Текст книги "Каспийская книга. Приглашение к путешествию"

Автор книги: Василий Голованов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Я беру ее руку и накрываю своей ладонью:

– Знаешь, – говорю я. – Я знаю одного мальчика и одну девочку, которые давно не гуляли по облаку. Все будет не так, как ты думаешь, и не так, как мы об этом здесь разговариваем. Все будет как будет. И ты не пожалеешь, что решилась на это. И бояться будет нечего, поверь…

Как в те, первые месяцы нашей любви…

Ночью я проснулся от жуткого воя белой собаки у самого дома. Ничего не понимая, не понимая, главное, что это сон, накинул куртку, схватил сигареты и вышел на крыльцо. Ночью на землю опрокинулся холоднющий слепой туман. Деревья, фонари, старые дачи стояли, будто погруженные в воду. Повсюду были слышны звуки капели, текущей воды. Запах воды пронизывал все вокруг. Теперь я понял, что видел сон: сквозь стену я не мог бы разглядеть, какого цвета собака. А может, то была и не собака. Может, в ту ночь я случайно услышал вой подыхающей зимы.

II. ПАМЯТИ ДРУГА

В записках Симоны Вейль, возможно, величайшего христианского мистика ХХ столетия, есть поразительные строки: «…За пределами братских связей просто созерцать людей и никогда не искать с ними дружбы… Что особенно важно: никогда не позволять себе мечтать о дружбе. За все приходится платить» ¹²⁴. Сейчас, потеряв или, со своей стороны, оставив многих людей, которых я считал своими друзьями, я глубже, чем когда-либо, понимаю, насколько она права. Мне ведома боль расплаты за самую пылкую доверительность. И горечь зрелости, осознающей, что большинство людей нужны друг другу лишь на время… И все же. Цитата из Симоны Вейль была отчеркнута мною на полях карандашом и снабжена ремаркой: «применить к Глазову». Прошло много лет с тех пор, как эта ремарка была сделана, но «применить» ее так и не получилось. Я бы ни за что не хотел, чтобы наша дружба не случилась, не состоялась, чтобы все, что было благодаря ей пережито, не произошло. Миша Глазов помог мне сбыться. Из нашей дружбы родилось Путешествие – как образ жизни, как Коллекция Непрерывных Опытов, как способ познания и самопознания. Когда мы познакомились, мне было 26, Мише Глазову – сорок. Я мечтал о доле путешественника всю свою жизнь, но в одиночку для этого у меня не хватало чего-то неуловимого. А с Глазовым оно пришло. И вскоре я вместе с Петькой, его сыном, отправился на свой Остров…

И Мангышлак мы открывали именно вместе с Глазовым. В апреле 2003‐го я работал в журнале «Вокруг света» и решил воспользоваться этим для поездки в Азию. Почему именно на Мангышлак? Форт Шевченко на каспийском побережье с юности, когда разглядывание географических карт приняло у меня характер наваждения, стал местом, где я решил во что бы то ни стало побывать. Собственно, притягательность названия заключалась в слове «форт». Форт, как память о героической эпохе походов в глубь Азии, завоевании русскими Хивы и Бухары, о которых не рассказывается ни в одном учебнике. Беда была лишь в том, что решительно никто в 2003‐м не знал, что происходит в Средней Азии. В советское время Мангышлак был закрытой территорией – урановый рудник и АЭС на быстрых нейтронах, питающая током нефтяные месторождения Нового Узеня и столицу края – город Актау, делали место таким же недоступным, как космодром Байконур. Но не былая секретность волновала меня. Отсветы погромов, которые не миновали, кажется, ни одну среднеазиатскую республику – беспокоили гораздо больше ¹²⁵. И я попросил редактора послать со мной Глазова: он прекрасно знал Азию со студенческих лет, когда ездил в Туркмению за ящерицами и змеями для университетского террариума. С ним бы я чувствовал себя в безопасности. По счастью, Мишу знали в редакции и отправили со мной как фотографа. Проблемы начались сразу по приезде, когда мы убедились, что Актау – хоть и небольшой, но очень дорогой город, что объяснялось невероятным количеством иностранцев, приезжающих сюда обделывать нефтяные дела. Командировочных денег едва хватило, чтобы снять комнату в здании бывшего санатория «Шагала» («Чайка»), который тогда был полузаброшен и сдавался под жилье таким же недотепам, как мы. На этом, правда, наши проблемы не закончились, но цели мы достигли. Долго шли вечером берегом моря среди неухоженных пляжей и бездействующих, в силу слишком ранней весенней поры, аквапарков. На Бульваре Победы обнаружили памятник погибшим в 1941–1945. А еще дальше – небольшой обелиск в виде свернутого знамени, где были выбиты фамилии солдат, погибших в Афганистане: среди них были и русские, и казахи. И сразу стало как-то спокойнее: Казахстан, выходит, разделял вместе с Россией бремя общего прошлого, не пытаясь сделать вид, что ничего общего у нас никогда не было, а то, что было привнесено русскими – лишь ненужное наследие оккупантов. Повсеместное звучание русского языка, даже из уст изображающих борцовский «спарринг» мальчишек, подтверждало, что этот край не силой только был увлечен когда-то в российское подданство. Нельзя заставить мальчишек говорить на языке оккупантов после того, как оккупанты ушли…

На следующий день мы отправились в городскую администрацию в надежде добыть машину, чтобы поездить по окрестностям. Приняли нас очень сердечно, но нам удалось заполучить на несколько часов только старую «Волгу», на которой мы едва-едва отъехали за город километров на двадцать. Вечером Глазов разыскал где-то председателя городского спорткомитета по имени Айнди Джумаев (он был чеченец), который согласился довезти нас до Форта Шевченко. Это была великолепная поездка, несмотря на то что Айнди, влекомый бурлящим кавказским темпераментом, гнал по степи без дорог и на каждой остановке выхватывал бутылку коньяка и ставил ее на капот, предлагая добавить огня в наше и без того опасное путешествие. С ним мы облетели всю северную часть Мангышлака, и единственным недостатком этой поездки было то, что мы все время неслись сломя голову. Мы не успевали ни оглядеться по сторонам, ни посидеть немного в раздумье, ни сделать записи, ни тем более поговорить с кем-нибудь. Только фотографировали. От этого безумия спасла нас случайно замеченная по возвращении в город вывеска фирмы с бесхитростным названием «Турист». Хозяйка ее была русская, давным-давно переехавшая сюда из курортного Кисловодска женщина, Евгения Михайловна, влюбленная в степь. Чем занималась фирма, я тогда не понял. У нее не было тогда ничего, кроме офиса – ни опыта работы, ни машин, ни маршрутов дальних выездов, да и туристов, кажется, тоже. Но вот – нас стало двое. У нас были деньги. И мы готовы были их заплатить. Евгения Михайловна, оглядев на нас, сказала, что попробовать можно – если мы согласны путешествовать на автобусе марки ПАЗ – убогеньком транспортном средстве, получившем в народе выразительное прозвище «батон».

Стояла ранняя весна, когда вешние воды схлынули, оставив на земле осторожные следы своей неустанной работы, а зелень еще не успела выпуститься и сгореть под линзою солнца. Я спускался руслом сухого потока меж двух отрогов белых, как снег, высеченных из чистейшего, твердого известняка скал, чувствуя под ногами звонкие лепестки прозрачно-серого кремня. Глазов брел по верху сочленениями белоснежного хребта, его фигура выделялась на фоне ненастного, с синими сгущениями, неба. На многие километры вокруг не было ни души. Лишь мир камня в бесконечном разнообразии пород, спрессованных немыслимым давлением толщ. Все вокруг было осохшим дном древнего моря, жизнь которого лишь в самых общих чертах напоминала жизнь моря в ее современных формах. О одиночество! О восторг заброшенности! О чудо – оказаться на исходе дня в этой гигантской лаборатории камня! Я знал, я догадывался, что может быть так. Как я жалел теперь, что пролетая над степью с Айнди, мы отвернули от брошенного рыбацкого поселка возле каньона Саура, влекомые струйкой светлой воды, вытекающей из врезанного в известняк озерца, полного водяных черепашек. Надо было идти в поселок, где тявканье собаки и блеянье овцы выдавало присутствие последнего рыбака, чьи вывешенные для просушки сети мы видели и черный челн в ослепительном сиянии моря. И было чувство, что странный лишь человек может жить здесь среди руин, и надо бы узнать этого человека, услышать его хриплый голос, выведать, в силу каких обстоятельств оказался он здесь, а главное – чем питает свой дух?

Получив в распоряжение автобус, мы запросто теперь сворачивали в стойбища пастухов, чьи отары паслись на разноцветных осыпях гор, и сладкое мясо ягнят вкушали от гостеприимных хозяев. По расколотой плитке сланцев, мимо свинчатки такыра с вплавленным в нее лошадиным черепом добирались до края, где могила святого суфия ждала нас. И дорогой огромных, в рост человека, потрескавшихся каменных шаров доходили до горы Шеркала, похожей на заколдованный замок из желто-серой глины. Древней караванной дорогой шли до мыса Тюб-Караган по запекшейся глине и горячему песку, мимо редких ключей, едва проступающих из земли, как слезы, чье присутствие выдают заросли тростника, который называют здесь «чий» и, напитав его бараньим жиром, жгут на святых местах как свечи…

Странно, что персы называли Мангышлак «Сиях Кух» – «Черная гора». Он весь почти белый. От песчаных пустынь Средней Азии его отделяют бесплодная Сарыкамышская впадина и плато Усть-Юрт, знаменитое наскальными рисунками, хотя на первый взгляд Усть-Юрт совершенно непригоден для обитания человека. Однако именно здесь, на Усть-Юрте, археологи обнаружили храм, посвященный культу солнца, а также первобытные «обсерватории» – сооружения из камней, благодаря которым можно разглядеть в звездном небе незыблемые вехи в текучем потоке времени: дни солнцестояний и равноденствий. Этим памятникам десять тысяч лет. Больше того, важнейший товар каменного века – кремень, которым Мангышлак изобилует – находят на Средней Волге. Это значит, что торговый путь с Мангышлака на Волгу, о котором древние авторы упоминают с Х века, был известен за несколько тысяч лет до письменных упоминаний уже в конце неолита. Географически Мангышлак – это природный изолят, отрезанный от цивилизованных областей Средней Азии поясом смерти – песками Каракумов, безводными чинками ¹²⁶ Усть-Юрта и мёртвым заливом Каспийского моря – Кара-Богазом. Исторически это арена, на которой тысячелетиями пульсировала жизнь сменяющих друг друга кочевых цивилизаций, в разное время подвассальных то древнему Хорезму, то воинственным военачальникам огузов, то Хивинскому ханству. Долгое время полуостров был населен в основном туркменами. Их цивилизация достигла своей полноты в XIV–XVI веках. Именно тогда в степи появились величественные некрополи с каменными мавзолеями, настоящие города мертвых. В кочевой цивилизации города тоже строятся, но принадлежат они мертвым, а не живым, очерчивая границы родов, племен, разделяя своеобразными вехами памяти «ничейную» вольную степь: здесь мы ходили из века в век, здесь похоронены наши предки… Система межевания должна была работать четко. Каждый кочевник прекрасно знал закрепленную за ним и его родом территорию перекочевок…

В XV веке Мангышлак пережил мощную волну религиозного самоосознания. Из персидского Хорасана и из Туркменистана пешком или с караванами сюда прибыли десятки проповедников – по крови тоже туркменов. Считается, что в земле Мангышлака упокоено 360 подвижников‐суфиев. И память о них жива. О деяниях безвестных в других странах мусульманского мира святых – Бекет-Ата, Шопан-ата, Караман-ата, Султан-Епе – люди рассказывают так же восхищенно, как в других землях пересказывают хадисы из жизни Пророка. Места, где подвижники жили когда-то, до сих пор остаются объектами поклонения. Это удивительные памятники. Некоторые из них, как, например, мечеть Тулеген-Ата, – это просто вручную вырытая в мягком песчанике келья с единственным углублением для светильника внутри и сурой из Корана, вырезанной у входа. Другие – как подземная мечеть Шекпак-Ата, датированная X веком, – представляют собой потрясающие и весьма сложные в символическом истолковании памятники. Внутреннее помещение ее вырублено в известняке в форме креста. Крест – символ и христианский, и зороастрийский. Но скорее всего этот крест – след общины христиан-несториан, которые проникали в Азию вплоть до Китая. Лишь через несколько веков этот храм стал центром мусульманского подвижничества. Над входом в мечеть – а вернее на сто метров в обе стороны от крошечной двери, ведущей внутрь горы – работой ветра и воды выточен такой фантастический фриз, что перед ним, как пред настоящим чудом, блекнет работа искуснейших каменотесов, украсивших самые знаменитые соборы Европы. Человеческая фантазия неспособна измыслить ничего подобного, химеры Нотр-Дама кажутся наивными в своей буквальности, а его безупречные архитектурные пропорции – мертвой формой. Здесь есть ангелы и демоны, смеющиеся рты, плачущие глаза, истекающие градом каменных слез стены, рождение и смерть, замкнутость плоти в камне и высвобождение ее из камня, лица, руки, исполинские ноги каких-то вымерших чудовищ, мужское, женское, тяжелое, легкое и вообще все, что только можно себе вообразить…

Вернувшись в Москву, я кое-как справился со статьей, для которой явно не хватало слов при невероятном обилии красивых фотографий. Потом настало лето, летом случайно или по веленью судьбы мы повстречались с Ольгой, пришла любовь, а вместе с нею новая жизнь, время незаметно сморгнуло два года, а потом Миши не стало. На его похоронах я вдруг подумал, что последний подарок, который мы другу преподнесли, это, выходит, и был Мангышлак…

Поэтому в первый день нашего пребывания в Актау я попросил Ольгу, чтобы наша прогулка по городу закончилась у гостиницы «Шагала», где мы с Глазовым жили когда-то. Мне нравился этот старый квартал. Центр был близко. Но сам район – это был поселок первопоселенцев, узнаваемый по типовым даже не пяти-, а трехэтажным домам. Он был очень какой-то уютный, очень живой. Жизнь дворов, детворы, озабоченных мамаш и бесшабашных мальчишек бурлила вокруг. И Каспийское море я именно там увидел в первый раз. Такое пронзительно-синее…

Мы с Ольгой тронулись было вдоль моря. Но ни моря, ни берега – того берега, которым мы с Глазовым проходили до Бульвара Победы, – их больше не было. Раньше там были аттракционы, аквапарки. Одинокие беседки. Юноши и девушки, кормящие у берега лебедей. Пары влюбленных, волнорезы, тихая волна. И вот – ничего этого не стало. Не стало «берега» как такового: зато был квартал очень дорогих, поистине роскошных вилл. Цветущие деревья и темные туи украшали их внутренние дворики. Но пройти через строй вилл к морю было нельзя. Море хозяева тоже приватизировали. Было видно, что нефть, добытая за минувшие годы, – она не пролилась даром, она принесла свои плоды, и плоды очень конкретные. Правда, оказывалось, что жители города Актау наделены ими в неравной доле: ибо на протяжении тех же километров, но по другую сторону улицы, тянулся запущенный, без моря, полудикий город из пяти– и четырнадцатиэтажных домов. Только удивительная находчивость, с которой жители этих домов боролись за свое существование, спасала дома от неизбежного разрушения. Жители подмазывали стены цементом и глиной, зашивали разбитые окна подъездов фанерой и остекляли лоджии, чтобы беспощадный зимний ветер с моря не так жег их холодом в глубине квартир. Каждый решал эту задачу сам. Как умел. И от этого создавалось невыразимое ощущение, что перед тобою четырнадцатиэтажный дом, построенный своими руками. Вручную сшитый из заплаток, из кусочков, как лоскутное одеяло. И долго, так же долго, как виллы справа, тянулся слева от нас этот город без надежды.

Мы поймали машину и доехали до профилактория «Шагала».

Я походил вдоль берега, вдоль самой кромки воды. Вот тут, похоже, мы с Глазовым и стояли тогда.

Как будто и не изменилось ничего. И картинка та же самая. И время то же: солнце клонится к закату. Над водой – здесь бывает странное «растворение» линии горизонта – в розовом небе парит танкер. И в прошлый раз он так же парил. И чайка так же летела…

Ольга хочет что-то сказать, но я пораженно прижимаю палец к губам:

– Тише…

– Что?

– Déjà vu… Может, и Мишка сейчас здесь…

Вспомнилась история о том, как Глазов в первый раз приехал за ящерицами в Азию. Ему тогда было восемнадцать лет. Он только окончил первый курс. И кто-то из ребят постарше решил подшутить над ним: «Ты там осторожнее, – говорят. – У верблюдов сейчас гон. Слышал, наверно? Самец верблюда, если разозлится, не плюется. Он просто в ярости скусывает крышку черепа…»

Такое предостережение запомнит любой. И вот Миша в Туркмении. Нашел первую варанью нору. Но варан большой – нора глубокая. Надо копать. Он парень молодой, сильный, роет. Как вдруг солнце закрыла чья-то тень…

Миша обернулся. О черт! И какая громадина! Верблюд. Самец. Сама смерть склонилась над ним…

Вывернувшись из-под приоткрытой уже пасти, он саперной лопаткой изо всех сил ударил верблюда по мягкой морде – и бросился бежать. Верблюд заревел, как слон, обиженный и разозленный такой несправедливостью, но скоро оправился от острой боли – и припустил за ним. В пустыне от верблюда не убежишь. По счастью, был арык – Глазов прыгнул в него. И до самой ночи верблюд ходил по берегу и ревел: так ему было обидно. Он ведь просто посмотреть подошел, что там человек делает… А человек такой коварный оказался… Ночью Глазов выбрался из арыка. То был его первый среднеазиатский урок…

III. РАБОТА НАД ОШИБКАМИ

Утром мы выписались из гостиницы «Три дельфина» и, загрузив свои рюкзаки в багажник серебристой «Тойоты-Лэндкрузер», распрощались с Актау. С тех пор как мы с Глазовым впервые проторили несколько маршрутов по Мангышлаку, фирма «Турист» не теряла времени даром и теперь продавала индивидуальные туры по полуострову вместе с гидом и водителем-проводником. Гидом была миловидная женщина, Куралай, а водителем хозяин «Тойоты», добродушный парень Ренат, которого уместнее было бы назвать «мягким», чем «толстым»: он был похож на лучезарного китайского божка счастья Хотэя. Добродушное равновесие, присущее богам, сослужило ему добрую службу, ибо, как скоро выяснилось, Ренат умел лишь рулить и нажимать на педали – но местности не знал, что, однако, его не расстраивало.

– Ну что, – мягким голосом спросила Куралай. – Как сказала Евгения Михайловна, сегодня едем в горную часть – Акмыштау, оттуда в Долину шаров – и ночуем на берегу моря в провале Жыгылган…

– Куралай…

– Да?

Хорошо, что сразу запомнил имя… Я заметил складки еще неявных морщинок на лице, седую прядь, убранную под платок…

– Давайте не будем сегодня торопиться. Поедем не спеша. Жыгылган… Да, хотелось бы. Но сколько туда километров? Двести? А мне сейчас надо очень аккуратно поработать над ошибками. Ведь я здесь не впервые. И для начала мы отправимся недалеко – в каньон Саура. Туда, где брошенный поселок на берегу…

Она посмотрела на меня озадаченно.

– Значит, мы изменяем маршрут?

– Да, изменяем.

Девять лет назад мы свернули вбок от заброшенного рыбацкого поселка в неглубокий каньон, к крохотному озерцу, полному водяных черепашек. Что-то отвернуло нас от встречи с последним рыбаком, чье присутствие не осталось для нас, конечно, незамеченным. Вероятно, то было обычное опасение встретить человека, слишком давно живущего одиноко, почти наверняка – полусумасшедшего, для которого его дом, его лодка, море, рыбы, собаки и три овцы давно стали привычнее и ближе людей, а ветер над зыбкой черной равниной ночного моря – роднее, чем искусственный свет городов. Глазова уже не было рядом. Но Ольга была. Я покопался в рюкзаке, выудил оттуда видеокамеру и протянул ей.

– Снимай, что понравится. Пусть у нас будет еще и фильм…

Пока что снимать было нечего. От Актау до Форта по трассе километров сто, но дорога была так разбита, что Ренату то и дело приходилось, объезжая колдобины, выруливать на полосу встречного движения и, несмотря на сходство с неизменным в своем добродушии Хотэем, стиснув зубы, материться там, где разбитый асфальт нельзя было объехать. Если не считать достопримечательностью особенности этой езды, то взгляд скоро привыкал к однообразному пейзажу по обе стороны дороги. Мы проехали мимо городского кладбища, новейшая часть которого была застроена громадными мавзолеями, соревнующимися друг с другом размерами и роскошью убранства. Слева промелькнули руины ферм, где когда-то, – как объяснила Курулай, – держали каракулевых овец и выделывали из шкурок новорожденных ягнят уникальный коричнево‐золотистый каракуль с огненным язычком на кончике шерстяного завитка. Производство было нехитрое: поседевший на солнце деревянный сарай для хранения золотого руна, пара чабанов и скорняков, навык их мастерства, умение – более не существующее – выминать кожу, одирать мездру, натирать крохотные шкурки грубой черной солью и каждое утро на несколько часов раскладывать их для просушки в тени брезентового навеса, пока воздух вокруг не начал плавиться под жаром степного солнца…

Жалел я лишь об одном: что не могу сфотографировать в усердии работы сильные, разъеденные черной солью руки скорняка… Долгое время мы с ним были не только современниками, но и согражданами – ибо жили в одной стране. Теперь время той страны иссякло и эти руки, как и это усердие, да, вероятно, и сам человек этот, ушли навсегда…

Вот уже километров сорок проехали мы по дороге, которая, не сделавшись лучше, стала, видимо, привычнее Ренату: во всяком случае, нас больше не швыряло в из стороны в сторону. С обеих сторон тянулась одинаковая, ровная, как стол, окрашенная в серый цвет кустиками старой, перестоявшей зиму полыни, степь. На ней время от времени показывались силуэты верблюдов, группами пасущихся на этом мрачном, цвета графита, пастбище.

Потом Куралай сказала что-то Ренату по-казахски, и мы свернули с главной трассы налево, на степную дорогу: выбитая в высохших травах колея была совершено белая. Мы ехали по вершине известкового плато. Доехали до развилки. Ренат развилок не знал и навигатора не имел. Но это его не печалило. Тем более что Куралай правильно угадывала дорогу. Вскоре мы оказались на краю плоского плато, откуда открывался вид на заброшенный поселок внизу. Сейчас он лежал перед нами как на ладони. Дом, который мне запомнился, стоял прямо против нас, под обрывом невысокого чинка. Оказалось, что дом не один. Там было еще несколько строений, на вид обитаемых. За домами красивой излучиной лежала морская бухта. Неожиданно вдалеке громко залаяла собака. Отыскав ее взглядом, я увидел, что дальняя часть поселка зачем-то обнесена проволочной сеткой. За нею только что остановились два автомобиля, и два свирепых на вид пса с громким лаем прыгали вокруг, приветствуя приехавших хозяев. Чем дольше всматривался я в знакомый пейзаж, тем более другим он мне казался: автомобильная дорога была накатана. В этот пейзаж не сегодня, а уже давно вошли люди и что-то неуловимо, но существенно изменили в нем. От дома, к которому я предполагал подъехать, нас отделял неглубокий каньон, когда-то весь заросший непролазным красноталом. Тогда на площадке под нами росло три могучих карагача ¹²⁷, рядом было место для небольшого костерка, кружок пепла, несколько сухих веток для того, кто придет потом. Сейчас из трех деревьев осталось только одно. Да и оно беспомощно завалилось набок. Часть ветвей была обломана, с засохших – содрана кора. Под деревом расползлась бесформенная черная язва кострища. Но человек, оставлявший у потухшего костра сухие ветки для того, кто придет после него – он не стал бы рубить дерево. Потому что для него это кощунство. Значит, в пейзаж, который я видел перед собой, не просто вторглись люди – сами эти люди были уже другими. Теперь их следы видны были повсюду. Девять лет назад заросли краснотала были настоящей живой стеной, которая сладостно дышала жизнью и весной, хотя на ветвях кустов не показалось еще ни одного зеленого листика. Сама кора этого тальника цвела, алела, переполненная весенними соками. Теперь через кусты натоптаны были проходы, и даже цвет лозы как будто поблек. На месте, где был родник, блестел длинный жестяной желоб для водопоя. Прежняя Саура просто перестала существовать. Вероятнее всего, вместе со своим безумным хранителем.

– А что, Куралай, – спросил я, когда мы сели в машину. – В поселке-то люди, как будто?

– Браконьеров много бывает, – сказала она.

Мы подъехали к домикам: тут была небольшая ровная площадка. В тени стен без крыши припарковался зеленый «Фольксваген-Пассат». Под навесом из рубероида за грубо сколоченным из досок столом сидели люди в толстых, ручной вязки, свитерах и брезентовых моряцких бушлатах. На столе стояла початая бутылка водки. Своим приездом мы, по-видимому, нарушили разговор между браконьерами и хозяином «Фольксвагена», с которым еще была немолодая, но молодящаяся женщина в черных очках. Браконьеры посмеивались и чуть дольше, чем нужно, перемешивали на столе костяшки домино. Все это были крепкие мужики с загорелыми обветренными лицами. Ольга сняла их на камеру, пока мы с каждым здоровались за руку. Выделялись двое – широченный, с богатырской спиной казах и другой, русский, с длинным костистым лицом, крючковатым носом, клочковатой бородою; еще на затылок у него была сдвинута теплая, грубой вязки шапка. И все же, того, кого я искал, с ними не было. И быть не могло.

Мы с Ольгой направились в сторону моря. Ренат залез в машину и, откинув голову на подголовник, прикрыл глаза. И только Куралай сумела каким-то сверхъестественным образом двумя-тремя словами зацепиться за суть чужого разговора, через минуту она была уже в центре него, а через пять минут чувствовала себя у браконьеров как своя.

…Чем дальше мы уходили, чем более шум волн заглушал звуки, оставшиеся за спиной, чем невнятнее проступал позади поселок, тем яснее становилось, зачем сейчас попали мы на этот край мира… Когда-то ведь я мечтал подарить своей любимой каспийский сапфир в драгоценной оправе золотых песков пустыни. Дикий пляж, след ящерки на песке…

Когда жизнь возвращает нам наши фантазии, мы чаще всего даже не догадываемся об этом – просто не узнаем того, чего ждали. Пляж. Положим, не такой уж дикий – всего в 300 метрах от нас сидели за столиком люди и пили водку. Но их уже не было ни видно, ни слышно. Был и песок: может быть, не такой золотистый, как хотелось бы, но все же это был чистый белый песок, на котором оставили свои следы лишь кулички да ветер. А море – чем ближе мы подходили, тем шире оно раскрывалось во всем своем великолепии. Обычно у берега Каспий мелок и вода сильно замутнена светлыми частицами ила. Но здесь дно, видимо, сразу обрывалось вниз, а свежий ветер, раздувая белоснежные гребешки, без устали погонял волны того неповторимого, глубоко и пронзительно синего цвета каспийского сапфира, который так поражает всякого сколько-нибудь чувствительного к красоте человека. Ни души не было на этом берегу. Мы шли между песчаными буграми, заросшими тамариском: некоторые кусты были еще совсем голые, а некоторые, лучше освещенные солнцем, уже были осыпаны розовато-лиловыми цветами. И с каждым шагом мы погружались в этот мир все безвозвратнее, как в сон. Больше не было никакого поселка, только промытое весеннее небо над головой да рокот моря. Как только оно открылось, рядом сразу обнаружилось присутствие еще одного живущего, звучащего существа: то был черный, похожий на спину кита-горбача камень, стоящий на пути морского наката. Принимая удары волн, камень оглашал воздух гулкими вздохами, потоки белой пены сбегали по его черным бокам, кит плескался в блестках полуденного солнца, стоящего над дальним мысом; с шипением откатывали волны назад, хрустели мелкие белые ракушки под ногами… Я испытал вдруг такое долгожданное, такое острое счастье. Обернулся к Ольге: кажется, она переживала то же. Я закричал ей. Она засмеялась, как девчонка…

Вы спросите: а что все-таки было-то? Пустынный берег, цветущий тамариск, черный камень, похожий на бочину кита, и этот, разрази его гром, «каспийский сапфир», который пустился гулять по вашим, автор, страницам, с легкой руки господина Дюма-отца? Ну да, что-то в этом роде и было. И еще след гревшейся на солнце змеи, которая, так и не дав себя увидеть, уползла в гущу кустарника, оставив на песке похожий на упругую линию каллиграфа след, застывшую синусоиду, сохранившую движение ее гибкого, как хлыст, тела. Вы скажете: но ведь этого мало для счастья! Мало… Но кто скажет – чего и сколько нужно для счастья? Главное – оно было. Я даже не знаю, сколько оно продолжалось: пять минут или четверть часа? Времени хватило, чтобы мы успели подарить друг другу этот берег. Именно здесь. Потому что никакого другого случая не было. Я несколько раз предпринимал потом попытки добраться до берега моря – более осознанные, чем эта, более целенаправленные, что ли. И вот – ни одна из них не удалась. Еще раза два или три мы видели синюю полоску моря на горизонте: она была то шире, то уже, мы то приближались к ней, то удалялись от нее, но на морском берегу мы больше так и не побывали. И все, что нам было суждено, сбылось здесь, и сбылось как волшебство: восточный берег на несколько мгновений был явлен нам, как берег Степного моря… Моря пустыни. Этих нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы чудо мира и чувство необычайно естественной, почти безграничной свободы отпечатались в памяти навсегда: этого никто уже не в силах у нас отнять – до самой смерти…

Когда мы вернулись к домику, Куралай успела получить в подарок от браконьеров крупную серебристую кефаль и теперь заворачивала ее в фольгу, чтобы сохранить до вечера. Становилось жарко. Солнце поднималось все выше, остря лучи осколками битого бутылочного стекла. Браконьеры, поснимав свои теплые свитера в ожидании серьезного покупателя, сонно наблюдали, как сжимаются тени полдня. Могучие ветры, раскачивающие синеву моря и, играя, разбивающие ее в кипень белой пены, не долетали сюда, в обитель незадавшихся судеб. Последний хранитель этого места так и не показался нам: видимо, исчез из этого мира. Скрепы его памяти распались, и вместе с памятью безвозвратно ушли мастера, шившие лодки, солевары и штопальщицы сетей, могучие, сноровистые рыбаки и кормчие, умеющие прокладывать по звездам путь к берегу в ночь после шторма… С тех пор как песок или снег выбелил его кости, здесь в Сауре, не зацвело ни одно дерево, не засмеялся ни один ребенок. Ибо те, что пришли, уже ничего не помнили про прошлое этого запустелого берега и бессмысленно делили то, что им не принадлежит. Они не могли, да и не собирались, вдохнуть жизнь в это место, однажды уже пережившее смерть. Им было бы достаточно, чтобы место приносило прибыль. Пора было сваливать отсюда. Мы направлялись теперь в Форт.