Текст книги "Любимая таю императора (СИ)"
Автор книги: Вера Ривер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
Доделываю узел на оби. Криво опять. Плевать.
– Мне жаль.
– Не надо. Мне не больно. Наоборот – проще. Видите, как легко я служу охраной женщине, которая раздевается передо мной? Другой бы давно...
– Давно что?
– Неважно. Идемте. О-Цуру будет волноваться.
Идем обратно. Бамбук шелестит. Считаю шаги – сто двадцать до поворота, еще двести до дома.
– Рэн?
– Да?
– Если я действительно не Нана, что ты сделаешь?
– Ничего. Буду охранять ту, кого мне приказано охранять. Под любым именем.
– А если Огуро узнает?
– Тогда решать ему. Казнить самозванку или продолжать игру. Богатые люди любят сложные игры.
Идем дальше. Молча. В голове – мысли.
Я прикоснулась к нему. Первый раз за эти дни прикоснулась по-настоящему. И почувствовала... ничего. Пустоту. Как он сказал.
Но еще почувствовала свободу. Рядом с ним можно быть собой. Голой, одетой, Наной, Мики – все равно. Он не хочет. Не оценивает. Просто охраняет.
Идеальный страж для фальшивой куртизанки.
Или идеальная пара – два человека, неспособных быть теми, кем кажутся.
Рэн провожает до комнаты.
– Спасибо, – говорю.
– За что?
– За честность. За то, что не притворяешься.
– Я не умею притворяться. В отличие от вас. Кем бы вы ни были.
Уходит.
Стучится слуга. Кланяется:
– Господин Такэда просит вас на вечерний чай и игру в го. В павильоне хризантем.
Хризантемы весной? Нонсенс. Но в этом доме все возможно.
– Передай, что приду.
Стою. В зеркале – женщина в дорожном кимоно. Влажные волосы. Румянец от горячей воды.
Нана? Мики? Или третья, которой еще нет имени?
Разницы нет, сказал Рэн.
Может, он прав.
О-Цуру расчесывает волосы. Гребень застревает – волосы короче, чем должны быть.
– Вы… ведь снова стригли? – в голосе тревога.
– Немного.
Она вздыхает с облегчением:
– Слава богам, не как в прошлый раз. Тогда пришлось заказывать три новых парика из Эдо. Господин Огуро был в ярости. Сказал – если еще раз обрежете все под корень, сам докупит волосы и пришьет к вашей голове.
Под корень? Что творила настоящая Нана? Приступы? Безумие?
Молчу. В зеркале – чужое лицо с моими глазами. Или мое лицо с чужими?
Павильон хризантем – восьмиугольная беседка над прудом. Такэда уже ждет. Перед ним – доска для го. Черные и белые камни в деревянных чашках.
– Сыграем? – предлагает, жестом приглашая сесть.
– Если я выиграю, расскажете про Нану Рэй. Настоящую правду.
Он улыбается. В глазах – искорки интереса.
– Согласен, госпожа самозванка. Но если выиграю я – вы расскажете о себе. Мне всегда интересны фантазии Наны. Особенно такие... проработанные.
Играем молча.
Он хорош – окружает мои группы, отрезает пути. Но в борделе старый клиент учил меня го. Плата – час стратегии вместо часа в постели. Говорил: «Го – это война без крови. Побеждает тот, кто думает на десять ходов вперед».
Думаю на одиннадцать.
Последний камень. Считаем территорию. У меня на три пункта больше.
Такэда откидывается назад. В глазах – уважение.
– Вы выиграли. Но... – он наливает чай, медленно, растягивая момент. – Я не могу рассказать всю правду. Это разобьет сердце Наны. Не ожидал, что мне будет не все равно. Десять лет – долгий срок. Привязываешься даже к выдумке.
– Я не Нана.
– Да-да, вы самозванка. И сначала ваша история. Даже победителям нужно платить за информацию.
Выбираю имя наугад:
– Юми. Меня зовут Юми.
– Из какого борделя?
– «Ивовая ветка» в Нагое.
Ложь на лжи. Но он кивает, будто верит.
– Как попали туда?
Вот это уже правда:
– Мать продала. Проснулась утром – ее нет. В доме чужие люди. Сказали – купили, теперь принадлежу им. Отвезли в бордель. Была служанкой. Потом сбежала. Но попала в бордель, ещё хуже.
Вспоминаю то утро. Холодный пол. Пустота в животе – не от голода, от предательства. Мать даже не попращалась. Помню мужчину с татуировкой – змея, уходящая под рукав. Увидела случайно, когда он поправлял кимоно.
– И стали Наной?
– Она умерла. Я взяла ее место. Теперь не понимаю, кто я.
Такэда смотрит долго. Проницательно.
– Знаете, что забавно? Ваша выдуманная история почти повторяет настоящую историю Наны.
Сердце замирает.
– Мои люди искали её везде. Нашли в борделе «Утренняя звезда» в провинции Мино. Захолустье. Двенадцать лет, тощая, избитая. Служанка – таскала воду, мыла полы, получала пинки. Но глаза... в глазах был огонь. И талант. Боги, какой талант! Танцевала в сарае для кур. Подсмотрела движения у бродячих актеров.
Наливает еще чаю. Рука чуть дрожит – воспоминания.
– Какой она была?
– Выдумщица. Фантазерка. Каждый день – новая история о себе. То она дочь разорившегося самурая. То внучка китайского торговца. То найденыш из храма. Не знала, кто она на самом деле. Может, и не хотела знать.
– Зачем вы ее... меня... зачем готовили для Огуро?
Он замечает оговорку. Улыбается.
– Ты моя инвестиция, дорогая. Я искал тебя.
– Меня? Зачем?
– Чтобы продать историю, я очень люблю истории. Твоя, Нана, очень любопытная. И я жду развязки. Финал должен быть поистине великолепным.
– Спасибо, – говорю сдавленно.
Не понимаю о чем он. Искал именно Нану. Продал историю.
Он улыбается загадочно.
– В конце концов, я тоже могу играть в твои игры, дорогая.
Ухожу. В голове хаос.
В комнате Рэн ждет.
– Как игра?
– Я выиграла. Но не уверена, что хотела выигрывать.
Он кивает. Понимает? Или просто вежлив?
Ложусь не раздеваясь. Считаю трещины на потолке.
Одна.
Две.
Три.
На четвертой засыпаю
Токио
Токио
Столица разворачивается за окном как свиток с картинками. Слишком ярко, слишком многолюдно.
Стараюсь не глазеть, но глаза предают.
Нана выросла в роскоши, для нее это должно быть обыденно. Но я, Мики из грязного борделя, никогда не видела таких широких улиц.
В Киото улочки узкие, дома жмутся друг к другу как нищие у храма. Здесь – простор, воздух, небо не зажато между крышами.
Считаю фонари вдоль главной улицы – железные, новые, европейского образца. Тридцать два до поворота. Ночью, наверное, светло как днем.
Торговые ряды тянутся бесконечно. Лавка тканей – шелка развешаны как флаги, алые, золотые, цвета индиго.
Следующая – посудная, фарфор из Арита выставлен пирамидами.
Дальше – книжная, свитки и новомодные печатные книги громоздятся до потолка.
В детстве мать водила меня на рынок в деревне – пять лавчонок, торговали рисом, редькой, соевым соусом. Думала, это и есть торговля. Здесь – целые улицы магазинов, и это только начало.
Рэн сидит напротив, глаза полуприкрыты – не спит, просто отстранился от суеты. За десять дней пути я выучила его лица: это – «скучающее безразличие».
Солнечный луч пробивается через бамбуковую штору, золотит его ресницы.
Красивый.
Бесполезно красивый. Как декоративный меч, который не режет.
Левая рука лежит на колене, пальцы чуть подрагивают – отбивает ритм? Или просто нервный тик от долгой неподвижности?
О-Цуру прилипла к окну как ребенок – глаза блестят, рот приоткрыт. За десять дней узнала: она из деревни под Нара, в столице никогда не была.
– Госпожа, смотрите! – тычет пальцем. – Рикши в ливреях! У каждого дома свой цвет!
Действительно – возле богатых домов стоят рикши. Синие ливреи, красные, полосатые черно-белые. В Киото рикши носили любые обноски. Здесь – униформа, как у солдат.
– О-Цуру, – Рэн открывает один глаз, – сядьте прямо. Вы не крестьянка на празднике.
Она обижается, надувает щеки, но садится чинно. Минуту. Потом опять липнет к окну.
– Театр Кабуки! Настоящий! С афишами!
Смотрю. Здание огромное – три этажа, черепичная крыша изогнута как спина дракона. Афиши на всю стену – актер в гриме демона, иероглифы крупнее моей головы. «Месть сорока семи ронинов».
Женщины в кимоно с современными зонтиками от солнца – бумажные, но с железными спицами.
Мужчины в европейских котелках и традиционных хакама – дикая смесь. Запад проникает в Восток через одежду.
Вдоль улицы – чайные дома. Двухэтажные, с верандами. На верандах – гейши с белыми лицами, красные губы как раны. Машут веерами медленно, завлекающе. Одна смотрит прямо на наш паланкин – узнала герб Огуро? Или просто оценивает конкуренцию?
Рев. Механический. Поворачиваю голову – чудовище катится по улице. Железное, черное, блестящее. Внутри – человек в европейском костюме. Держит круглую штуку, крутит.
– Автомобиль, – говорит Рэн спокойно. – Из Франции. Стоит как поместье.
Автомобиль. В борделе рассказывали – в Европе лошади больше не нужны. Машины возят людей. Не верила. Теперь вижу – правда.
Наш кортеж – три повозки, десять слуг – здесь выглядит скромно.
Мимо проезжают паланкины с золотой инкрустацией. Рикши в ливреях. И эти... автомобили.
Могла ли Мики из борделя мечтать увидеть столицу? Даже во сне не представляла. А теперь еду как госпожа.
Как Нана Рэй.
Сакура начинает цвести. Розовые почки на ветках. Через неделю – облака лепестков. В борделе сакура была роскошью. Одна ветка в вазе для особых клиентов. Здесь – целые аллеи.
Дом в районе Асакуса. Не район ойран – Ёсивара, а рядом. Приличное расстояние от греха. Двухэтажный, узкий. После поместья Огуро – клетка.
– Временное жилье, – говорит госпожа Мори, оглядывая комнаты. – Огуро-сама купил чайный дом в Ёсивара. «Глициния под луной». Но его нужно... подготовить.
Смотрит на меня. На лицо. Морщится.
– И тебя подготовить. Кожа как у крестьянки. Загар. Огрубела. Месяц работы минимум.
Месяц? В борделе за три дня делали из уродины красавицу. Пудра, белила, краска.
– Через месяц представим тебя министру Сато, – продолжает она. – Все должно быть идеально. Чайный дом, ты, представление.
Представление. Рэн был прав – богатым нужна иллюзия, не правда.
Начинается суета. Приходят рабочие – меняют татами, все восемьдесят штук. Старые еще хорошие, но госпожа Мори требует новые. С особым плетением. Из особой соломы.
Сёдзи – бумажные двери – заказывают у мастера из Киото. Бумага ручной работы. Полупрозрачная, но прочная. Двести листов.
Художники – трое – расписывают стены второго этажа.
– Хочу аквариум, – говорю за завтраком.
Госпожа Мори роняет палочки.
– Что?
– Аквариум. Стеклянный. В главную чайную комнату. С черными карпами. И одним белым.
– Это... это невозможно. В Японии таких не делают. Разве что в императорском дворце...
– Тогда закажите из Европы. Или найдите мастера. Мне все равно. Но без аквариума не буду принимать гостей.
Скандал. Крики. Госпожа Мори называет меня избалованной. Я разбиваю чашку. Нарочно. Как видела в Ёсивара – ойран швырнула чайник в голову клиента.
– Ты не ойран! – кричит госпожа Мори. – Ты таю! Высший класс!
– В Токио нет разницы, – отвечаю спокойно. – Видела вчера – ойран побила министерского чиновника веером. За то, что неправильно посмотрел. И он извинялся. Заплатил тройную цену.
Это правда. Ездила с Рэном по чайным домам. Смотрела. Училась. Токийские ойран – другие. Не покорные куклы, как в Киото. Тигрицы. Позволяют себе истерики, капризы, жестокость. И клиенты обожают их за это.
– Времена меняются, – говорю. – В столице любят острое. Пресное надоело.
Госпожа Мори сдается. Посылает Рэна искать мастера-стеклодува.
Находит. Старик из Нагасаки. Учился у голландцев. Месяц делает аквариум – два метра длиной, метр высотой. Стекло толстое, без пузырей.
Карпов покупаем на рыбном рынке. Отбираю сама – двенадцать черных, один белый. Белый – особенный. С красным пятном на голове. Как капля крови.
Пока идет ремонт, изучаю столицу.
Ёсивара – город в городе. Одни ворота. Охрана. Внутри – другой мир. Чайные дома соревнуются в роскоши.
«Цветущая слива» – фасад в золоте. «Небесный феникс» – крыша из меди, позеленевшей от времени.
Ойран выходят на променад вечерами. Обувь – гэта высотой в тридцать сантиметров. Кимоно – произведения искусства. Свита – десять–пятнадцать человек.
– Театр, – говорит Рэн, наблюдая за процессией.
За месяц привыкаю к столице. К широким улицам. К автомобилям. К европейцам в цилиндрах. К электрическим фонарям – включаются с заходом солнца.
Но главное – привыкаю к себе новой. Не Мики. Не Нана. Кто-то третий.
Вечером приходит Рэн.
– Собирайтесь. Едем к господину Ямада.
Ямада. Имя знакомое. Где слышала? Ах да – Рэн упоминал. Коллекционер. Богат до неприличия.
– Зачем?
Рэн смотрит прямо. Без улыбки.
– Украсть вазу.
Замираю с гребнем в руке.
– Что?
– Вы украдете вазу эпохи Муромати. Маленькую, для чайной церемонии. Белая глазурь с трещинами. Называется «Утренний иней».
– Я не воровка.
– Это не совсем кража. Возвращение. Ваза принадлежала отцу господина Огуро. Ямада... приобрел ее нечестно. Двадцать лет назад.
– Пусть Огуро сам просит. Или пошлет тебя.
– Я не смогу. Там будет прием. Только для женщин и их спутников. Вы – идеальный вариант. Красивая, известная, выше подозрений.
Откладываю гребень.
– Зачем мне это? Что я получу?
– Огуро помнит долги. Всегда.
– Огуро не просил. Просишь ты. Значит, должен будешь ты.
Впервые вижу удивление в его глазах. Быстро проходит, но было.
– Согласен. Я буду должен.
Достает сверток. Разворачивает – ваза размером с кулак. Простая, белая. Трещины создают узор как иней на стекле.
– Это копия. Будете тренироваться. Носить нужно... нетрадиционным способом.
– Каким?
– Между ног. Зажав коленями. Под кимоно никто не заметит.
Смотрю на него так, как смотрят на безумца, предложившего полететь на луну на бумажном змее.
– Ты шутишь.
– Попробуйте. Это единственный способ вынести вазу незаметно. Обыскивают только рукава и пояс оби.
Встаю. Он опускается на колени передо мной. Берет вазу.
– Позвольте.
Не ждет ответа – поднимает подол моего кимоно. Быстро, по-деловому. Но...
Пальцы касаются лодыжки. Горячие – не ожидала. Думала, будут холодные, как его взгляд.
Рука скользит вверх по икре – он ищет нужную точку, объясняет себе и мне. Но движение слишком медленное, слишком осторожное для простого показа.
Или мне кажется? Время искажается. Кажется – обволакивающее теплом прикосновение длится вечность… один… сто… тысяча… миллион… а он все гладит мою ногу.
– Здесь, – говорит он тихо, почти шепотом. Его дыхание касается моего колена. – Выше колена на ширину трех пальцев. Есть углубление между мышцами.
Ставит холодную керамику на внутреннюю сторону бедра. Прикосновение контрастное – холод вазы, жар его пальцев. Дыхание обжигает кожу через тонкое белье. Мурашки бегут вверх, к животу.
– Зажмите.
Пробую. Делаю шаг. Ваза тут же падает. Он ловит ее в сантиметре от пола – быстрое движение. Ловкое. Длинные пальцы держат хрупкую вещь, словно птенца – нежно.
– Еще раз, – говорит, не поднимаясь с колен.
Снова на коленях. Снова поднимает кимоно. Теперь медленнее. Или кажется?
Пальцы скользят по коже – показывает, где именно зажимать, находит те же точки, но задерживается дольше. Большой палец очерчивает линию на внутренней стороне бедра. Мягко. Почти нежно.
– Вот здесь мышца. Чувствуете?
Чувствую. Все чувствую. Как пульс бьется в горле. Как дыхание сбивается. Как внизу живота горячей волной разливается тепло.
– Рэн.
– Что? – он поднимает взгляд. Зеленые глаза совсем близко. На уровне моего живота.
– Я не ты, – говорю, стараясь придать твердость голосу. – Я чувствую. Если не перестанешь гладить мои ноги, я...
Замолкаю. Что я сделаю? Не знаю. Знаю только – его прикосновения опасны.
Он замирает. Потом медленно убирает руки. Встает. Уши розовые. Слегка, едва заметно, но розовые. И шея тоже. Интересно, как далеко спускается этот румянец?
– Не подумал, госпожа, – говорит формально, но голос выдает. В нем дрожь, едва заметная, как рябь на воде. – Простите за... неуместность.
Отступает на шаг. Два. Безопасное расстояние.
– Ты не слуга, да? – спрашиваю внезапно. – Телохранитель, убийца – может быть. Но не слуга.
Молчит. Потом кривая улыбка:
– С самого начала говорил господину Огуро – не умею притворяться. Даже слугой.
– Кто ты тогда?
– Человек, выполняющий поручения, – пожимает плечами, жест почти мальчишеский. – Иногда это защита. Иногда – устранение проблем. Сейчас – защищать вас и обучить одному маленькому трюку с вазой.
– Почему именно эта ваза? Что в ней особенного?
– История. Последний подарок матери Огуро отцу. Перед тем как она умерла. Ямада украл ее, когда отец Огуро разорился. Купил за бесценок, зная истинную стоимость – не денежную, эмоциональную.
– И Огуро хочет вернуть?
– Огуро не знает, что я это устраиваю. Сюрприз.
– Зачем тебе?
Долгая пауза. Он смотрит в окно, где вечер окрашивает небо в цвет спелой хурмы.
– Может быть, хочу доказать, что способен на... человеческие чувства. Даже если это чужие чувства, которые я помогаю вернуть.
Странный ответ. Но искренний – это чувствую.
– Хорошо, – говорю. – Научи меня. Но... без лишних прикосновений. Я не уверена, что...
– Что?
– Что смогу сосредоточиться на вазе, если ты будешь продолжать в том же духе.
Снова эта кривая улыбка.
– Попробуйте сами. Я буду направлять словами.
Следующий час – пытка. Ваза падает снова и снова – семнадцать раз я считаю. Рэн стоит в двух метрах, руки скрещены на груди, и говорит. Бархат его голоса обволакивает, направляет, соблазняет.
– Ниже... нет, слишком низко. Выше на два пальца. Представьте, что мои пальцы там, показывают точку.
Представляю. Это ошибка. Ваза падает в восемнадцатый раз.
– Сожмите сильнее. Но не напрягайтесь. Это как... как удерживать любовника. Крепко, но нежно.
– Откуда ты знаешь, как удерживают любовника? – спрашиваю, поднимая вазу. – Думала, ты не способен на желание.
– Я читаю, – отвечает он, и в голосе слышится улыбка. – Много читаю. Поэзия Сайгё особенно... образовательна.
Наконец, после двадцать третьей попытки, получается – делаю десять шагов, держа вазу. Потом двадцать. Движения становятся плавными, текучими – кимоно скрывает неестественное положение бедер.
– Достаточно на сегодня, – говорит Рэн. – Завтра продолжим. Прием у Ямада через три дня.
Уходит. А я стою, чувствуя призрак его пальцев на коже. Горячих, уверенных, опасных.
В борделе прикосновения покупали, продавали, обменивали. Здесь...
Здесь прикосновение Рэна – загадка. Человек, не способный желать, трогает так, будто...
Будто что?
Не знаю.
Знаю только – эти тренировки опаснее любой кражи.
Потому что крадут не вазу.
Крадут стены между нами.
А что будет, когда стен не останется?
Ложусь спать, все еще чувствуя холод керамики на бедрах.
И жар его дыхания.
Во сне он снова на коленях передо мной.
Но вазы нет.
И кимоно тоже.
Просыпаюсь с пылающими щеками.
Что со мной происходит?
Конец 1 части
Дорогие читатели!
Рэн и Мики уходят, но не прощаются. Время быстротечно, и уже скоро мы встретимся с героями вновь, чтобы:
– украсть вазу, (27-28 сентября опубликую главы)
– полюбоваться цветением сакуры,
– узнать тайну Наны,
– победить парочку демонов,
– понять, что любовь – где-то глубже и выше
– поставить Рэна на колени, но без вазы и кимоно.
Ойран-доцу
Ойран-доцу
Едем без О-Цуру. Не знаю, как Рэн уговорил госпожу Мори, та поджала губы, но кивнула.
«Только потому что Ямада-сама ценит приватность», – сказала.
Ложь.
Просто Рэн умеет убеждать молча. Я видела, как он смотрел на нее – долгий, тяжелый взгляд.
Один взгляд и люди соглашаются, сами не зная почему.
Шесть часов до загородного поместья Ямады. Шесть часов наедине в качающейся повозке, которая скрипит на каждом повороте.
Он откинул голову на деревянную спинку, закрыл глаза – тени от его длинных ресниц трепещут на острых скулах– красиво.... Смотрю заворожено.
Спит? Нет... дышит слишком ровно для спящего.
Семь вдохов, семь выдохов в минуту.
Медитирует? Или просто притворяется отсутствующим?
Солнечная полоса медленно ползет по его горлу, как золотая ящерица. Освещает острый кадык – такой мужской и такой уязвимый одновременно.
Он сглатывает, может, сухо во рту? Кадык дергается вверх-вниз. Завораживающее движение.
В борделе изучала мужские тела профессионально, где погладить, где надавить. Но его тело хочется изучать иначе. Без цели. Просто смотреть.
– Госпожа, хватит… смотреть так.., – говорит он внезапно, не открывая глаз. Голос ровный, без упрека.
Вздрагиваю. Как узнал? Глаза же закрыты.
– Я не… Откуда знаешь, что смотрю?
– Взгляд – это почти прикосновение, – открывает один глаз, зеленый блик в полумраке повозки. – Чувствую, как водите по мне глазами. От подбородка до ключиц, потом обратно. Три раза за последние пять минут.
Считал? Краснею, жар поднимается от шеи к щекам. Хорошо, что полумрак скрывает. Хотя он, наверное, и румянец чувствует, как чувствует взгляды.
Открывает второй глаз. Смотрит спокойно, как на погоду за окном.
– У вас шесть часов, – говорит. – Можете смотреть в окно. Или поговорить. Или помолчать. Выбор за вами.
Отворачиваюсь к окну, смущенная его прямотой.
За бамбуковыми шторами мелькают рисовые поля, бесконечные зеленые квадраты в коричневых рамках ирригационных канав. Крестьяне по колено в мутной воде.
– Расскажи про Ямаду, – прошу.
– Новые деньги. Отец торговал рисом. Сын торгует всем от опиума до европейских платьев. Умный. Жадный. Коллекционирует красивых женщин и древнее искусство.
– А ваза?
– Из коллекции искусства. Хотя некоторые женщины в его коллекции тоже почти антиквариат.
Усмехаюсь. Злой юмор – редкость для Рэна.
Дорога петляет. Повозка подпрыгивает на ухабах. Каждый толчок бросает меня к нему. Он не двигается. Как статуя сидит. Я ерзаю, поправляю кимоно.
– Не ерзайте, – говорит он. – Водитель может заметить, что суетитесь.
– Водителю не важно.
– Водители Ямады – его глаза и уши. Запомнит все. Потом доложит.
Замираю. Еще четыре часа неподвижности.
Приезжаем к вечеру. Поместье Ямады не дворец, но внушает. Трехэтажный дом в европейском стиле, японский сад вокруг. Мост через искусственное озеро. На берегу павильоны для гостей.
Рэн выходит первым, протягивает руку. Беру и замечаю: держит слишком бережно. Смотрит слишком прямо. Как любовник, не слуга.
– Ниже голову, – шепчу. – Ты прислуга, забыл?
Опускает взгляд. Сутулится чуть. Мгновенное превращение: был воин, стал тенью.
– Простите, госпожа. Забылся.
Двор полон гостей.
Ойран из Ёсивара, узнаю чайные домики «Пьяную луну» и «Весенний персик».
Гейши из Гиона – более скромные, но не менее дорогие.
Европейцы в черных фраках потеют, но держатся.
Китайские торговцы в шелковых халатах. И... да, это русские. Высокие, бородатые. Один рыжий, как осенний лист. Смотрят на японок как на экзотических птиц.
Слуга подбегает, кланяется до земли.
– Нана Рэй-сама! Какая честь! Ваши покои в Павильоне глициний. Прошу следовать.
Иду за ним. Спина прямая, шаги мелкие. Рэн позади, неслышный.
Павильон небольшой – второй этаж, три комнаты. Вид на озеро. В главной комнате европейская мебель. Диван, кресла, даже рояль. Нелепо смотрится.
– Нам хоть заплатят за это представление? – спрашиваю, когда слуга уходит.
– Нет.
– Тогда какой смысл для ойран?
Рэн подходит к окну, смотрит на собирающихся гостей.
– Видите того молодого человека у фонтана? В военной форме с золотыми эполетами?
Смотрю. Юноша лет двадцати, может, чуть старше. Красивый. Высокий лоб, тонкие черты, надменный изгиб губ. Окружен свитой молодых офицеров, все смотрят на него, ждут слова, жеста, взгляда.
– Вижу. Кто это?
– Принц Масанори. Племянник императора. Единственный племянник, – Рэн понижает голос. – Вероятный наследник престола.
Сердце пропускает удар. Будущий император Японии?
– И?
– Связи, госпожа. Один вечер здесь стоит года в Ёсивара. Если принц запомнит... если заинтересуется...
– А если не заинтересуется? Девушек много.
– Вами заинтересуется. Я не сомневаюсь.
Странная уверенность в голосе. Что он задумал?
– Ужин через час, – продолжает. – Потом развлечения. Танцы, музыка, игры. Ваза нужна будет после полуночи, когда Ямада покажет свою коллекцию избранным. Будьте готовы.
– К чему? К краже?
– К импровизации. В таких делах все решает момент.
Уходит – нужно разведать территорию. Остаюсь одна. Сажусь на европейский диван – жесткий, неудобный.
За окном собираются птицы рая. Дорогие наряды, дорогие улыбки, дорогие иллюзии. И где-то среди них будущий император.
В борделе мечтала попасть наверх. Теперь здесь. И что? Та же игра. Только ставки выше. И падать больнее.
Рэн приходит и за ним следом слуга.
– Ойран-доцу через час, – говорит слуга, кланяясь так низко, что вижу залысину на макушке. – Все дамы участвуют. Господин Ямада настаивает.
Ойран-доцу. Парадное шествие куртизанок, ритуальная походка на гэта высотой в локоть.
Сердце проваливается куда-то в живот. В борделе девочки рассказывали об этом как о сказке – недостижимой, прекрасной. А теперь я должна это изобразить.
– Я забыла… – начинаю, когда слуга уходит, оставив запах дешевой помады для волос.
– Что забыли? – Рэн складывает мой веер с методичностью человека, привыкшего приводить хаос в порядок.
– Как ходить ойран-доцу. Это же особый шаг. Я упаду. Позорно. При всех.
Он смотрит спокойно, тем взглядом, которым смотрят на решаемую задачу.
– Покажите обувь для шествия.
Достаю гэта из лакированной коробки. Самые высокие – тридцать сантиметров, три деревянных зуба. Черный лак блестит как вода в ночном колодце. Красные шелковые ремешки цвета свежей крови.
– Наденьте.
Надеваю. Мир сразу качается. Становлюсь выше Рэна почти вровень. Непривычно смотреть ему прямо в глаза. Колени подгибаются. Вес тела смещается вперед. Как на этом ходить? Как танцевать?
– Теперь слушайте. Шаг правой вперед. Стоп. Качнуться на носок. Вынести левую по дуге, не прямо, полукругом. Поставить. Перенести вес. То же с другой ноги.
Пытаюсь. На втором движении теряю равновесие, мир кренится. Он не даёт упасть, подхватывает за локоть. Пальцы сильные, уверенные – держат крепко, но с заботой.
– Считайте, – в голосе появляется что-то почти нежное. – Вы же любите считать все подряд.
Считаю вслух. Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Снова. Раз-два-три... покачнулась.
– Рука на плечо, – говорит. – Через платок, как положено. Я буду вести.
Достает белый платок из рукава. Кладу руку ему на плечо через ткань. Он слишком высокий – неудобно. Сгибается чуть, подстраиваясь.
– Теперь вместе. Я считаю, вы повторяете.
– Раз – шаг.
Ступаю. Дерево гэта стучит по полу.
– Два – замереть.
Замираю. Нога висит в воздухе.
– Три – качок на носок.
Переношу вес вперед.
– Четыре – дуга левой.
Выношу ногу полукругом. Кимоно натягивается.
– Пять – поставить.
Ставлю. Тяжело. Глухой стук.
– Шесть – вес.
Переношу тяжесть тела. Готова к следующему.
Снова. И снова. Десять раз. Двадцать. На тридцатый получается слитно. Восьмерка ногами. Покачивание бедер. Голова неподвижна.
– Красиво, – говорит Рэн. В голосе – одобрение учителя.
Тепло разливается в груди. Глупое, детское тепло от похвалы. Когда меня последний раз хвалили? Не помню.
Час спустя.
Барабаны бьют. Выходим во двор. Уже темно. Факелы горят по периметру. Гости выстроились в две шеренги – коридор для прохода.
Двенадцать ойран представляют свой чайный дом. Каждая в своем цвете. «Пьяная луна» – в алом; «Весенний персик» – в розовом; Я – в фиолетовом с золотыми птицами; Самое дорогое кимоно. Пятнадцать слоев. Вес как доспехи.
У каждой ойран есть провожатый. Молодые мужчины в одинаковых черных хакама. Лица серьезные, движения выверенные.
Рэн выделяется среди них. Выше всех, длинные волосы ловят отблески факелов. Выше и красивее...
Или это только мои глаза так видят?
Первой идет «Пьяная луна». Медленно. Торжественно. Толпа ахает, она великолепна. Красная волна, текущая через двор.
Вторая. Третья. Моя очередь четвертой.
Кладу руку на плечо Рэна. Через платок. Он наклоняет голову ровно настолько, чтобы было удобно. Чувствую тепло через ткань. Твердость мышц. Опора.
– Готовы? – шепчет, не поворачивая головы.
– Нет.
– Отлично. Пошли.
Шаг. Раз – правая нога вперед. Два – замираю. Три – качаюсь на носке, гэта скрипят. Четыре – левая по дуге, подол шелестит. Пять – ставлю ногу. Шесть – переношу вес.
Снова. Раз-два-три-четыре-пять-шесть.
Барабаны задают ритм. Бум-бум-пауза-бум-бум-пауза.
Считаю шаги. Десять. Двадцать. Тридцать.
Люди смотрят. Европейцы открыли рты – никогда такого не видели. Японцы оценивают – правильная ли дуга, достаточно ли горда посадка головы. Русские что-то говорят, смеются.
А принц... Принц Масанори смотрит прямо на меня. Не мигая. В глазах – интерес.
Чувствую себя настоящей. Не Мики из борделя. Не фальшивой Наной. Настоящей ойран.
Той, за которой наблюдают сотни глаз.
Той, чьи шаги отмеряют барабаны.
Той, кто идет по тонкому острому лезвию между восхищением и падением.
Сорок шагов. Пятьдесят. Ноги дрожат, гэта тяжелые, непривычные. Но иду. Считаю. Держусь за плечо Рэна как за якорь.
Шестьдесят. Последний поворот. Вижу павильон – там остановка.
Семьдесят. Почти...
Правая гэта цепляется за камень. Мир качается. Сейчас упаду. При всех. Позор. Конец!
Рэн даже не дергается, просто чуть смещает плечо, и я выравниваюсь. Никто не заметил. Кроме него. И меня.
Семьдесят пять. Стоп.
Дохожу до павильона. Поворачиваюсь лицом к толпе. Поклон – минимальный наклон головы, как положено ойран высшего ранга. Мы кланяемся только императору, и то неохотно.
Аплодисменты взрываются как фейерверк. Европейцы хлопают восторженно – для них это театр. Японцы сдержанно кивают – профессиональное одобрение. Принц улыбается – едва заметное движение губ, но я вижу.
Получилось. Я прошла ойран-дочу. Я настоящая. Хотя бы на эти семьдесят пять шагов.
– Великолепно, – шепчет Рэн, помогая сесть.
– Я чуть не упала.
– Но не упали. Это главное.
Остальные ойран заканчивают шествие. «Осенний клен» спотыкается на повороте, успевает выровняться, но все видели. Она бледнеет под белилами.
Ямада выходит вперед. Толстый, лысеющий, но глаза умные... опасные.
– Дорогие гости! Вы увидели красоту Японии! А теперь прошу к столу. И после... после я покажу избранным свою скромную коллекцию.
Избранным. Значит, не всем.
После ужина Ямада объявляет голосом торговца на рынке:
– Господа приглашаются в восточное крыло посмотреть мою скромную коллекцию. – Пауза, взгляд скользит по женщинам. – Дамы, прошу отдохнуть в своих покоях. Завтра будет театр Но, специально для прекрасных цветов нашего сада.
Только мужчины. Конечно. Женщины – украшение, не более. Красивые вазы, которые не должны интересоваться другими вазами.
Иду в отведенный павильон, ноги гудят после ойран-дочу. Служанка уже ждет. Местная девушка, лет пятнадцати. Молчаливая как рыба. Может, немая?
Снимает с меня слой за слоем. Пятнадцать кимоно отделяются от тела как кожура с луковицы. Каждый слой тяжелее предыдущего. Под конец остаюсь в тонком белье – нагадзюбане, почти прозрачном.
Ваза спрятана в сундуке под грудой шелка, холодный фарфор завтра снова прижмется к телу.
– Ванна, госпожа? – спрашивает служанка. Голос тихий, с деревенским акцентом. Не немая, значит.
– Только ноги. Принеси таз.
Приносит – деревянный, с медными ободами. Вода горячая, с морской солью.
