Текст книги "Каспийская книга. Приглашение к путешествию"

Автор книги: Василий Голованов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

IV. НАЧАЛО ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ

С чего начинается Форт? Вот с этой дороги, усыпанной, как и в незапамятные времена, искрошенным ракушечником? Или с голых, обрывистых кряжей, которые поднимаются по правую руку, как бы предлагая быть опорой для укрепления более основательного, нежели то, что в 1716 году впервые сложил в этих краях из набитых песком мешков на плоской косе Айляк у моря князь Бекович-Черкасский ¹²⁸ – как будто боясь оторваться от береговой кромки и причаленных тут же кораблей? Как будто не смея ступить хотя бы на шаг на твердую землю из опасения растревожить кочевников, в которых подозревал он коварство и жестокость, свойственные всякой дикой и, к тому же, превосходящей силе? Берег там, слева от дороги, такой плоский, что трудно даже угадать, где кончается белое зеркало солонца и дрожащее над ним марево и начинается столь же зыбко проступающее в этом мареве море, проведенное вдали тонкой голубой полоской… Или все начинается с этих белесых, беленых известкой, но никогда не белых до конца строений, на стенах которых – будь то казахские мазанки или пакгаузы порта – обязательно проступают неистребимые желтые или голубоватые выцветы, по которым безошибочно определяется цвет Азии? Разумеется, для кое-кого из приезжих форт начинается (а впрочем, и заканчивается) невесть откуда взявшимся кубом из тонированного стекла цвета морской волны, который по выяснении оказывается то ли американской, то ли австралийской гостиницей Seagull, где останавливаются иностранные специалисты, приезжающие на Бузачинское нефтяное месторождение, чтобы спокойно, не выходя из гостиницы, провести день-другой, не боясь жары, клопов, вида старых ледоколов в гавани, запаха кизяка, кучками сложенного на улицах, бедности аборигенов и отвратительного теплого местного пива, которое в гостиничном буфете заменено фирменным и холодным.

И все-таки Форт, если отвергнуть частности его исторического становления и археологию – вырубленные в скале ступени да несколько зубцов разбитой за ненадобностью стены на вершине плато Курганташ – начинается не в пространстве, а во времени. Форт – это прежде всего замысел, и довольно дерзкий, ибо им явственно означена граница цивилизаций. Это – космический корабль, заброшенный в запредельные и неведомые пространства. Внутри Форта, внутри крошечной по протяженности оболочки его стен, защищенных дюжиной орудий и мортир, жизнь, согласно военному уставу, протекает осмысленно и целесообразно. Но и вокруг, на необозримых пространствах, которые не охватить ни взглядом, ни умом, жизнь тоже протекает по своему неизменному укладу, в своей осмысленности и целесообразности. Форт – это семя, брошенное в чуждую землю в надежде, что когда-нибудь оно даст всходы.

Но до поры… «Желтая лента песков, голые, невысокие горные кряжи, снова пески, жалкая растительность в виде саксаула, гребенщика и колючки, да чудная голубовато-зеленая вода, вот все, что может попасться глазу путника, чаще не по собственной воле попавшего в эти края…» ¹²⁹

Эту границу (не между морем и берегом, а незримую – между двумя мирами) болезненно ощущал князь Бекович. Он как никто другой чувствовал огромность закаспийских пространств, он не мог преодолеть ощущения, что как только нос его самого первого бота уткнется в неведомый берег, из этой точки, как волны по морю суши, во все стороны побежит дрожь конских копыт, и не пройдет четырех-пяти дней, как все его возможные враги – куда более вероятные, чем неожиданные друзья – будут знать о его высадке. Ибо вся закаспийская Азия, несмотря на великое множество народов, населяющих ее, и различие в способах их бытования, давно срослась в единый клубок нервов, в единый организм, связанный кровными, династическими и экономическими узами. Бекович понимал, что стоит ему дотронуться хотя бы до мизинца ноги этого колоссального организма, как мозг незамедлительно получит этот сигнал и…

Предчувствия не обманули Бековича: в 1717 году он ступил в чуждые пределы и исчез навсегда. От обеих заложенных им на морском берегу крепостей, как, впрочем, и от войска, не осталось ни лопаты, ни пуговицы ¹³⁰. Так что в последующие 117 лет российские государи и, по большей части, государыни, напуганные бессмысленной гибелью его экспедиции, не предпринимали более попыток проникнуть в азийские пределы и ограничивались строительством крепостей по южной «линии» русской границы, изо всех сил стремясь отгородиться от Азии, не слышать об Азии, ничего, по возможности, о ней не знать ¹³¹.

Эта страусиная политика блестяще провалилась, ибо на протяжении более чем двух тысяч километров – от Астрахани на Волге и Оренбурга на Урале до Семипалатинской крепости, находящейся в ведении Сибирского уже военного губернаторства – Империя граничила со Степью, которая тысячи лет жила по своим законам, не зная, да и не желая знать никаких правил, которые могли бы быть ей предписаны. Разбои, угон скота, военные набеги, захват и продажа пленных – были нормой жизни Степи, так более ста лет южная, степная граница России оставалась самой неспокойной из всех границ Империи. Только методическое строительство крепостей по всей «линии» да медленное совершенствование стрелкового оружия и артиллерии мало-помалу привели к изменению ситуации на границе и к первым попыткам отдельных казахских ханов в середине XVIII века вступить в российское подданство. Однако ситуация не изменилась сколько-нибудь существенно, покуда Россия не приступила к более решительным действиям в Азии.

В этом смысле первая попытка в 1834 году заложить на Мангышлаке крепость была важным знаком: сюда, в дальний конец залива Кочак ¹³², протянулось поначалу слабое, едва зацепившееся за выступ высокого берега щупальце империи, обозначив очень робкий еще вектор движения ее на восток. Этот вектор поначалу едва угадывается, он как будто размышляет: остаться ли ему точкой в крепостных стенах или все-таки продолжиться вовне? И поначалу замирает точкой. Сил гарнизона, состоящего из батальона солдат, присланных из Оренбурга, хватает лишь на то, чтобы нести службу и поддерживать жизнь крепости, выстроенной едва ли намного удачнее, чем укрепления Бековича. Для отыскания места под укрепление специально был послан натуралист и картограф, составивший лучшие Каспийские карты тех лет Г. С. Карелин. Но место для крепости выбрал он неудачно. Не разобрал нескольких второстепенных для картографа вопросов. Прежде всего – вопроса о качестве питьевой воды. В результате за зиму из-за плохой воды до трети гарнизона вновь выстроенной крепости безропотно вымирало. Это оцепенение сжавшегося, скукожившегося щупальца, оторванного от империи, заброшенного за 900 километров от «линии» в чуждое пространство, продолжается двенадцать лет. Вокруг – необозримый, неприветливый, пугающий своею суровостью берег. Одно представить – на восток от Волги, кроме Урала и Эмбы ¹³³ до самого Ирана – на протяжении 1300 километров – в море не впадает ни одной речки, ни одного ручейка. Несколько родников и питаемых ими зеленых, годных даже для посевов проса или кукурузы долин есть, правда, в центре плато Мангышлак между хребтами невысоких гор Каратау и Актау. Но до поры до времени никто в крепости не имеет даже понятия о существовании этих гор и этих долин: все замерло под гнетом солнца, как неподвижные ящерицы-хамелеоны в ветвях колючего кустарника. Температура от – 30 °C зимой и + 50 °C летом делает всякую жизнь, и уж в любом случае, всякое движение непредставимым. Так продолжалось до 1839 года, когда власти, наконец, поняли, что на Мангышлаке им не нужно похожее на холерный карантин, обреченное на вымирание укрепление, и приняли решение выстроить новое в более подходящем месте на полуострове Тюп-Караган.

V. КАЛМЫКИ И ВЕЛИКАЯ СМУТА

После распада империи Чингизидов и соответственно среднеазиатского «удела Джучи», который в разное время в разных пропорциях разделяли между собой потомки Чингиз-хана и потомки Тимура, что многократно усилило династические притязания, столетиями раздиравшие этот край, в Средней Азии наступило настоящее «смутное время». Не было племени, которое бы на вполне законных «кровных» основаниях не претендовало бы на власть. В ту пору даже казахи, народ искони кочевой, захватив несколько бывших хорезмийских городов, объявили о создании своего кочевого «ханства» на юго-востоке современного Казахстана. В конце концов из всего этого хаоса сохранились лишь два феодальные владения, расположенные на территории бывшего Хорезма (и современного Узбекистана) – Бухарское и Хивинское ханства. Основное население Бухарии составляли узбеки и таджики, меньшую часть – туркмены. В оазисах Аму-Дарьи и Зеравшана раскинулись волшебные сады, бахчи, поля и виноградники. Кроме того, Бухара всегда славилась как ремесленный центр. Я сам наблюдал, как в кузнечной мастерской в Бухаре работают медники, колдуя над медью, как средневековые алхимики… Поэтому мне неудивительно, что, придя в восторг от этого непрекращающегося преображения материи, один из бухарских поэтов, С. Насафи, составил список, включающий сотни городских профессий: позументщиков, кондитеров, ткачей, гончаров, портных, мыловаров, оружейников, шорников, красильщиков, музыкантов, хлебопеков, переписчиков книг, миниатюристов, ковроделов, ювелиров, седельщиков, скорняков, каменотесов. Писчая бумага, сделанная в Самарканде и Бухаре, до XVII века считалась лучшей в мире и вывозилась в Китай и Индию, а через них – и в европейские страны. Бухарские купцы издавна торговали с Персией и, как только появилась такая возможность, стали торговать и с Россией, посылая караваны в Астрахань и в Оренбург.

Хивинское ханство, как и бухарский эмират, населенное в основном узбеками и туркменами, составляющими военное сословие, тем не менее существенно отличалось от своего соседа. Несмотря на плодороднейшие земли в дельте Аму-Дарьи, сельское хозяйство в Хиве было развито хуже – возможно потому, что было основано на рабском труде. Хивинцы наряду с виноградарством и хлопководством выделывали у себя шелк и выращивали табак, но на рынках продавали хивинский шелк и табак бухарские купцы. То же было и с хлопчатобумажными тканями. В результате Хива, проиграв Бухаре в торговле с цивилизованными странами, обратила свой взор к миру Степи. Неистощимыми потребителями ее товаров стали кочевники. Они же продавали в Хиву рабов. Туркмены совершали кровавые набеги в Персию. Казахи, населявшие огромные пространства от Урала до Тянь-Шаня и от Сибири до Каспийского моря, тоже знали, куда сбыть живой товар после своих набегов в Россию или на ближайших соседей ¹³⁴. Мангышлакским туркменам, жившим обособленно от остальной Азии, тоже приходилось каждую осень снаряжать в Хиву караваны за хлебом и продуктами городского ремесла в обмен на ковры и изделия из кожи. И хотя внутренняя борьба за власть в Бухаре и в Хиве продолжалась несколько столетий, положение было, в некотором смысле, стабильным: и Бухара, и Хива, несмотря на ханские распри, как-то существовали, окруженные сотнями километров степей и пустынь и ордами кочевников, которые служили им непроницаемой защитной оболочкой.

Все изменилось, когда сама «хаотически-устойчивая» ситуация в Степи неожиданно зашаталась: в середине XVII века из Джунгарии в Среднюю Азию вторглись калмыки, числом не уступающие орде Чингиз-хана. Преодолев горные хребты, отделяющие Китай от Средней Азии, они спустились в Восточный Казахстан, прокатились по Ферганской долине и начали теснить казахские племена Большой орды, традиционно кочевавшие в Семиречье ¹³⁵. Часть из этих племен, в том числе племя казахов‐адаев, с которыми нам придется еще иметь дело, ушло на север, в свою очередь, пройдясь кровавой бороной по кочевьям каракалпаков на Сыр-Дарье и в конце концов найдя пристанище в недрах ногайской орды, кочевавшей по степям северо-западного Казахстана. Другая часть казахских племен отпрянула на юг и вторглась в Бухарские владения, с чем обычно и связывают упадок сельского хозяйства Бухары в конце XVII века. Калмыков не интересовали оседлые цивилизации. Они сами были кочевники, им нужна была Степь. Поразительно, что за какие-нибудь пятьдесят лет они полностью подчинили пространства Степи своему влиянию, сделав почти номинальной власть казахских ханов Большой, Малой и Средней орд на всем грандиозном пространстве их традиционных кочевий. Это было почти неверояно!

Когда в 1814 году калмыки на мохнатых верблюдах, в островерхих меховых шапках и нагольных тулупах в составе русской армии проехались по Парижу – французы от ужаса перед таким воинством спешили плотнее закрыть ставни, чтобы не подвергать свои нервы чрезмерным испытаниям. Правда, привычным степнякам верблюд не страшен, в бою он не слишком-то повортлив, поэтому всадники на верблюдах не должны были никого испугать. Но испугали. И не на шутку. Некоторые казахские историки говорят о «тяжелой кавалерии» калмыков, чтобы хоть как-то объяснить их триумфальное шествие по Степи. Но и в «тяжелую кавалерию» верится с трудом: в рамках кочевой цивилизации доспехи и оружие для этого рода войск не могут быть созданы. И тем не менее, остановить калмыков не могло ничто. Скорее всего, казахи просто слишком расслабились, чувствуя себя хозяевами в «своих» степях, и не выдержали вторжения инородцев, которые пришли не как обычные в этих местах разбойники, но как беспощадные завоеватели. Калмыки, пройдя больше двух тысяч километров с востока на запад, смели ногайскую орду, к тому времени уже принявшую российское подданство, вышвырнули ногайцев за Волгу, в предгорья Кавказа, а сами расположились по обоим волжским берегам, достигнув, наконец, вожделенного рая кочевников: места, где широко и долго зеленеют степи, а солнце золотым сазаном блещет в воде многочисленных рыбных озер и волжских култуков, позволяя во веки вечные не думать о голодных зимах. В 1655 году калмыки добровольно приняли российское подданство, что не помешало им в 1716‐м разгромить почти трехтысячный отряд Бухгольца, заложивший было крепость на Балхаше: оставшиеся в живых солдаты и командир спешно сплавились вниз по Иртышу на своих дощаниках…

Проникли калмыки и на Мангышлак. Строгая выдержка, такт и высокое чувство собственного достоинства, которое поражает в туркменах, не могли, конечно, не затронуть и чувства калмыков, во всяком случае, они убедились, что на Мангышлаке обитает дружелюбный и спокойный народ, который они взяли под покровительство ¹³⁶. Это сослужило туркменам самую скверную службу. Рано или поздно населению Мангышлака пришлось бы столкнуться со степняками, и прежде всего с казахами. Но для казахов туркмены были друзьями ненавистных калмыков и сразу были зачислены в стан врагов.

Во время персидского похода (1722–1723) Петр I заехал для серьезного разговора к калмыцкому Аюке-хану, убедил того никаких действий против России не предпринимать и, в качестве российского подданного, в Степь дальше положенного не соваться. Однако последнее слово в этих переговорах принадлежало все-таки не царю, а самим казахам, которые, объединившись под руководством Абул-Хаира, одного из ханов Малой орды, в 1728 году нанесли непобедимым калмыкам столь серьезное поражение, что калмыки вынуждены были признать восточной границей своих кочевий реку Урал и, надо сказать, с тех пор не осмеливались преступать рубеж, определенный в ходе переговоров. В 1732 году Абул-Хаир сам в первый раз присягнул России, что, впрочем, не удержало его от того, чтобы сделать это и во второй, и в третий раз ¹³⁷. За годы своей бурной жизни он успел побывать и российским подданным, и хивинским ханом, но из опасения, что его просто зарежут очередные наследники престола, вновь бежал в Степь и погиб во время грабительского набега на каракалпаков.

В общем, нравственные обычаи Степи вполне выяснились во время смуты, толчком к которой послужили калмыки. И когда казахи адаевского рода, несомые ветром истории, вторглись на Мангышлак, заселенный туркменами, тут пошла такая резня, что туркмены не выдержали этого натиска и стали откочевывать к Хиве, где почти у каждого туркменского рода были родственники. Но в 1741 году к Хиве подступил Надир-шах – перед тем, как в шахматной партии, известной каждому завоевателю под названием «Весь Мир», сделать свой последний – и ошибочный – ход в Дагестан. Жестокость его была известна, и туркмены в страхе вновь потянулись на Мангышлак, уже занятый казахами. Туркмены бились отчаянно, но, несмотря на все попытки отстоять свое право жить и кочевать на земле, которую они называли «родиной» на протяжении столетий, они проиграли свою битву. Никто (тем более в наше время) не знает обстоятельств этой степной войны. Есть неприметные урочища, невысокие, ничем особо не примечательные плоские холмы, на которых происходили решающие сражения. Известно, что казахи, собирая по степи воинов, обычно не допускали в бой юношей с одной серьгой в ухе: это был знак, что воин – единственный сын в семье, еще не женат или, по крайней мере, не родил наследника.

Туркмены Мангышлака не раз и не два (во времена Петра и позже – в 1745‐м и в 1767‐м) просили принять их в подданство России. Один раз этому помешал крах экспедиции Бековича, в другой раз – что-то еще, в третий раз вопрос разбирала правительственная Коллегия иностранных дел. В августе 1767-го она предоставила Екатерине II доклад, в котором сообщалось о прибытии в Петербург туркменских посланцев с просьбой о приеме в российское подданство «по причине происходящего от киргиз-кайсак [казахов] притеснения». Вердикт коллегии гласил: «…Пока не сыщется удобное на восточном берегу Каспия место к заложению крепости, из принятия в подданство Вашего Императорского Величества трухменцов, не только при Мангышлакском мысе живущих, но и всех при оном береге располагающихся, по мнению коллегии иностранных дел, никакой пользы быть не может…» Императрица отнеслась ко всем этим соображениям безразлично. И только один раз туркменам свезло: в 1802 году мангышлакцы вновь отправили своих депутатов в Петербург, прося принять их в подданство России. И высочайшей грамотой нового императора Александра I в 1803-м они такое подданство получили, уехали на Мангышлак и, терпя привычные притеснения от казахов, в 1813 году несколькими родами переселились в Астраханскую область.

Но значительная их часть так и осталась на Мангышлаке. Возможно, Хива не хотела беспорядков в Степи и под угрозой силы прекратила междоусобицу. Возможно, свою роль сыграли и мангышлакские подвижники: один из них, туркмен Бекурды Ишан, жил как раз на мысе Тюп-Караган, близ которого предполагалось строительство нового Форта. Его одинаково уважали и туркмены, и казахи. По преданию, он учился в хивинском медресе вместе с главным святым казахского народа – Бекет-Ата. Нередко они состязались друг с другом в первенстве, но поняв, что их духовные силы равны, стали друзьями. Оба были страстными проповедниками мира между народами, а Бекурды Ишан, живя в непосредственной близости от районов промыслового лова рыбы, не раз выкупал у соплеменников русских рыбаков, захваченных на море в плен для продажи в Хиву…

VI. ХИВА

Хива, Хива… Раз возникнув в ходе нашего путешествия во времени, слово это стало звучать все чаще и чаще, пока не стало назойливым. Тем более что на первый взгляд серьезного отношения к истории занимающего нас пространства оно не имеет. Но первые впечатления обманчивы. И даже царь Петр, отправляя в Хиву «посольство» Бековича с вооруженным эскортом, не представлял себе, с каким опасным врагом имеет дело. Николай Муравьев, почти ровно через сто лет поле Бековича отправленный в Хиву с дипломатической миссией, удостоверился, что в лице тогдашнего властителя, Магомет-Рагим-хана, человека с явными склонностями натурального живодера, Россия никогда не будет иметь друга, ибо Хива помышляет не о торговле, а о том, чтобы властвовать над Степью. Поэтому любое начинание русских в Степи непременно будет разрушено Хивою или «послужит к возбуждению» против Империи кочевников, которые совершат набег на границу, уведут пленных, ограбят и сожгут суда на Каспии – в общем, не дадут сделать и шагу, оберегая тем самым преувеличенную роль Хивы как главного «распорядителя» во всей Средней Азии. Самовластье хивинского хана было гарантией безнаказанности приближенных к его двору казахских и туркменских «батыров», прославившихся своими разбойничьими подвигами. За два десятилетия XIX века всем губернаторам на «линии», военному министру в Петербурге и самому царю стало ясно, что за всеми бесчинствами разбойничьих «орд» или туркменских пиратов на море, как за ширмами, скрывается невидимый и недобрый кукловод. Как человек военный, Николай Муравьев после своей миссии в Хиву к подробнейшему отчету о природе, нравах и внутренних делах хивинского ханства присовокупил собственное суждение: чем разводить дипломатию, проще покончить с Хивой отрядом, численность которого нецелесообразно увеличивать свыше трех тысяч человек ¹³⁸.

Но военная экспедиция тогда не могла быть скоро подготовлена: «линия» была еще слаба, конец Александровского царствия отмечен был какою-то вялостью и предчувствием событий роковых ¹³⁹. Все затормозилось. Хива использовала этот момент, чтобы усилить свои позиции в Степи. Это удалось настолько, насколько вообще крошечному ханству можно раздуться в своих притязаниях и в желании казаться грозным. Вот лишь несколько примеров.

В 1820‐м Бухару посетила императорская миссия статского советника Негри и барона Мейендорфа с конвоем в 530 человек при 2 орудиях. Россия, не надеясь более на Хиву, решила вместе с Бухарой осуществить свои замыслы о торговле на востоке. Степь немедленно ответила волнениями и грабежами этих караванов.

В 1824‐м в Бухару снаряжен и отправлен большой вооруженный караван, который должен был стать «визитной карточкой» новой российской торговой политики. Караван сопровождало 625 человек при 2 орудиях. За Яны-Дарьею он был атакован всеми сборными силами Степи: 13 дней русские отбивались от казахов, хивинцев и туркмен, но, истратив боезапас, бросив товары, ушли. Так русская торговля с Бухарой была погублена в самом начале.

В декабре 1824 года, поскольку нападение на караван было организовано хивинцами, предпринята была рекогносцировка Усть-Юрта ¹⁴⁰ под руководством полковника Берга. Хивинцы считали эту съемку неудачной попыткой завоевания Хивы. Тревога там поднялась страшная. Хивинцы отправили послов в Сарайчиковскую крепость со слоном в подарок царю. Миссия Хивы принята не была, подарок тоже, но было предложено: возместить убытки, выдать пленных и впредь русских рабов не покупать. Хан Хивинский эти предложения не принял. Разумеется, после этого смешно было бы считать Хиву хотя бы в какой-то степени «дружественной» России.

1828‐й. Во время очередной русско-турецкой войны турецкий султан попытался создать коалицию против России, обратившись к среднеазиатским владыкам. Новый хивинский хан Алла-Кули воспринял идею сочувственно и разослал своих эмиссаров в казахские кочевья, чтобы в очередной раз «возбудить» кочевников к пограничным беспорядкам.

1833‐й. Дерзость хивинцев дошла до того, что они прислали в Оренбург своего «зякетчи» – сборщика податей, для объявления купцам русским и бухарским, что их караваны будут непременно ограблены, если не пройдут через Хиву. При этом хивинские купцы, как и бухарские, свободно торговали в Астрахани и в Оренбурге.

1837‐й. Видя безуспешность предпринимавшихся на протяжении десятка лет «вылазок в степь», губернатор Оренбурга Перовский решил уничтожить «кукловода» и завоевать Хиву, бывшую, по его мнению, главной причиной всех неустройств в Степи. Его первой мерой было – задержать всех хивинских купцов, находящихся с товарами в России, пока хивинцы не отдадут наших пленных, содержащихся в Хиве на положении рабов. В результате в Астрахани и в Оренбурге было задержано 572 торговца. Хива вернула всего 25 человек, положивших жизнь на рабский труд. Хивинскому посланцу, привезшему этих несчастных, было заявлено, что никакие переговоры невозможны, пока все русские пленники не будут освобождены.

1838‐й. Несмотря на прошлые неудачи, была предпринята экспедиция в степь против мятежника хана Кампа и батыра Исетая; все сторонники их были разбиты, но батыры Исетай и Джулман ушли на Эмбу, а хан Камп бежал в Хиву, где он всегда отсиживался между своими нападениями.

1839‐й. Хива разослала эмиссаров к казахским и туркменским старшинам на Мангышлак, чтобы во время зимнего промысла тюленей русскими навредить этому делу. Повинуясь ханскому приказу, казахи и туркмены двинулись к заливу Мертвый Култук, где обнаружили суда с грузом продовольствия и всего необходимого, вмерзшие в лед не доходя до злосчастного укрепления нашего. Экипажи судов спаслись, добравшись до берега, но «самые суда по расхищении груза сожжены хищниками» ¹⁴¹. Гарнизон укрепления чудом пережил зиму. Морские разбои, поощряемые Хивой, в тот год достигли особого размаха: 158 рыбаков и промышленников было захвачено в плен и продано в Хиву. Видя, что хивинцы с каждым годом ведут себя все наглее, Оренбургский генерал-губернатор Перовский послал на мыс Тюп-Караган небольшой отряд для окончательного определения места под строительство на Мангышлаке форта, способного противостоять Хиве и сдерживать морские разбои. Сам же Перовский отправился в Петербург, чтобы убедить императора в необходимости безотлагательного похода на Хиву.

VII. ПОХОД МЕРТВЕЦОВ

Василий Алексеевич Перовский, губернатор Оренбургский, был одной из звездных фигур николаевского времени ¹⁴². Перовский был не только артистичен – его «письма из Италии» были опубликованы В. А. Жуковским в альманахе «Северные цветы» за 1825 год – но и честолюбив. На его генеральских эполетах тлел отблеск героического 1812 года – но тогда, во‐первых, Василий Перовский был слишком еще юн (ему едва минуло 17 лет), а во‐вторых, ему не повезло при оставлении армией Москвы попасть в плен к французам: он прошагал до Франции в обозе маршала Даву и сумел бежать только в 1814‐м, когда русские заняли уже Орлеан. Он отличился во время Русско-турецкой войны 1827–1828 годов, за взятие Анапы получил орден Святого Георгия 4‐й степени, но вскоре был тяжело ранен пулей в правую сторону груди. Губернаторство его начиналось блестяще ¹⁴³. Но военные амбиции Перовского не были удовлетворены. Завоевание Средней Азии открывало перед ним неограниченные перспективы. Перовский был захвачен идей своего предприятия настолько, что по прибытии в Петербург сумел переубедить и сделать своими единомышленниками военного министра Чернышева и вице-канцлера Нессельроде, которые, не понимая ситуации в Азии, первоначально более чем скептически отнеслись к идее такого похода. План кампании составляли они уже втроем. По стечению обстоятельств воистину роковому припомнены были победоносные нашествия Чингиз-хана и Тамерлана, которые всегда начинали свои походы зимою – почему и решено было выступать незамедлительно, уже в декабре 1839‐го. По мере того как стратегический очерк, составленный в Петербурге, вступил в стадию практической разработки, оптимизм Перовского все возрастал. Как писал прекрасный знаток Среднеазиатских походов генерал Терентьев, то была экспедиция «беспримерная по подробности снаряжения» ¹⁴⁴. «Заботливость Перовского об здоровье отряда не знала границ: пошиты были для солдат душегрейки-стеганки, куртки из сайгачьих шкур, холщевые шаровары для надевания поверх простых…» ¹⁴⁵ Взято было много еды, табаку, боеприпасов и даже подарков для казахов и туркменов, собрано достаточно верблюдов, чтобы пехота не шагала марш-марш-пёхом по зимней степи, а ехала верхом. Отряд насчитывал 5325 человек при 22 орудиях и 4 ракетных станках, и хотя больше половины этого воинства составляли рекруты и ссыльные, настроение у всех было бравое и в удаче предприятия никто не сомневался: «…Хивинцев не считали воинственными, в верность [хивинскому хану] войска из туркмен не верили, в верность артиллеристов из русских пленных – еще менее, хивинского оружия не боялись, знали, что огнестрельного оружия в Хиве мало, что порох плохой, что ядра не отвечают калибру орудий и потому загоняются с войлоком. Вопрос состоял в том, чтобы добраться до этого разбойничьего гнезда, а уж разнести его никто не считал задачей» ¹⁴⁶. После прочтения перед войсками пафосного приказа о выступлении, отряд в течение 4 дней – соответственно, 27, 28, 29 и 30 ноября – четырьмя колоннами торжественно вышел из ворот Оренбурга, чтобы вернуться с победой. В марте остатки отряда – чуть более 2000 человек, больные и обмороженные – вновь появились у городских ворот. В середине апреля – последним – с небольшим эскортом вернулся Перовский. Он сам был еле живой. Его черные кудри совершенно поседели.

Что же произошло?

О черт, об этом почти невозможно рассказать! Ну, как если бы, планируя завоевание Азии, забыли, что случаются суровые и снежные зимы. Непосредственно отряд Перовского ни разу не столкнулся с противником. Хивинцы, правда, выслали ему навстречу свое войско – что-то около 3000 конных, но оно зацепилось за небольшое степное укрепление Ак-Булак, в котором едва ли было 250 человек, способных держать в руках оружие. Три дня хивинцы атаковали его, но за всеми этими атаками даже не поранили ни одного солдата и вынуждены были уйти из-за начавшихся буранов: зима выдалась не просто суровая, а суровая в какой-то превосходной степени, и если в Хиву из 3000 человек вернулось лишь 700, то что говорить об отряде Перовского, который был много больше и, оказавшись в голой степи без топлива, за четыре месяца успел позабыть, что такое горячая пища?! Жестокие снежные бураны при морозе в —30–40 °C начались через десять дней после выступления отряда. Верблюды с порезанными о наст ногами падали и не вставали. Солдаты шли по колена в снегу со всей амуницией. Если бы на Эмбе не было заранее подготовлено укрепление, страшная развязка наступила бы раньше. Отряд пришел на Эмбу 4 января, пройдя 500 верст ¹⁴⁷ в невероятных для человека условиях, но впереди было еще 750 километров заснеженной пустыни. По сути, на этом экспедиция и завершилась. Едва добравшись до эмбенского укрепления, корпус Перовского, еще недавно полный горячих и задиристых сил, оказался на «грани гибели». Последующие полтора месяца ушло на поддержание дисциплины в отряде и попытки как-то «собравшись с силами» двинуть его далее в степь. Но никакие силы не могли уже изменить роковой ход событий. Нет, солдаты не отказывались исполнять приказы. Они просто умирали. В укреплении отряд с самого начала застал оспу и цингу; потом к ним прибавились другие загадочные болезни: «…Одна начиналась прямо беспамятством и сумасшествием и оканчивалась иногда смертию, другая… состояла в том, что человека вдруг схватывало под ложечкой, дыхание с минуты на минуту затруднялось все более, затем иногда корчи и – смерть…» ¹⁴⁸ Сам Перовский был болен: старая рана и отчаянная тоска доканывали его. В конце концов, собрав все свои душевные силы, он поднял-таки в поход остатки отряда, но лишь для того, чтобы через несколько дней поворотить назад: прибывший с Усть-Юрта отряд дружественных казахов‐назаровцев во главе с «султаном» Айчуваковым, а затем и разведка донесли, что на Усть-Юрте снега – коням по брюхо… Только сумасшедший в таких условиях погнал бы остатки корпуса вперед. И 14 февраля 1840‐го Перовский вынужден был отдать приказ о возвращении…