Текст книги "Каспийская книга. Приглашение к путешествию"

Автор книги: Василий Голованов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

«Еду автобусом на Волгоград через Калмыкию. Рассчитываю завтра быть дома», – отвечал я как можно нейтральнее. Разумеется, пришла еще одна СМС-ка с вопросами, почему завтра и что произошло. Я ответил, что тьфу, тьфу, тьфу, ничего не загадываю и ей советую пока не задавать вопросов.

Такой ночью могло случиться что угодно.

Была остановка. Ночь совсем почернела и стала не на шутку студеной. Сверху, снизу и вокруг было одинаково черно. Я увидел комок света и плохо освещенную стену поодаль. А что я мог увидеть еще? Кругом была чернота. Я один вышел из автобуса и пошел к этому свету, и даже не к свету, а туда, где его последние отблески сливались с тьмой, и окропил стену.

Не успел я застегнуть молнию и кое-как распихать по штанам свой дурацкий памперс, как прямо из темноты, как оборотни, возникли они. Пять человек. Рожи – сковородками. Такие и были в орде Чингиз-хана.

– Ты обоссал стену моего заведения, – сказал самый первый и самый здоровенный из пятерых и шагнул ко мне. Я почувствовал во всей его фигуре желание насилия и сжатую пружину в руке. Со школы не помню, чтобы меня так хотели ударить. О, черт!

– Извини, – сказал я. Надо было по-быстрому подыскивать слова. – Слушай, я не хотел… Темень кромешная… Я просто…

Еще двое отделились от оставшихся четырех и пошли на меня. Расправа, я чувствовал, будет коротка: они шли ко мне не трепать языком, а бить. Сокрушить ребра, сломать челюсть и бросить здесь, как набитый костями мешок. Вокруг была калмыцкая ночь. Без смягчающих: тьма, холод – жесть. Никто из дагестанского автобуса не вышел бы, чтобы меня подобрать.

Это был конец.

Не то в его финальной стадии.

– А ты вообще кто такой? – заорал, раздувая огромные ноздри, высверленные природой в плоском лице, хозяин заведения. Ему нужно было унизить меня до расправы: ведь ясно было, что я здесь никто, и он сейчас докажет это.

Положение было безвыходное. Что им сказать, я не знал. Сказал первое, что всплыло в памяти:

– Писатель…

Я сказал, и вдруг почувствовал паузу.

Секунду они размышляли. Потом хозяин сказал:

– Ты больше не ссы на мою стену.

– Никогда. Извини, что так получилось…

Я вернулся в автобус и плеснул себе коньяка. Писатель! Видно, принимают за дурака. А бить дурака неинтересно.

Дорого же обошлось мне бегство из Согратля!

Я не выдержал, не дотерпел, не дослушал, не доделал – и в результате действительно сбился с пути. И оказался, в сущности, заурядным человеком, которому немногое по силам. Ужасные правды узнаешь о себе, путешествуя. Особенно постыдна, даже страшна, была та недоговоренность в нашей любви с Ольгой, с которой я спокойно мирился восемь лет, покуда эта ночь не чихнула мне в рожу громадными ноздрями этого калмыка, который явился словно специально для того, чтобы я увидел все так, как есть.

XIX. ЛЮБОВЬ

Утренний кошмар – непонимание, где я. Шесть часов. Я еду. Меня куда-то везут… Постепенно цепочка событий восстанавливается. Я поднимаюсь с кресел, на которых, скорчившись, проспал несколько часов, продираю глаза. Сейчас бы зубы почистить…

Остановка.

Здесь калмыцкая дорога соединяется с трассой российского значения «Каспий». Это бугристое, разбитое шоссе в три ряда. Самое смешное, что на перекрестке я узнаю барак придорожной гостиницы, в котором мы с одним приятелем ночевали в сентябре 2009 года, когда его вынесло из Калмыкии примерно при тех же обстоятельствах, что теперь привели сюда меня. Дорога расплаты. Дважды я бывал в Калмыкии, и оба раза все оборачивалась для меня одним и тем же: гонкой на грани нервного срыва сквозь непроглядную ночь сентября. Тогда гнал мой приятель, теперь – я сам гоню, мечтая только об одном – вырваться. Тьма, пьянство, неумолимая совесть, пятачок света, демоны, полусон-полубред. Я бы не хотел еще раз сюда возвращаться. И если в моей «географии» недостанет описания «Города Шахмат» в Элисте – это ничего. По жизни Калмыкия стала для меня территорией, где все тайное становится явным. Это непростая земля. Здесь стала зрячей моя любовь.

Над горизонтом – нездешней красоты вишневый рассвет.

Я бегу куда-то в ледяном холоде утра, нужно что-то горячее, кофе или чай… Мне удается раздобыть стакан жидкого, чуть подслащенного чаю, я доношу его до места в салоне, пью, чувствуя, как кипяток жжет мне пустой желудок, но, едва выпив, понимаю, что мне нужна не вода. Мне нужно, черт возьми, горючее. Алкоголь. Коль уж прорыв был начат на низких энергиях, надо черпать в них силу до конца. Я достал бутылку и всадил в себя утренние сто грамм.

Было чувство, что если я не увижу сегодня Ольгу, не войду в ее свет, то умру. Я представил, как встречусь с нею. Она обнимет меня, польет живой водой и склеит меня из обломков своей любовью. Она напомнит мне, как верный оруженосец, что рыцарь, выбитый из седла, должен снова сесть на коня и сражаться до конца. Когда речь идет о полноте высказывания – надо драться до победы. А если тебя никогда не вышибали из седла, то ты, верно, никогда и не бывал в бою, мой друг.

Важен результат.

Я верю, что когда-нибудь эта книга будет дописана. Не могу сказать, что мной – нами. Кто эти «мы»? Я, Ольга, пять или шесть самых близких друзей, без которых эта книга не могла бы появиться на свет. Без Магомеда Ахтуханова она, между прочим, тоже не состоялась бы. Да, он измучил меня, этот старый ваххабит, но при этом раскрыл свое доброе сердце и подарил мне Согратль. А это драгоценные дары. Поначалу я полагал, что поиск общих смыслов будет сведен к узнаванию моих представлений о мире в других людях. В Азербайджане этот номер прошел. А в Дагестане мне пришлось столкнуться со смыслами разными, не всегда мне понятными и подчас несовместимыми с моими представлениями о мире. Попросту говоря – другими. Но тоже общими, человеческими. Я стал учиться принимать чужое. Это далось непросто. В приступе малодушия в момент бегства моего из Согратля у меня была идея вообще закрыть этот проект. Поставить точку и сказать: вот, читатель, ты видишь – я честно пытался, но что-то во мне несовместимо с такими подходами. Опыт не удался.

Но это был бы очень обломный конец – а обломы тут не нужны.

Опыт должен, насколько это возможно, удаваться – вот в чем штука.

В чем та самая полнота высказывания…

В чем смысл битвы.

Занавеска, отделяющая кабину водителя от салона, открылась, впереди стала видна трасса, несмотря на ранний час подзабитая уже машинами, что вызвало во мне беспокойство. Город Волгоград – это кишка. Восемьдесят километров вдоль Волги. По главному проспекту в пробке можно тащиться часа два, а то и три. А я понимал, что часов до десяти из аэропорта еще будут уходить утренние рейсы и только с четырех начнут отправляться вечерние. А до вечерних мне, пожалуй, на жидком топливе не дотянуть.

Наташа и Марика оживленно обсуждали события минувшей ночи.

Я разглядел их при дневном свете. До чего же красивые девушки. И такая, прости господи, работенка…

– Чего смотришь? – перехватила мой взгляд Марика. Как будто не специально ноги выставила на обозрение всему салону.

– Да поздновато мне уже на тебя смотреть, – отшутился я.

Этот ответ всех удовлетворил. Даже первый шофер, который хотел выбросить меня из автобуса, взглянув на меня с сиденья для отдыха, помягчел. Ночью они думали, что имеют дело с мужиком лет тридцати пяти, которому можно и нужно что-то доказывать, ставить на место, а оказалось – седой пятидесятилетний дядя, которому и руку помощи можно протянуть, если что.

– Подскажи, где надо выйти, чтобы попасть в аэропорт, – попросил я второго водителя, который теперь обосновался за рулем.

– Ладно, – кивнул он.

Проснулись первые пассажиры. Время поджимало. В городской пробке мой план грозил лопнуть с оглушающими для меня последствиями. А ехать дальше автобусом противоречило самой гуманности. Неумытые лица попутчиков с выхлопом смешанных спиртных напитков и залипшими глазами вызывали жалость. Просыпающиеся на «лежачих местах» крестьянки (или торговки?) выглядели чуть опрятнее, но и то у каждой был какой-то дубовый вид, будто ее только что вынули из поленницы дров.

Откуда-то появился Борис, поинтересовался насчет коньяка, опрокинул утреннюю дозу. Я представил, что можно еще почти сутки провести в его компании. Главное, что в автобусе ни один человек не мог ни умыться, ни почистить зубы.

По счастью, шофер притормозил и, обернувшись ко мне, произнес:

– Приехали…

Я сходил в кладовку, забрал свой багаж.

– На дорожку! – подвинул ко мне пластиковый стаканчик с остатками коньяка Борис. Все-таки он был настоящий лезгин! Я выпил, пожелал ему счастливого пути, попрощался с экипажем и с девушками и вышел.

Вот, странное ощущение: будто я вышел не из автобуса, а из какой-то злосчастной доли.

А вокруг… Долго не мог ни уловить толком, ни объяснить это чувство… Родина… Россия…

Я ощутил вдруг безопасность, понятность, свойскость жизни, кипевшей вокруг.

По главной улице катил поток машин. Люди ехали на работу. Я поднял руку, поголосовал минут пять и понял, что в Волгограде так машины не ловятся. По крайней мере с утра. Понимая, что времени у меня в обрез, остановил маршрутное такси и утвердительно произнес: в аэропорт.

– Нет.

– А как проехать в аэропорт?

Всего-то надо было перейти на другую сторону улицы.

Я поймал такси. Был какой-то эйфорический пролет в утреннем солнце среди облетающих пирамидальных тополей…

Потом… Я опоздал на девятичасовой рейс на три минуты. Но счастье! Он не был последним. И билет я купил сразу же. Только пришлось ждать полтора часа.

Прежде всего я нашел туалет и избавился от проклятого памперса: по счастью, мне не довелось узнать, как используется по назначению эта штука. Потом достал из сумки щетку, пасту, бритву, расческу и перед зеркалом привел себя в мало-мальский порядок.

Теперь надо было подкрепиться. После выпитого коньяка я был осторожен. Дело свое я свершил: я допрыгнул. И дурная пьяная энергия была мне больше не нужна. Я взял в буфете кофе и сухое пирожное, посыпанное крошками арахиса. В детстве такие назывались «колечко». Я отломил кусок пирожного, обмакнул в кофе и съел. Я берег себя для любимой.

И как-то все хорошо устроилось, я сразу заснул в полете, вышел в Москве, взял первого же таксиста: благо, деньги на такси остались. А дальше… Мы поехали, был полдень, солнышко ласково, по-осеннему серебристо светило, я всю дорогу глядел на облетающие березы и думал, как встречусь с Ольгой. Не доезжая до дома, тормознул машину на повороте, не спеша по нашей улице под листопадом дошел до ворот, неслышно отворил их – и тут же Ольга выбежала навстречу, мы сшиблись, я обхватил ее, такую мягкую, такую родную, такую душистую… и разрыдался. Ох, как же рвалась к ней моя душа!

К моему убежищу, к моему любимому, женскому, нежному, все понимающему… Как же стосковался я по ней! Как желал с ней слиться! Мы стояли и сжимали друг друга в объятиях и каждый из нас по-своему переживал эту ночь расплаты, эти беспросветные пространства, оборотней, трепет ее сердечка, волшебство ее послания и мое колдовство, когда я словами выговаривал себе жизнь, заговаривал кровь, и груженый КамАЗ не переехал в темноте мое тело, приняв его за дохлую собаку. Слезы все лились у меня из глаз, я молча глотал их и не мог остановиться, а Ольга с нежностью гладила меня по голове, чтоб я, значит, затих. И все приговаривала:

– Ну что ты… Что ты…

А я все силился сказать, что плачу от любви к ней и от раскаяния…

Почти невозможно было это произнести – слишком долго я отмалчивался, и только благодаря этой ночи, выходит, понял – кто она для меня.

Я сказал – и сразу сел на ступеньки крыльца. Смотрю – дунет ветер – и то красные полетят, то желтые…

– Давай поженимся…

Она заплакала и ушла в дом. Я знал, что, наверное, так и будет, встал и пошел за ней.

А она уже расстилала мне постель, грела бульон и котлеты и все говорила: поешь, поешь – но о том, что я сказал – ни слова. Я выпил чашку бульону, съел котлету – и проспал сутки напролет. Проснулся – бутылка минералки стоит у изголовья. Вот, значит. Я вернулся.

Был уже вторник, Ольга уехала на работу. Я походил по дому, по двору, часок повозился с малиной – обрезал ее под зиму и подвязал. А потом – делать-то все равно нечего – сел и снова погрузился в свой Дагестан. Дневник, фотки, расшифровки с диктофона…

Осень, как нарочно, мне подыгрывала, было тепло, и когда я пошел встретить Ольгу на станцию, все вокруг так дивно играло красками и свет невечерний во все небо встал, чудный свет, свет наш насущный…

Мы дошли до дому, но внутрь не хотелось идти, мы сели вместе на скамейку во дворе, и я тронул ее руку:

– Олюш…

Она положила голову мне на плечо.

– Я знаю, что никогда не стану главным для тебя…

Я вздрогнул. Стоило мне вспомнить эту ночь и мое спасение… Мне захотелось сказать, что она не знает, что произошло со мной, не знает, что спасла меня, и не представляет, что она для меня значит…

Но она не закончила.

– И даже я знаю, что ты всегда будешь исчезать, уезжать… Искать свои приключения, от которых я вся сжимаюсь… А потом будешь целые месяцы писать, призывая меня только за тем, чтобы я прочитала… – Она перехватила платком навернувшиеся было слезы. – Но если то, что ты сказал – правда…

– Правда.

– Я согласна…

XX. HAPPY END

Потом пошли дожди, потом снег, мы стали мужем и женой и отметили этот день пролетом к границам Млечного пути и дальше, к другим галактикам. Свадьба была скромная, в кругу ближайших друзей. До вечера мы посидели в популярном клубе «Китайский летчик Джао Да», а ночью я решил подарить своей жене путешествие в космос – в программе нового московского планетария. Это было так круто, что мы еще прогуляли потом по городу до утра, несмотря на ноябрь и промозглую погоду. Ходили, заглядывая в ночные кафе, пили шампанское и были счастливы.

Потом снова подступала работа, я писал свой Дагестан, и больше всего меня занимал Магомед. Неудача (или все-таки удача?) моей поездки в Согратль. Я верно почувствовал то неуловимое, что сразу сблизило нас. Но, видимо, ошибочна была попытка расширить предполагаемое общее смысловое поле за счет религиозных текстов. Я бы не сказал, что она провалилась (удалась она даже больше, чем я ожидал!). Просто результат был предсказуем. Отношения христианства и мусульманства определяются «принципом дополнительности» Нильса Бора ¹²². Сколь бы различными, на первый взгляд, ни были эти традиции, обе они живут и обе работают.

Если бы мы с Магомедом говорили не о религии, а попытались назвать смыслы, наиболее значимые для нас обоих, картина получилась бы куда более неожиданная. Составляя «психологический портрет» Магомеда, я прежде всего выделил ум, доброту, терпимость, достоинство. Смыслы, важные для него: Независимость. Свобода. Нестяжательство. Честь. Глубокая любовь к своему народу. И открытость миру. Правда, мусульманскому. Если бы меня спросили, какие из этих ценностей мне близки, я, за исключением последнего, чисто Магомедова предпочтения, перечислил бы все, ни одной не исключая. И получилось бы впечатляющее, во многом совпадающее по контурам поле общих смыслов. Хотя, как я уже говорил, он – человек традиции, а я – житель мегаполиса.

Я назвал эту главку Happy end. И действительно, я в двух шагах от очередного финала. Но до конца еще далеко. Пожалуй, счастливым концом для меня лично было благополучное завершение моих каспийских странствий. В Дагестане я нашел то, что искал – глубину. На мелководье смыслов современного мира глубину приходится искать: и то, что это удалось, уже, безусловно, делает мое путешествие в успешным.

Если катастрофы обойдут нас стороной и мне суждено будет состариться, стать мудрым и успокоиться, то я сяду и опишу все, что мне довелось узнать и увидеть, как сказки со счастливым концом.

Наверное, это и будет настоящий happy end.

ВОСТОЧНЫЙ БЕРЕГ

I. ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

Весь март мело, как в феврале, и я, прокапывая в снегу дорожку от дома к воротам, с безразличной тоской замечал, как с каждым днем нарастают и пухнут сугробы вокруг, и солнце, уже по-весеннему зазолотившееся, разогревшееся к весне, на краткий миг выглянув в рваную дыру меж туч, лишь зажигает в снегу радужные искры, не в силах ни растопить, ни хотя бы осадить этот снег, потому что уже в следующий миг исчезает, будто спешно зашитое в грубую серую холстину неба, и оттуда, из этой комковатой, непроглядной серости опять неумолимо валит снег, кропотливо убирая деревья, до бесконечности продлевая их сон в убранстве белых кружев замолодившейся под самый конец зимы.

И я не знаю, что сказать любимой о нашем свадебном путешествии. Я предложил ей съездить вместе в Азию, в Казахстан, на полуостров Мангышлак. Это – одно из самых прекрасных мест на Земле. Мир безлюдных морских побережий, больших каньонов и пустынь. Но даже там, в пустыне, еще было холодно. Даже там лежал еще снег. И мне оставалось только упрямо верить в то, что весна возьмет свое и в один прекрасный день мы окажемся-таки там – на таинственном и прекрасном восточном берегу Каспия. Мы сядем у моря на горячем песке, сохранившем след пробежавшей ящерки, под дочерна прогоревшим солнцем или под россыпью звезд, рассевающих пыль космоса в лоно древней Земли…

Но пока что – вечер вторника – мы в московском кафе, кофе и десерт уже поданы, мы разглядываем googl^,овские карты – чтобы хотя бы в воображении перенестись на берег Каспия, где пахнущий камнем ветер гонит по пустым песчаным пляжам клубки перекати-поля. Или еще дальше, в глубь моря суши, в пейзажи пустыни, написанные всеми оттенками желтого, голубого и белого, где лишь силуэты верблюдов, перед стрижкой покрытых драными зимними попонами, бредут в молчании по белой равнине, пока не преклонят на ночь колени в дыму снов…

Ольга была в Средней Азии только раз. Однажды мы вместе очутились в Бухаре: и она показалась нам поистине сказочным городом, который с первого взгляда очаровал нас, и все наши дальнейшие передвижения – в Самарканд или в предгорья Зеравшана – все проходило под знаком этого очарования. А о моей первой поездке на Мангышлак помнил сейчас я один. Теперь мне странно сознавать, что в 2003‐м, когда я был на Мангышлаке, Ольги еще не было в моей жизни: мы познакомились через два месяца после. И эта поездка была ей предъявлена лишь в виде серии фотографий. Хотя, сдается, нам обоим и не до фотографий тогда было: если какое-то чувство и было реально – то это страх и трепет перед неизбежностью, без предупреждения врывающейся в жизнь… Перед ее одиночеством, врывающимся в твое одиночество. Перед неистовым велением и биением жизни, возвещающей, что чего бы ты ни боялся, это уже сбылось.

В тот год после очередного развода я жил на даче у отца: тут нечего рассказывать, все это, пожалуй, даже банально, но, оставив квартиру жене и детям, я ощутил, что больше мне некуда податься – только к нему. Как человек страстной и творческой натуры, он сам пережил три крушения того, что принято называть «семейной жизнью». Теперь старым холостяком он уже несколько лет жил один, и я даже думал, что, возможно, скрашу его одиночество. Но поначалу мое появление вызвало у него лишь раздражение. Отец привык быть один, и это его не тяготило: он сам варил себе кофе, гладил рубашки, усаживался за работу и смотрел по вечерам какую-нибудь телевизионную викторину. И тут вдруг является сорокадвухлетний старший сын и объявляет, что поживет пока у него, потому что другой крыши над головой у него нету. Наверно, отцу хотелось бы, чтоб у меня в жизни все было не так скверно, чтоб хоть какой-то угол у меня был, где бы я мог пережить свой развод, не вовлекая в это дело его.

Но я повел себя правильно: не рассказывал о своих проблемах отцу. И вскоре наше совместное бытование обрело какие-то новые и жизнерадостные черты: мы вели оживленные диспуты во время вечернего чая и по очереди готовили борщ – у отца он получался насыщенного бордового цвета, а у меня красно-оранжевого, что не переставало нас забавлять, но главное – немота его одиночества была разбита и от этого он ожил, и я хорошо помню, как в начале апреля – прежде, чем он отправился в роковую для него командировку в Петербург, а я – на Мангышлак, – он вышел на крыльцо своего большого дома, поглядел на участок, на землю, обнажившуюся из-под снега, на лучи солнца, пробивающиеся сквозь голые еще ветви могучих кленов, и вдруг с каким-то приливом жизни не то спросил, не то воскликнул: «Ну, что? Кажись, перезимовали!»

Зимой он нередко заговаривал о смерти, его ужасала возможность умереть в одиночестве, еще больше – сделаться беспомощным и никому не нужным калекой. Он придумывал разные способы самоубийства на этот случай и даже, кажется, придумал, всерьез опасаясь только одного: что если у него случится инсульт, то он может превратиться в «овощ», так и не поняв, что с ним произошло. Мне стоило труда отвратить его от этих разговоров, но в конце концов это удалось. Ведь теперь я всегда был рядом. Он постепенно и осторожно проникся этим чувством, медленно привык к нему и внимательно исследовал: не сулит ли оно какой-нибудь скрытой опасности? На этот вопрос ответа не было. Зато он больше не был одинок.

Прекрасно помню тот последний вечер перед его отъездом. Он надел свое модное, тонкой бордовой кожи пальто, чрезмерно легкое, на мой взгляд, для неустойчивой весенней погоды, собрал кожаный саквояж, с которым ездил в командировки, и попросил отвезти его на вокзал. Он давно не был в Петербурге и, готовясь к встрече со старыми друзьями, художниками и архитекторами, хотел выглядеть стильно. Помню, как вышли из здания вокзала в промозглый ветер и пошли по перрону вдоль закрытых еще вагонов «Стрелы». Потом вагоны один за другим стали открываться, отец остановился у своего, закурил…

– Не жди! – почти приказал он мне. – Поезжай!

Мокрый ветер смял его волосы, косой челкой бросил на лоб.

Потом я жил на даче, ожидая отлета на Мангышлак. Как-то раз он позвонил – заметно под хмельком – и сказал, что они прекрасно сидят со старыми друзьями, и пожелал мне счастливого пути.

– А вообще-то, – сказал он, – у меня такое впечатление, что ты так и не улетишь на этот твой Мангышлак до того, как я вернусь…

Но я все-таки улетел раньше.

А он, в некотором смысле, так и не вернулся.

Вернее, он вернулся каким-то другим. Если бы я не был переполнен свежими впечатлениями от поездки в Азию, я бы сразу понял, что что-то не так. Отца мучили головокружения и головные боли, он стал не в меру раздражаться и однажды выговорил мне за какую-то книжку, которую сам же и потерял. Я прекрасно понимал, что в Петербурге он со старыми друзьями позволил себе большее, чем положено в его возрасте, – через месяц ему должно было исполниться семьдесят. Только через несколько дней до меня дошло, что что-то не так по большому счету: он стал много спать и почему-то чувствовал себя необычайно слабым. Будь я врачом, я бы сразу понял, в чем дело: инсульт. Именно то, чего отец так боялся. Внутри головы лопнул крошечный сосудик, группа клеток оказалась заблокированной, мозг сопротивлялся, перестраивал нервные связи, но, по-видимому, не успевал, так что с этой крошечной поломки началось разрушение всей колоссальной органики мозга. Убедившись, что лучше ему не становится, я уговорил его лечь в больницу на обследование. Дело было в четверг, он сказал, что так и быть, в больницу он ляжет в понедельник, а выходные проведет дома. Очень хорошо помню следующий день. Я поехал в город за гонораром. Получив деньги, купил мобильный телефон, потому что обычный, что часто случалось на даче по весне, уже четыре дня глухо молчал. Никакие другие дела у меня не получались, как будто бы я знал, что случится. И нужны будут только деньги и связь. Вечером я проводил отца спать в его кабинет на втором этаже и на полчаса зашел к друзьям. Когда вернулся, он лежал на лестнице, головой вниз: бровь была рассечена, из носа текла страшная темная кровь.

– Подними меня, – прохрипел он.

Я поднял его и дотащил до кухни в первом этаже, потом прибежал с одеколоном и омыл, переодел в чистое, обработал рассеченную бровь йодом… Положил… Минут через сорок приехала «скорая». Я отворил ворота и стал его одевать: вот его любимая кофта, вот домашние штаны, запасное белье, палка для ходьбы, книги…

Он мучительно страдал от боли, но был в сознании. Я сел рядом и сказал: пап, ты выздоровеешь? Мне хотелось, чтобы он сказал «Да». Во что бы то ни стало сказал «Да». Казалось, если он скажет – то так и произойдет.

– Думаю, что на этот раз – да, – даря мне надежду, тяжело выговорил он.

Через четыре дня его не стало.

В завещании он велел похоронить свой прах в Крыму. В Гурзуфе – куда впервые юношей привез его отец и где он познакомился и со своим лучшим другом Чудецким, и с моей мамой. В июле мы собрались – три брата и Чудецкий – и поехали в Гурзуф. Полдня ныряли, прежде чем захоронили урну с его прахом там, где он указал, – в гроте под камнем «Оркестр» недалеко от чеховского пляжа.

Не знаю, о чем думали мои спутники, возвращаясь домой. У них был, по крайней мере, дом. А я просто чувствовал впереди пустоту. Знал, как подойду к двери, открою его дом – а его нет. Каждый день после его смерти я испытывал это чувство. Мне не очень-то хотелось возвращаться. Чем ближе поезд подбирался к Москве, тем острее становилась тоска. Я пошел к проводнице и спросил, нет ли холодного пива. Оказалось, что есть. Я не спеша выпил бутылку. До Москвы оставалось каких-нибудь двести километров. Так же, не спеша, я выпил вторую. И вдруг все озарилось. Я ведь мог и повременить с возвращением. Мне некуда было торопиться. Сейчас поезд остановится на вокзале в Туле, я выйду и поеду в Ясную Поляну. Нет, не ко Льву Толстому. К Толстому ездил мой прадед – за свою драму «Иуда Искариот», как и Толстой, отлученный от церкви. Но в Ясной я бывал не раз. И у меня там было немало знакомых. Что немаловажно – молодых женщин. Еще важнее, что никаких двусмысленных отношений с ними в свое время не возникло. Все было чисто. Но за одно мог я поручиться: в том состоянии, в котором я находился, они не бросят меня. Они сумеют сделать мое возвращение домой не столь тоскливым.

Если читатель когда-нибудь испытывал вмешательство Судьбы в свою жизнь, ему будет легче понять меня: ибо когда я добрался, наконец, по назначению, первая, кого я увидел, была молодая женщина с копной темно-рыжих волос, которую я до этого никогда не встречал. Это было почти невероятно: в музее Толстого я знал всех, а ее ни разу даже не видел. Или чудом было то, что именно в этот день наши пути пересеклись?!

Проснулся я оттого, что кто-то на меня смотрит. Смотрела она. Как будто все то время, пока я спал, смотрела не переставая. Первые лучи солнца пробивались сквозь листву окружающих гостиницу деревьев. Она была уже другая: я видел усталость под глазами, и глаза были карие, а не огромные черные, как мне казалось ночью, и не веселые, как вечером, а грустные, полные глубокого знания жизни, безнадежности жизни, что ли. И я поцеловал ее в эти глаза, потом в губы, которые как были, так и остались сладкими. Мы быстро собрались и вышли из номера. На дорожке к автобусной остановке в последний раз поцеловались, и я вдруг безжалостно понял, что это, может быть, наша первая встреча, а может быть, единственная и последняя: наши жизни долгие годы текли себе параллельно и только вчера необъяснимо пересеклись – может быть, только на одну ночь.

Но уже через три дня я не выдержал, под ночь сорвался, сел в машину и поехал в Ясную снова. И не застал ее. Вошел в тот же 404‐й номер, только один, лег в ту же постель, только один, и уснул – тоже один. Она уехала за дочкой к родителям. И я тогда остро почувствовал, что у нее совсем своя, отдельная от меня жизнь, и соединить эту жизнь с моею вряд ли удастся. И даже испытал что-то вроде облегчения. Ну, не судьба. И так даже лучше: не надо играть в эту жестокую игру, называемую любовью. Не надо обнадеживать их, нежных и хороших, тем, что что-то может быть. Скорее всего, нет. И надеяться не на что, кроме как на свое одиночество. И та ночь – да, я запомню ее – но она прошла и больше не повторится, и это, может быть, к лучшему. Точка. А через день, когда я уже вернулся в Москву, она вдруг позвонила – и все закрутилось снова. И страшно уже не было: Господь подготовил душу под посевы, хоть и резал плугом прямо по сердцу…

Помню, в те дни у меня в ушах звучал блюз When the levee breaks ¹²³. Там такой густой, тяжелый ритм, такие монотонные костоломные барабаны, что просто чувствуешь, что все – подперло под край, и скоро эта стена, разделяющая нас, не выдержит, расползется – и хлынет любовь. И жизнь, которая хотя бы по видимости сохраняла подобие прежней, будет сметена без остатка. И никто из нас не знает, какой будет следующая жизнь…

В ноябре Ольга переехала ко мне, как потом выяснилось, навсегда, и серия азийских фотографий тогда, возможно, и была ей предъявлена, но в то время главным было не это. Мы спешно наполняли новую, общую жизнь, будто старались, быстрее позабыв прошлое, нарастить наше совместное настоящее. Помню, почти сразу мы поехали в нашу первую экспедицию – по следам предсмертного бегства Толстого из Ясной Поляны – благо, даты сходились день в день: раннее утро 10 ноября – и последнее утро 20‐го. Три дня свободы, болезнь и смерть – все уместилось в крошечном промежутке времени, в десять дней… И фотографии из этой поездки мы сразу отдали в печать, одели в рамки и повесили на стены – потому что это и было наше общее, его было еще так мало, что нам хотелось сохранять свидетельства о нем, любоваться им и без устали расширять наше жизненное и смысловое пространство, гулять по городу, ходить в театры, на выставки и сберегать билеты, как подтверждение реальности этой новой жизни вдвоем, которую мы только-только начинали творить своими поступками.

Прошло девять лет, совместная жизнь, во многом созвучная процессу творения из ничего этой книги, стала не только непредставимой друг без друга, но в определенном смысле отлаженной. Но мы не перестали дарить друг другу необычные путешествия. Поэтому я очень хотел, чтобы эта поездка на восточный берег Каспия состоялась…

Косо чертит снег за окном.

– Может, нам все-таки перенести поездку на май? – осторожно спрашивает Ольга.

– Знаешь, – не соглашаюсь я, – в мае там уже непереносимая жара. Вспомни Бухару. К тому же мы будем в степи, в мае там полно всякой дряни: скорпионов, каракуртов. Как раз тогда они и ядовиты…

– Б-р-р…

– Надо приехать раньше, чем они вылезут.

Ольга молчит, будто не решается ни поверить, ни возразить мне. Чего-то я не сказал. Как раз самого главного.