
– И ты не можешь найти верных людей?
– Она отбилась от рук, – голос госпожи Мори становится жестче. Как лед на реке – тонкий, но режущий. – Вы слишком многое ей прощаете. Всегда прощали.
Огуро улыбается. Медленно. Как рассвет наступает – незаметно, потом вдруг светло.
– Как прощал тебе, – тихо говорит он. – Или ты забыла?
Госпожа Мори прикусывает язык. Буквально – вижу, как дергается челюсть. На губе выступает капля крови. Маленькая, как роса. Считаю секунды тишины – пять, десять, пятнадцать.
– Я найду тебе слугу, Нана, – говорит Огуро, снова глядя на меня. – Надежного человека. Который будет сопровождать тебя везде.
Шпиона. Он назначит шпиона. Но в его голосе – не угроза. Забота? Или другой вид контроля?
– Какую комнату прикажете подготовить? – спрашивает госпожа Мори. В голосе – надежда. Если он останется здесь, она сможет... что? Вернуть? Соблазнить? Убить?
– Я остановлюсь в гостинице «Золотой карп». Как обычно.
Обычно. Значит, бывал здесь часто. Но не остается в доме. Почему?
Идет к двери. Медленно. Считаю шаги – семь. На восьмом оборачивается. Смотрит на меня. Долго.
– Две ночи, Нана. Потом столица. Веди себя соответственно.
Уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.
Госпожа Мори стоит неподвижно. Считаю ее вдохи – десять, одиннадцать, двенадцать. На тринадцатом она поворачивается ко мне. Лицо искажено яростью.
– Он ушел из-за тебя! – шипит она. – Раньше оставался. Всегда оставался. Пока ты не начала ползать к нему, как кошка в течке!
Нана приходила к нему? Ночью? Тайно?
– Мы были... – она запинается. Не может подобрать слово? – Мы были всем друг для друга. До тебя.
Выходит. Хлопает дверью. Маски на стенах дрожат. Одна падает – женщина-демон. Разбивается. Считаю осколки – семь крупных, множество мелких.
Иду в комнату Наны. В свою комнату. Где граница?
Открываю шкаф. Кимоно висят как призраки прошлого. Каждое – история, которую не знаю. Синее с журавлями – кто дарил? Красное с пионами – для кого надевала?
Беру флакон духов. Нюхаю. Жасмин и что-то горькое. Миндаль? Яд пахнет миндалем, говорила госпожа Мурасаки. Следующий флакон – роза и мускус. Тяжелый, душный. Для особых ночей? Третий – свежий, морской. Но мы далеко от моря. Ностальгия?
В ящике – письма. Перевязаны лентой. Красной. Не развязываю – страшно. Что там? Признания в любви? Угрозы? Стихи того мальчика, который теперь советник?
Под письмами – веер. Черный, с золотой росписью. Дракон и феникс сплетаются. Или борются? На ребрах веера – царапины. Считаю – восемнадцать. Кто-то считал дни? Недели? Любовников?
В другом ящике – украшения. Жемчуг, нефрит, золото. Богатство, которое могло бы купить свободу. Но Нана не купила. Почему? Любила свою клетку? Или любила тюремщика?
Сажусь на пол. Вокруг – вещи Наны. Красивые, дорогие, бессмысленные для меня.
Кого любила Нана?
Огуро – властного, холодного, который смотрит на нее как на инвестицию?
Мужчину из игорного дома – страстного, опасного, целующего как в последний раз?
Или всех сразу? Может, Нана коллекционировала мужчин, как эти флаконы духов – каждый для своего настроения?
Но она знала, что делает. Водила любовника по нижним кварталам специально. Знала, что слухи дойдут. Знала, что Огуро приедет.
Расчет? Или отчаяние?
В зеркале туалетного столика – мое отражение. Или Наны? Где граница? Черты лица те же, что были у Мики. Но выражение другое.
В борделе была девочка, которая так вжилась в роль невинной девственницы, что забыла свое настоящее имя. Госпожа Мурасаки смеялась – дешевле держать одну сумасшедшую, чем каждый раз покупать новую девственницу.
Я вживаюсь в роль Наны? Или Нана прорастает во мне, как семя в земле?
Беру красную помаду. Крашу губы. Медленно, как учила О-Цуру. В зеркале – Нана Рэй. Первая таю города. Любовница опасных мужчин. Хранительница тайн.
Но в глазах – страх Мики.
Сколько еще дней до разоблачения?
Встаю. Надо готовиться к столице. Учить танцы. Повторять песни. Становиться той, кем никогда не была.
Но Огуро приехал. Значит, план Наны сработал.
Какой план?
И главное – чем он закончится?
В углу комнаты – тень. Или показалось? Оборачиваюсь – никого.
***
Танцую. "Опадающие лепестки" – руки трепещут, падают. Госпожа Танака считает вслух: "Пять-шесть-семь-восемь". На "девять" замолкает.
В дверях – Огуро.
Как давно стоит? Минуту? Час? В его неподвижности что-то пугающее. Как хищник перед прыжком – полная концентрация.
Кивает госпоже Танака. Едва заметно – подбородок опускается на сантиметр. Но она понимает. Испаряется. Не уходит – именно испаряется. Была – и нет. Только запах пудры.
Остаемся одни.
Тишина. Считаю удары сердца – пятнадцать, двадцать. На двадцать пятом он двигается.
– Не останавливайся, – говорит. – Продолжай танец.
Продолжаю. Но руки дрожат сильнее. Лепестки падают? Или это я падаю?
Он подходит. Медленно. Восемь шагов. Останавливается за спиной. Чувствую его дыхание на шее. Горячее. В борделе мужчины дышали часто, жадно. Это дыхание – размеренное. Контролируемое.
– «Опадающие лепестки». Помнишь премьеру? Театр Минамидза. Розовое кимоно. Настоящие лепестки сакуры в волосах. Один упал мне на колени. Хранил три года в коробочке из-под благовоний. Глупо? Для мужчины моего возраста – да. Но я был глуп из-за тебя.
Не помню. Как могу помнить? Но киваю. Что еще делать с чужими воспоминаниями?
Поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. В глазах – не злость. Что-то сложнее.
– А потом ты сожгла его. Вместе с моими письмами. Видел дым из окна. Черный, как твоя душа.
Берет мою руку. Левую. Подносит к губам. Но не целует – дышит на запястье. Горячо.
– Мой нефрит, – шепчет в кожу. – Холодный, прекрасный, проклятый нефрит. Знаешь, почему так называю?
Молчу.
– Нефрит холодный на ощупь. Всегда. Даже в огне остается холодным. Как ты. Сколько раз пытался растопить... – Целует запястье. Губы обжигают. – Проверял – бросал кусок в жаровню. Час держал. Достал – холодный. Как ты.
Отпускает руку. Отходит к окну. В профиль – как с гравюры. Благородный. Недоступный.
– Слышал про твоего нового... друга. Хозяин Черного Феникса. Молодой. Красивый. Опасный. Ты снова приносишь проблемы.
Он смеётся. Над собой? Но смех горький, как пережженный чай.
– Я покупаю редкие вазы династии Мин. Если ваза треснула, я не выбрасываю. Реставрирую золотом. Кинцуги – искусство подчеркивать изъяны. Ты моя треснувшая ваза, Нана. Красивее с каждой трещиной.
Жестоко. Но в голосе – нежность. Как такое возможно?
– Пять лет назад ты пришла ко мне ночью. Помнишь? Босиком по снегу. Села у моей постели. Молчала. Я тоже молчал. До рассвета. Потом ты ушла. И все изменилось.
Но я не знаю, что изменилось между Наной и господином Огуро.
Подходит. Пальцы под подбородком – поднимает лицо к свету. Изучает, как фальшивую купюру. Сейчас скажет: «Ты не Нана». Сердце колотится – сто двадцать, сто тридцать. Сбиваюсь со счета.
– Меняешься. Лицо то же. Но краски другие. Как будто художник тот же, но рука дрожит. Или умер и его ученик дописывает.
Сглатываю. Громко. Слышит?
– Завтра пришлю тебе слугу, – говорит он внезапно. Отпускает. Щека горит от его пальцев. – Хороший парень. Рэн. Молодой, но надежный. Из семьи, которая служит моему дому три поколения. И главное – ты не сможешь его соблазнить.
Страж. Или тюремщик? В красивой упаковке верного слуги.
– Почему не смогу? – спрашиваю, не подумав. Любопытство.
Огуро усмехается. Странная усмешка – как будто знает горькую шутку, которой не может поделиться.
– А ты попробуй. Будет забавно смотреть, как ты разобьешься о стену его безразличия. Как я разбивался о твою все эти годы.
– Просто не сможешь. Поверь.
– Но...
– Он будет сопровождать тебя везде. Никаких ночных визитов к Куроки. Хватит скандалов.
Куроки. Теперь у моего ночного гостя есть фамилия.
Подходит ближе. В глазах – предупреждение.
– В столице будь осторожна. Министр Сато не любит платить за удовольствия. Попытается тебя обмануть. Предложит покровительство, обещания, должности для твоих друзей. Все что угодно, кроме денег. Знай себе цену. Не продавайся за красивые слова.
– Ты же будешь там?
– На приеме – да. Но не смогу контролировать каждый твой шаг. Да и не хочу больше. Устал играть в няньку.
Наклоняется. Думаю – поцелует. Но он нюхает мои волосы. Долго. Как собака запоминает запах.
– Новые духи, – говорит. – Тяжелые. Взрослые. Больше не пахнешь вишневым цветом. Жаль.
Отстраняется. Идет к двери.
– Огуро-сама, – зову его. Сама не знаю зачем.
– Что?
– Этот Рэн. Почему уверен, что не соблазню?
В дверях замирает. Не оборачивается. Считаю его дыхание – пять вдохов. На шестом:
– Поверь. Рэн – единственный в Японии, кто точно устоит. Это делает его идеальным стражем.
– Стражем или тюремщиком?
– А есть разница? – он оборачивается на мгновение.
Уходит.
В зеркале – бледная девушка в репетиционном кимоно. Растрепанная. Испуганная.
Но на запястье – след от поцелуя. Горит, как клеймо.
Нана Рэй.
Кем еще она была?
И кем должна стать я, чтобы сыграть её до конца?
Нефритом?
Холодным камнем, который не плавится в огне?
Но я не камень. Я самозванка в чужой жизни.
Нана мертва в колодце.
А я жива в её шкуре.
И должна танцевать её танец до конца.
Даже если финал – падение в пропасть
Сборы.
Сборы.
Дом превратился в растревоженный улей. Служанки носятся туда-сюда, их кимоно мелькают в дверных проемах как тени птиц на рассвете.
О-Цуру раскладывает одежду на татами.
Считаю: двенадцать парадных кимоно – тяжелые, расшитые золотом хризантемы на алом фоне, журавли на черном, ирисы на фиолетовом.
Восемь повседневных – приглушенные тона, но шелк такой тонкий, что просвечивает.
Пять для путешествия – практичные, темные, но и в них вплетены серебряные нити.
Шелк шуршит как осенние листья под ногами. Или – мысль приходит внезапно, из той жизни – как крысы в стенах борделя, когда они грызли рисовую бумагу сёдзи.
Портниха сидит на коленях, ее спина изогнута в покорном полупоклоне. Булавки торчат из ее рта как странные металлические зубы. Подшивает подол моего дорожного кимоно – укорачивает на два пальца.
«В Токио так носят», – мычит она сквозь металл, и я думаю: откуда портнихе из Киото знать столичную моду? Но молчу.
Она уже трижды укололась – вижу, как вздрагивают ее пальцы. Капля крови падает на белый шелк подкладки. О-Цуру бросается оттирать пятно саке – уверяет, что это лучшее средство.
Ложь.
В борделе все знали: кровь выводят только холодной водой с солью.
Таби покупают дюжинами – белые носки. Всегда белые, непременно белые.
Вспоминаю слова госпожи Мурасаки: «Белые таби – последний оплот чистоты. Даже если все остальное в тебе грязное, ноги должны ступать в белом». Она говорила это, попивая сливовое вино из треснувшей чашки.
Десять дней пути до Токио – если повезет. Может затянуться на две недели, если сезон дождей начнется раньше и размоет горные дороги.
Остановки в придорожных трактирах, где будут косо смотреть на женщину в богатом кимоно. Потом – у друга господина Огуро. Какого друга? Такого же коллекционера разбитых ваз?
Госпожа Мори входит без стука – резко сдвигает сёдзи с таким звуком, будто рвет бумагу. Привычка хозяйки.
– В Токио свои ойран** (элитные продажные женщины в Токио. В Киото они носят название таю, есть различия в одежде и манере речи), – говорит она, и в ее голосе слышится странное удовлетворение. – Лучшие в стране. Они не обрадуются новой сопернице из провинции.
Провинция? Киото – древняя столица, город императоров и поэтов. Но для токийских красавиц с их новомодными манерами – всего лишь пыльная деревня.
– И не вздумай устраивать драки, как с теми юдзё* (общее название для продажный женщин) в квартале Симабара. – Госпожа Мори присаживается на край татами, ее кимоно шуршит как змеиная кожа. – До меня дошли слухи. Говорят, ты одной девке волосы вырвала – целый пучок, с корнями. Другой лицо расцарапала так, что шрамы остались. За что?
Молчу. Откуда мне знать? Но понимаю – Нана не ко всем была добра, как ко мне. В ту последнюю ночь.
– Токийские ойран – совсем другое дело. – Госпожа Мори наклоняется ближе, – У каждой есть покровители при дворе. Министры, которые пьют чай с императором. Генералы. Тронешь хоть волосок на их головах – все ополчатся против тебя. И господин Огуро не спасет.
Она садится напротив меня, скрещивает ноги под кимоно. Изучает мое лицо как ювелир изучает камень на предмет трещин. В ее глазах плещется подозрение – темное, вязкое.
– Ты что-то задумала. – Это не вопрос. – Вижу по глазам. Притаилась как кошка перед прыжком. Или как вор перед побегом? Думаешь сбежать в столице?
Молчу. Что ответить? Что я не Нана? Что настоящая Нана лежит на дне колодца, и черви объедают ее пальцы?
– Ты не знаешь господина Огуро по-настоящему. – Госпожа Мори берет с подноса сушеную хурму, откусывает крошечный кусочек. – Он добрый, когда все идет по его плану. Щедрый даже. Но стоит разочаровать его... – Она делает паузу, смакует эффект.
Киваю. Почему-то верю ей.
***
Вечер опускается на дом как тяжелое покрывало. За ужином госпожа Мори ест с преувеличенной медлительностью – считаю: двадцать четыре жевательных движения на каждый кусочек рыбы, тридцать – на рис.
Диета придворных дам? Или давняя привычка растягивать любое удовольствие, потому что их так мало в жизни?
Стук в дверь – негромкий, деликатный. Три удара с равными промежутками, как удары сердца.
– Войдите, – говорит госпожа Мори, не поднимая глаз от чашки с супом.
Входит. И я забываю как дышать, воздух застревает в горле как рыбная кость.
Красивый.
Не похож на Куроки – тот был темный, опасный, притягивающий как ночной омут, в который хочется броситься, зная, что утонешь.
Этот совсем другой.
Лицо... В борделе был постоянный клиент, художник по имени Хидэо. Расписывал храмы, рисовал небожителей и бодхисаттв. У них были такие лица – тонкие, одухотворенные, словно выточенные из слоновой кости. У него именно такое.
Под простым серым кимоно угадывается тело воина, мышцы перекатываются под тканью, когда он кланяется.
Талия узкая, почти женская, но плечи широкие, сильные.
Руки. Почему я не могу отвести взгляд от его рук?
Пальцы длинные, изящные – руки музыканта, того, кто играет на кото. Или каллиграфа, выводящего иероглифы с медитативной точностью.
Но на правой ладони шрам, пересекающий линию жизни. Старый шрам, побелевший от времени. От меча? От ножа? Сам порезался или защищался?
Он кланяется низко, но в поклоне чувствуется достоинство, не подобострастие.
– Рэн, к вашим услугам, госпожа. – Голос неожиданно низкий для такого тонкого лица. В нем слышится надлом – как в голосе подростка, который не успел обрести мужской голос. – Господин Огуро приказал сопровождать вас везде.
– Везде? – спрашиваю, и сама удивляюсь собственной дерзости. Это Нана говорит моими губами? Или это я становлюсь Наной? – Надеюсь, спать в одной постели не придется? Или господин Огуро и это предусмотрел?
Госпожа Мори давится чаем – закашливается, прикрывая рот рукавом. На белом шелке расплываются пятна. Рэн не меняется в лице, только левая бровь едва заметно дергается, и в уголке губ появляется тень улыбки.
– Буду охранять дверь вашей комнаты. Снаружи, разумеется. – Пауза, растянутая как шелковая нить. – Если только госпожа не имеет склонности умирать во сне. Тогда придется зайти.
Последние слова окрашены легкой иронией.
Разглядываю его откровенно, как покупатель разглядывает товар. Красивый. Совсем иначе, чем Куроки. Если тот был воплощением ночи, то этот – рассвет, первые лучи солнца на горных вершинах.
В борделе я видела только уродливых мужчин – с гнилыми зубами, с брюхами, нависающими над поясом. Или красивых, но гнилых изнутри, их красота была как лакировка на гнилом дереве.
Здесь, в доме Огуро, все красивые. Даже служанки, даже садовник. Богатство покупает красоту, расставляет по углам как вазы.
– Завтра выезжаем на рассвете, – продолжает Рэн ровным тоном. – Я составил маршрут с учетом погоды и состояния дорог. Первая остановка – деревня Яманака. Там есть приличный трактир, «Сосна и журавль». Чистые комнаты, отдельная купальня. Госпожа будет довольна.
Говорит со мной, но взгляд скользит мимо – смотрит на свиток на стене за моим плечом. Почему не смотрит в глаза? Стесняется? Боится? Или ему приказано не встречаться со мной взглядом?
– Можете идти, – бросает госпожа Мори. Резко, почти грубо. Не нравится, что внимание не на ней.
Рэн кланяется снова. Разворачивается. Уходит бесшумно – ни одна половица не скрипнет под его ногами. Как кошка. Или как убийца, привыкший подкрадываться к жертвам.
– Красивый мальчик, – говорит госпожа Мори, не отрывая взгляда от закрытой двери. В голосе странная тоска. – Очень красивый. Жаль, что... – Она обрывает себя, качает головой. – Впрочем, это неважно. Тебе незачем знать.
Что жаль? Что он неприкосновенный? Что служит Огуро и недоступен для других? Что не может любить женщин? Или не может любить вообще?
Вспоминаю слова Огуро в зале: «Ты не сможешь его соблазнить. Даже не пытайся». Почему? Что с ним не так?
За окном всходит луна – половинка, как разрезанная пополам рисовая лепешка. Через десять дней будет полной. Я буду смотреть на нее из окна токийского дома, в чужом городе, под чужим именем, окруженная чужими людьми.
Если доживу до полнолуния.
Но другого пути нет. Только вперед – по пыльной дороге в столицу. К неизбежному разоблачению.
Или – мелькает безумная надежда – к новой жизни? К возможности стать Наной по-настоящему, не маской, а плотью и кровью?
На подносе остался недоеденный рис. Считаю зернышки – четырнадцать. Несчастливое число. Число смерти.
Беру палочками одно зернышко. Кладу в рот. Разжевываю медленно – двадцать четыре раза, как госпожа Мори.
Тринадцать зерен на подносе.
Лучше?
Или все равно плохо? В этом доме все числа несчастливые. Все дороги ведут в пропасть.
Но я иду. Завтра на рассвете. С красивым мальчиком, который не смотрит мне в глаза.
***
Гром. Просыпаюсь – сердце застряло в горле.
Молния разрезает комнату пополам. На мгновение вижу все: лакированный поднос на полу, забытый веер, тень от ширмы похожая на чудовище с тремя головами.
Белый свет выхватывает детали и тут же прячет обратно во тьму.
Считаю промежутки между вспышкой и громом – один, два, три. Мать учила: так можно узнать, как далеко гроза. Снова гром. Ближе. Прямо над черепичной крышей, которая дрожит как спина испуганной кошки.
В детстве мать говорила, прижимая меня к себе во время грозы: «Боги гневаются на грешников».
На кого именно?
На семилетнюю девочку, которая украла рисовую лепешку с алтаря, потому что три дня ничего не ела?
На женщину, которая продала единственную дочь в бордель за мешок риса и две меры ячменя?
Или на самозванку, которая спит в чужой постели, носит чужое имя, живет чужой жизнью?
Дождь бьет в бумажные окна сёдзи – яростно, настойчиво. Как камни. Как те камни, которыми забросали колодец с Наной.
Встаю. Ноги подкашиваются – ватные, непослушные. В детстве всегда так было. Первый раскат грома – и ноги переставали держать.
Госпожа Мурасаки смеялась своим скрипучим смехом: «Даже небо пугает? Грома боишься больше, чем пьяного матроса с мечом? Чего ты тогда стоишь в этой жизни – сломанной монеты?»
Выхожу в коридор. Темнота густая, почти осязаемая. Только молнии вспыхивают, превращая привычный мир в театр теней – раз, вспышка, вижу вазу в нише.
Два – свиток с каллиграфией на стене.
На третьей молнии замечаю – у стены, там где коридор поворачивает, встроенный шкаф для постельных принадлежностей. Дверца приоткрыта на ширину ладони. Внутри, среди свернутых футонов – Рэн. Сидит в позе медитации, спина идеально прямая.
Спит? Или притворяется спящим, чтобы не смущать меня своим бдением?
– Рэн, – зову тихо, но в ночной тишине между раскатами грома мой голос звучит неприлично громко.
Глаза открываются мгновенно – без той заторможенности, что бывает при пробуждении. Не спал. Ждал. Сидел в темноте шкафа и ждал, когда я позову. Или ждал беды?
– Госпожа? – В его голосе вежливый вопрос и скрытое беспокойство.
– Позови О-Цуру. Или... – Почему я медлю? – Или зайди сам. Мне страшно.
Последние слова вырываются против воли. Таю не должна признаваться в страхе.
– Я охранник, не служанка. – Его голос ровный, без эмоций. – Мне приказано охранять вас и не отлучаться от двери.
Гром обрушивается внезапно. Громче, ближе. Будто само небо раскололось пополам. Зажимаю уши ладонями – бесполезно.
Ноги окончательно отказывают – падаю на колени прямо в коридоре. Как тогда, в борделе, когда гроза застала меня во внутреннем дворе. Лежала ничком в грязи, вжавшись в землю, считала молнии как удары плетью. Двадцать три. На двадцать четвертой потеряла сознание.
– Если не зайдешь, выпрыгну в окно. – Слова срываются с губ сами. Это говорю я? Или дух Наны вселился в меня вместе с ее лицом? Откуда эта наглость, эта способность шантажировать?
– В такую погоду? – удивляется, но медленно поднимается. – Может дождетесь утра? Искать вас в дождь впотьмах не хочется.
В темноте он кажется выше, чем днем. Или это страх искажает пропорции?
В комнате сажусь на кровать поджав ноги. Обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться – вперед-назад, вперед-назад.
Механическое, бессмысленное движение. Как та сумасшедшая девочка в борделе – Мэй, кажется. Или Юми? После особенно жестокого клиента она перестала говорить. Только сидела в углу и раскачивалась. Раскачивалась три дня. На четвертый повесилась на собственном оби – длинном поясе от кимоно.
Плачу. Слезы текут сами – горячие, соленые, обжигающие щеки. Настоящие слезы. Первый раз плачу после колодца. После того, как увидела мертвую Нану на дне. После собственной смерти и непрошеного воскрешения в чужом теле.
Рэн садится у стены, выбрав место откуда видна и дверь, и окно. Спина прямая как бамбуковая трость. Поза воина в дозоре. Или статуи храмового стража.
Молчит.
Не пытается утешить банальными фразами. Не спрашивает, что случилось. Просто присутствует в комнате – как предмет мебели, как тень, как молчаливое напоминание, что я не одна в этой грозовой ночи.
Дождь барабанит по крыше – тысячи маленьких кулачков колотят по черепице. Пытаюсь считать капли – старый способ успокоиться. Бесполезно. Их слишком много.
Молния. Гром. Но уже дальше – гроза уходит на восток, к морю. Боги устали гневаться на грешницу в доме Огуро?
– Утром не поедем, – говорит Рэн внезапно. Его голос в тишине звучит неожиданно – тихий, с той особой хрипотцой. – Дороги размоет после такого ливня. Придется ждать, пока просохнут. Лошади тоже не спали – гром пугает животных не меньше людей. Устали. Нервничают. Выедем после полудня, если дождь прекратится.
– Лошади тоже боятся грозы? – Странный вопрос, но мне нужно слышать его голос. Любой человеческий голос в этой ночи.
– Все живое боится чего-то. – Он смотрит в окно, где молнии все реже разрезают темноту.—Лошади – грома. Мыши – котов. Таю – разоблачения. – Пауза. – Простите, последнее вырвалось.
Ложусь на кровать, утыкаюсь мокрым от слез лицом в подушку. Пахнет лавандой – О-Цуру кладет саше с сушеными цветами в постельное белье. Говорит, помогает заснуть, отгоняет дурные сны. Не помогает. Сны приходят все равно – о колодцах, о мертвых девушках, о чужих лицах в зеркале.
