Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

Но обвинения Скобелева перекрываются рядом свидетельств, говорящих в его пользу. Наиболее авторитетное – описание похода по официальным источникам, опубликованное в том же 1873 г., когда Скобелев еще не был известен ничем особенным, но которое, тем не менее, его уже неоднократно упоминает, отмечая его храбрость и инициативу. Из мемуарных работ заслуживает внимания свидетельство сопровождавшего армию американского корреспондента Мак-Гахана, сама профессия которого обязывает к объективности и точности. Его книга была издана в России всего через два года после описанных в ней событий, когда еще живы были все их участники, и не вызвала протестов и опровержений. Вот как развивались события в изложении этих источников, сверенных с другими материалами.

В самом начале боевых действий под стенами города был ранен генерал Веревкин, командовавший всеми осаждавшими войсками. Команду он сдал полковнику Саранчеву. По приказанию Саранчева была начата бомбардировка города, которой руководил Скобелев. В ответ хан предложил капитуляцию. Едва бомбардировка была остановлена, как из города возобновилась стрельба, и Скобелев вновь открыл огонь артиллерии. Снова явился посланец хана, заявляя от его имени о готовности капитулировать, чему препятствуют туркмены (впоследствии выяснилось, что хан говорил правду, он действительно не имел никакой власти над туркменами, и вообще в городе царило безначалие). Но на этот раз его заверения восприняли как надувательство, и огонь по городу был продолжен. Тогда хан послал письмо Кауфману, бывшему в полупереходе от города, с просьбой прекратить бомбардировку и принять капитуляцию. Кауфман направил войскам письменный приказ остановить огонь, а в письме хану предложил ему утром следующего дня выехать из города для оформления капитуляции. Когда все уже, казалось, было решено, из города вновь донеслась стрельба. Это туркмены, разъяренные сдачей города, решили продолжать борьбу. С разрешения Веревки-на Скобелев, Шувалов, есаул Имеретинский и окружавшие их молодые офицеры обстреляли укрепления, выломали ворота и, увлекая за собой солдат, ворвались в город. Бой был прекращен по приказу Кауфмана, мирно вступавшего в город с противоположной стороны. Встречавшие его сановники заявили, что хан, не справляясь с положением, выехал из города и бой, вопреки воле населения и его собственной, самовольно вели туркмены и другие зачинщики сопротивления, провозгласившие ханом его брата, наркомана, старца за 70 лет. Так закончился «один из достопамятнейших и славнейших походов, когда-либо предпринятых в обширных и пустынных степях Средней Азии». Сравнивая его с экспедициями англичан в Абиссинии и французов в Алжире, нельзя не воздать должного русским войскам, для которых при умелом руководстве «нет ничего невозможного», – справедливо заключало официальное описание.

В городе русские обнаружили невольничий рынок, где торговали, между другими, и русскими рабами. По словам Мак-Гахана, их численность доходила до двух тысяч. Во время экспедиции Перовского большая их часть была освобождена и выслана в Оренбург. Хан обязался впредь не допускать торговли русскими пленными. Этот пункт содержался и в новом договоре 1858 г. Несмотря на эти обязательства, торговля русскими невольниками продолжалась. «Как персияне, так и все другие рабы с безумным восторгом приветствовали приближение русских, зная, что занятие русскими какого бы то ни было пункта в Центральной Азии сопровождалось немедленным освобождением рабов», – свидетельствовал американец в книге «Военные действия на Оксусе и падение Хивы».

Хивинский поход стал определенным этапом в развитии природного военного таланта Скобелева. В течение всего похода он проявлял не только отвагу, но и предусмотрительность, распорядительность, энергию, внимательно вникал в организацию, материальную часть, маршрут, широко и уже умело использовал моральный фактор воздействия на солдат. Добиваясь точного знания местности и ясности ориентировки, он заблаговременно разведывал колодцы, дважды, опережая отряд, захватывал их и удерживал до подхода своих сил. Что же касается лавров, то при его подчиненной должности за ним могли признать лишь определенные заслуги, но не какую-либо роль единоличного характера, тем более не честь взятия города. В 1896 г. в «Русском архиве» была помещена публикация, в которой доказывалось, что эта честь по праву принадлежит генерал-лейтенанту Н.А.Веревкину, наказному атаману Уральского казачьего войска, а не К.П.Кауфману, хотя он и командовал всеми отрядами. Скобелев же, довольный участием в этом славном походе, с точки зрения личных отличий и наград не был полностью удовлетворен. Кроме того, как мы знаем, он дал клятву вернуться в свой полк с Георгиевским крестом, а заработать крест можно было только подвигом. И Скобелев искал случая совершить подвиг или погибнуть. Случай не замедлил представиться, и Скобелев воспользовался им в полной мере.

Маркозова втихомолку и громко обвиняли в том, что не пройденный его колонной путь все же проходим. Чтобы это проверить, нужно было исследовать пространство, которое колонне оставалось пройти до Хивы, нанести на карту местность, обозначить колодцы и запасы воды в них. Начальники предполагали решить эту задачу с помощью значительного отряда пехоты с кавалерией и артиллерией. Скобелев предложил другой план, вызвавшись выполнить задачу один с несколькими провожатыми. Он исходил из того, что цель требовала от разведчиков быстроты и подвижности, которые были недоступны большому отряду, отягощенному орудиями и обозом. Предприятие очень рискованное, но Скобелев полагался на свою счастливую звезду. С тремя всадниками, два из которых были надежными, давно служившими у него туркменами-проводниками, он, в туркменской одежде, на рассвете 4 августа углубился в пустыню. Его не было до 12 августа. Уже исчезала надежда на его возвращение, когда он, наконец, появился, очень утомленный, но с сообщением, что задание выполнено, представив съемку и описание пройденного пути. За время рекогносцировки он прошел в оба конца 600 верст. Оказалось, что первая часть пути (60 верст до Змукшира и 24 до колодцев Чагыл) проходила по твердой глинистой равнине, идти по ней было удобно и можно было вырыть колодцы. Но на следующем этапе длиной 229 верст было всего три пункта с колодцами, путь проходил по высоким барханам, на которые лошади взбирались с большим трудом, а перевозка артиллерии и грузов была невозможна. Переход в 151 версту был совсем безводным. От колодцев Нефес-Кули, куда группа пришла 7 августа, оставалось 40 верст до колодцев Орта-Кую, не дойдя до которых, Марко-зов повернул обратно. Здесь Скобелев встретил двух пастухов, которые рассказали, что к этим колодцам пришли иомуды, бежавшие из Хивинского оазиса, и текинцы. Между ними произошло побоище. Понеся потери, иомуды завалили колодцы и отошли к своему аулу. Было очевидно, что нет смысла идти к заваленным колодцам с риском встретить многочисленные партии текинцев или иомудов, тем более что невозможность преодоления предстоявшего колонне Маркозова пути была доказана и задача разведки выполнена. Во время разведки Скобелев несколько раз был на волосок от гибели. Спасали находчивость проводников и быстрота коней.

Вернувшись, Скобелев доложил результаты и оправдал, таким образом, возвращение красноводской колонны. Кауфман, тщательно проверив факты, поблагодарил команду и наградил всех Георгиевскими крестами. Кавалерская Георгиевская дума большинством голосов признала Скобелева достойным награждения орденом св. Георгия IV степени по статье 315 статута. «Вы исправили в моих глазах свои прежние ошибки, но уважения моего еще не заслужили», – сказал Скобелеву Кауфман (скоро ему придется снять эту оговорку). Мечта Скобелева сбылась.

Это опасное предприятие, «подвиг смелости», как его назвал Мак-Гахан, совершенный Скобелевым в любимой им области разведок и рекогносцировок, уже рисует образ того Скобелева, которого знала и любила вся Россия: отважного, не признающего никаких преград, презирающего смерть и стремящегося только к победе. Замолчать его заслуги было уже невозможно. О его подвигах говорили войска, им было довольно начальство. Мемуаристы, включая на этот раз и Верещагина, писали о его действиях, не скрывая своего восхищения. Но награда возбудила и старых недоброжелателей, находивших всевозможные изъяны в поведении Скобелева.

В хивинской экспедиции Скобелев близко подружился с Мак-Гаханом. Этот корреспондент впоследствии присутствовал на театрах других войн с участием Скобелева, подробно и правдиво освещал в американской и английской прессе военные события, чем способствовал известности Скобелева в этих странах, особенно в Англии. Во время турецкой войны Мак-Гахан, сопровождая русскую армию, дошел с ней до Константинополя и умер в столице Турции от тифа. Скобелев горько оплакивал безвременную смерть своего друга.

Расположение русского офицера Мак-Гахан завоевал своей смелостью, всегда импонировавшей Скобелеву. Когда войска выступили из Хивы в направлении на Оксус (24 августа), Скобелев задержался в городе, чтобы написать донесение Кауфману. В только что взятой чужой столице с ним находилось всего два человека. До выезда он предложил американцу остаться с ним во дворце хана, чтобы потом вместе двинуться вдогонку ушедшим вперед войскам. Несмотря на риск, журналист согласился. В своей книге он рассказывает об этом эпизоде: «Войска выступили около двух часов и к трем часам скрылись из виду, а полковник Скобелев (ошибка, тогда еще подполковник. – В.М.), его два служителя и я, ничтожный остаток победоносной армии, остались одни среди неприятеля. На другой день, рано утром, мы пустились в путь, чтобы присоединиться к войску. Часа три или четыре мы ехали среди цветущих полей и садов оазиса, встречая по пути узбеков, которые кланялись нам почтительно, но видимо радуясь, что последние русские уезжают. Никто не выказал, однако, ни малейшего поползновения оскорбить нас, и наш отряд в четыре человека ехал так же спокойно, как если бы нас была тысяча».

Следствием похода было заключение с хивинским ханом мирного договора, согласно которому он уступал России земли по правому берегу Аму-Дарьи. Над Хивой фактически устанавливался русский протекторат, на нее накладывалась контрибуция (около 2 млн. рублей), уничтожалось рабство.

Приехав после похода в Петербург, Кауфман на сей раз дал боевой деятельности Скобелева высокую оценку и в споре с одним скептиком высказал твердое убеждение, что «Скобелев себя еще покажет». Последовали новые повышения: 22 февраля 1874 г. Михаил Дмитриевич был произведен в полковники, а 17 апреля назначен флигель-адъютантом. Но в службе его наступила новая пауза: по возращении из Средней Азии он был отчислен из полка и оказался не у дел. В Петербурге ему пришлось довольствоваться весьма скромными назначениями. Некоторое время он служил в должности начальника штаба кавалерийской дивизии, которой командовал его отец, Скобелев-первый. После расформирования дивизии Скобелева-второго причислили к главной квартире, что также не могло его удовлетворить. Томясь бездействием, он взял отпуск и отправился отдохнуть в Париж, а оттуда переехал на юг Франции. Здесь его внимание привлекла происходившая по соседству, в Испании, гражданская война между правительственными войсками и сторонниками принца дона Карлоса, стремившимися посадить на испанский престол этого ретрограда, чтобы восстановить средневековые порядки. Политически Скобелев вовсе не сочувствовал карлистам, но его заинтересовал опыт их горной партизанской войны. Регулярная же испанская армия его не интересовала, да она тогда и не имела ничего, заслуживающего заимствования. Мотив поездки очень характерен для Скобелева: «Мне надо было видеть и знать, что такое народная война и как ею руководить при случае».

Решив изучить опыт карлистов, Скобелев пересек границу и присоединился к ним. Неофициальный и даже негласный характер этой поездки вполне объясняет отсутствие документов об этой странице жизни Скобелева. Ее описания мы не найдем и в биографических работах, даже в работе Н.Н.Кнорринга. Единственный источник – воспоминания о Скобелеве Василия Ивановича Немировича-Данченко, известного в свое время писателя, брата знаменитого театрального деятеля (Владимира Ивановича). Об этом писателе следует попутно заметить, что его воспоминания (вместе с которыми опубликованы несколько важных писем Скобелева) представляют собой один из основных надежных источников как незаменимое свидетельство близкого человека. Немирович-Данченко не преувеличивает и того, что Скобелев был с ним весьма, даже более чем со многими другими, откровенен. Но восторженное отношение писателя к личности Скобелева, его увлечение своим героем, о котором он написал, кстати, и несколько романов, иногда приводит к тому, что рисуемый им портрет становится непохожим на оригинал. Эту слабую сторону его воспоминаний отмечали биографы Скобелева, например М.М.Филиппов, а также другой современник, к свидетельствам которого нам придется не раз обращаться: «…этот искусный рассказчик одарен очень пылким воображением, и в его известных воспоминаниях нередко затемнена самая истина»[5]5
  «Quelques mots…».


[Закрыть]. Но все сказанное не мешало Немировичу-Данченко быть несогласным со Скобелевым по ряду общественно-политических вопросов, о чем он писал без обиняков. Что же касается фактической стороны сообщаемых им сведений, то они заслуживают полного доверия. Во всяком случае, сравнение их с доподлинно нам известными фактами не дает никакого основания в этом сомневаться.

Дело было так. В 1882 г. Немирович-Данченко путешествовал по Италии, и здесь его настигла весть о кончине Скобелева. В вагоне поезда его соседом оказался знакомый со Скобелевым по германским маневрам 1879 г. (о них я еще расскажу) итальянский офицер, который дал русскому писателю адрес приближенного дона Карлоса, испанца, разделявшего с принцем изгнание в Италии. Писатель отправился по указанному адресу и действительно нашел испанца. Это был дон Алоиз Мартинес. Его рассказ о пребывании Скобелева у карлистов очень интересен.

Скобелев приехал из Байонны с рекомендательным письмом от одного из карлистов. Его арестовали на аванпостах, завязали глаза и привели к Алоизу. Михаил Дмитриевич отрекомендовался русским путешественником, отставным полковником. Сразу заявил, что в политическом плане не сочувствует карлистам. На вопрос, зачем он в таком случае приехал, Скобелев отвечал: «Во-первых, я люблю войну, это моя стихия, а во-вторых, нигде в целом мире теперь нет такой гениальной обороны гор, как у вас. По вашим действиям я вижу, что каждый военный должен учиться у вас, как со слабыми силами, сплошь почти состоящими из мужиков, бороться в горах противу дисциплинированной регулярной армии и побеждать ее…» – «А если мы вас не пустим?» – «Я не уеду отсюда!» – «А если вас за ослушание расстреляют?» – «Я военный и смерти не боюсь, только не верю тому, чтобы это могло случиться. Я ваш гость теперь и потому совершенно спокоен», – и он положил на стол револьвер… Нам он очень понравился тогда, а в тот же вечер мы научились и уважать его, рассказывал дон Алоиз.

Далее дон Алоиз рассказал ряд эпизодов из пребывания Скобелева в отряде, подчеркивая такие его черты, как храбрость, находчивость, неутомимость в верховой езде, интерес к партизанской войне в горах. Заимствуя у испанцев их опыт, Скобелев делился своим. «Он нам очень много помог даже, – говорил дон Алоиз. – Оказалось, что ему хорошо известен был способ фортификации в горах… Он у нас учился нашим приемам, а нам сообщал свои. Он первый научил наших топливо носить в горы на себе, по вязанке на человека. Таким образом… мы не страдали там от холода и от недостатка горячей пищи… Меня поражала в нем одна замечательная черта – Скобелев способен был con amore работать как простой солдат». Дон Алоиз подметил и неодолимую, нам уже известную, потребность Скобелева в доскональном изучении местности, жизни и быта окружающего народа и его армии: «Что ему, например, до нашего пиренейского крестьянина?.. А уже в конце второй недели он одарил нас сведениями о быте, знанием мельчайших потребностей испанского солдата. Я уже не говорю о его военной учености. История наших войн была ему известна так, что он не раз вступал в споры с Педро Гарсиа, много писавшим у нас по этому предмету, и как это ни обидно для испанского самолюбия, а нужно сказать правду, Скобелев выходил победителем из таких споров… У нас в отряде он сумел нравственно подчинить себе почти всех…» И еще одно добавлял дон Алоиз: «Он был красив в бою, умел сразу захватить вас, заставлял любоваться собой».

Во всем, что здесь рассказано, в каждой черте этого портрета немедленно и безошибочно узнается Скобелев. Он участвовал и в крупных сражениях этой внутренней испанской войны при Эстелье и Пепо-ди-Мурра. Из Испании он привез, кроме двух диковинных попугаев (что было замечено всеми), массу рабочих материалов, местонахождение которых неизвестно.

Прибыв из отпуска в Петербург, Скобелев в сентябре 1874 г. был командирован в Пермскую губернию для введения в действие нового устава о воинской повинности. Зимой 1874–1875 гг. в его жизни произошло событие, которое рано или поздно случается у большинства нормальных людей, – женитьба. В литературе это событие описывается очень скупо, о жене Скобелева почти ничего не говорится. Это следует объяснить, по-видимому, тем, что, пока она была жива (умерла в 1906 г. в Баден-Бадене), писать о ней считалось неудобным, да у исследователей, далеких от личного общения со Скобелевым и родней его жены, не было и материала. Только М.И.Полянский, близкий к некоторым людям этого круга, сообщает нечто связное. Кое-что добавляет Н.Н.Кнорринг на основании материалов, оказавшихся после 1917 г. за границей.

Молодой полковник, Георгиевский кавалер с флигель-адъютантскими вензелями, связанный родственными узами с высшей петербургской аристократией, к тому же красавец мужчина, Скобелев был завидным женихом. Если к этому добавить богатство семьи, то станет понятно, что от невест не было отбоя, хотя потенциальный жених к браку не стремился. Невестой мать ему выбрала княжну Марию Николаевну Гагарину, племянницу князя Меншикова (очень родовитая связь). Она не была красавицей, но в ней было много привлекательного и она, в отличие от многих великосветских невест, вовсе не охотилась за Скобелевым. За жениха и невесту дело решили родители. Венчание состоялось в январе 1875 г. Вопреки обычаю, молодые супруги не поехали ни в заграничное путешествие, ни в великолепный лифляндский замок жены Обер-Пален с его богатейшим арсеналом средневекового оружия, библиотекой редких книг и другими сокровищами (Скобелев ни разу не посетил этот замок). Время до мая 1875 г. они безвыездно провели в Петербурге, в роскошно отделанной для них квартире на Большой Морской, в аристократическом районе города. Читатель, наверное, ждет описания идиллической жизни молодых супругов, семейного счастья. К сожалению, этого не произошло. Неудача, постигшая Скобелева в создании семейного очага (хотя сам он, как сейчас увидим, смотрел на этот исход без всякого сожаления), в конечном счете очень отрицательно отразилась на его жизни. Но не будем забегать вперед.

Несмотря на окружавшие его блага, Скобелев, как всегда, мечтал о войне и внимательно следил за всем происходившим на границах России. Когда в предвидении новых событий в Туркестане он отправился на эту отдаленную окраину, Мария Николаевна, безгранично любившая мужа, поехала с ним. По достижении Нижнего Новгорода она, не обладавшая крепким здоровьем, следовать дальше без передышки отказалась, настаивая хотя бы на трехдневном отдыхе. Скобелев же требовал немедленного продолжения пути. Размолвка обратилась в ссору. Супруги расстались и больше не встретились. Из Ташкента Скобелев телеграфировал жене с просьбой о приезде, угрожая в противном случае разводом. Мария Николаевна, ссылаясь на расстояние и трудные дороги, ехать отказалась, и развод был осуществлен в 1876 г. Но, судя по всему, это было не формальное расторжение брака, а лишь разъезд. Об этом говорит, например, приводимое Н.Н.Кноррингом письмо Марии Николаевны (из находящегося в Лондоне архива Белосель-ских-Белозерских) с просьбой о разводе, посланное ею Скобелеву в ноябре 1877 г., во время осады Плевны. «Какой смысл теперь в этих разговорах, – писал Скобелев сестре Надежде 29 ноября «Devant Plevna», – когда смерть над нами витает ежеминутно… Я, право, не думаю ни о чем другом, как умереть за веру и отечество и, конечно, нашел бы в себе силу отвернуться в настоящую боевую минуту даже от образа страшно любимой женщины. Но, как ты знаешь, мне до сих пор этого и делать не приходилось», – не без иронии прибавлял Скобелев. Отсюда можно заключить, что Мария Николаевна пыталась заново устроить свою жизнь, но попытка эта осталась неосуществленной. Достоверно известно лишь то, что после разлуки со Скобелевым она вела затворническую жизнь, пережив своего знаменитого супруга почти на 25 лет.

Такова история недолгой семейной жизни Скобелева. Нельзя умолчать, что, вступая в брак, 31-летний полковник далеко еще не созрел для семейной жизни, до понимания святости брачных уз. Даже в день свадьбы поведение его было анекдотическим. После венчания молодых ждали на Английской набережной в доме князя Меншикова, дяди молодой жены. Собрались родственники, приехала Мария Николаевна. Скобелев же исчез. Гости разъехались, так его и не дождавшись. Как смотрел Скобелев в это время на брак, можно представить по воспоминаниям того же Врангеля. «Скобелев, крайне предусмотрительный в делах службы, в частной своей жизни был легкомыслен как ребенок, на все смотрел шутя… я узнал о его женитьбе. На следующий день мы встретились в вагоне по пути в Царское. Я его не видел два года и не узнал. Он удивительно похорошел. Разговорились.

– Что ты делаешь вечером? – спросил он…

– Ничего.

– Поедем к Излеру, потом поужинаем с француженками.

– Да ведь ты, кажется, на днях женился, – вспомнил я.

– Вздор. Это уже ликвидировано. Мы разошлись. Знаешь, что я тебе скажу. Женитьба – ужасная глупость. Человек, который хочет делать дело, жениться не должен.

– Зачем же ты женился?

– А черт его знает, зачем. Впрочем, ведь это ни к чему не обязывает».

Читателю, наверное, хочется знать: а что собой представляла эта княжна как личность?

В том-то и дело, что М.Н.Гагарина была бы для Скобелева вполне подходящей подругой жизни. Она была умна, ровна и уживчива. Скобелев за ее кроткий нрав называл ее чудным ребенком. Ее портрет (насколько мне известно, единственный в литературе) помещен в работе М.И.Полянского. На нас смотрит строго одетая молодая женщина, не красавица, но не лишенная привлекательности, лицо серьезное, взгляд умный, без тени кокетства. К слову, хорошо ездила верхом. После свадьбы молодые супруги совершили верховую прогулку из Петербурга в Царское Село. Исход этого брака объясняется, возможно, еще и тем, что, как ни странно (ниже мы рассмотрим эту его черту), при всех великосветских связях Скобелева его не притягивало аристократическое общество. Княжна Гагарина не покорила его сердце. А позже он серьезно увлекся бедной девушкой, на которой едва не женился.

Весной 1875 г. Скобелев прибыл в Ташкент, в распоряжение штаба Туркестанского военного округа. Это третье, самое продолжительное пребывание в Туркестане принесло Скобелеву боевые успехи, славу и головокружительную карьеру.

Затишье в Туркестане было обманчивым. Опасность взрыва назревала в Коканде, где в 1873–1874 гг. народ уже поднимал восстание. Местный Худояр-хан, жестокий и подлый, задавил население налогами и притеснениями. Предостережения Кауфмана хан игнорировал. Не было ничего удивительного, что против него поднялось новое народное восстание. Начал мятеж его племянник Абдул-Керим, но был разбит и бежал к русским. После консультации с Петербургом Кауфман решил его выдать. Для разрешения этого и некоторых других дипломатических вопросов, а также чтобы убедить хана изменить отношение к народу, Кауфман направил к нему миссию в составе Скобелева, чиновника дипломатического ведомства Вейнберга, говорившего на местных языках, и свиты из 22 казаков и 6 джигитов. После выполнения этой задачи Скобелеву поручалось предлагавшееся им еще раньше щекотливое дело – посещение Кашгарии, находившейся под влиянием враждебной Англии, и демаркация границы. Одновременно он должен был, насколько позволят условия, провести политическую, военную и топографическую разведку страны. То, что Кауфман доверил столь ответственные задания Скобелеву, показывает, насколько высокого мнения он был не только о военных качествах, но и об уме и дипломатических способностях молодого полковника.

Однако выполнение порученной миссии шло далеко не так мирно, как предполагалось. Прибыв 13 июля в Коканд, посланцы Кауфмана 15-го были приняты Худояр-ханом. Вейнберг передал письмо и устно просил хана от имени Кауфмана простить Абдул-Керима. Хан удовлетворил просьбу Ярым-падишаха (полцаря). Скобелеву он разрешил поездку по ханству (для съемок), но предупредил, что это опасно, так как его противники поднимают на восстание кочевников.

Восстание возглавлял мулла, принявший имя Пулат-бека. Высланный против него отряд под командованием видного кокандского сановника Абдурахмана Автобачи изменил хану и примкнул к восставшим. Старший сын Худояра Наср-эд-дин провозгласил себя ханом и успешно завоевывал страну. Брат, правитель Маргелана, также присоединился к восстанию. Напуганный Худояр обратился за помощью к Кауфману, но джигита с письмом перехватили повстанцы, которые уже шли на столицу. Трудность положения Скобелева заключалась в том, что хотя судьба Худояра как правителя была уже решена, он был признан русским царем, и послы также обязаны были его признавать и не входить в сношения с восставшими. А Скобелев, если не сочувствовал, то понимал возмущение и гнев измученного народа.

Накануне отъезда, назначенного на 22 июля, Худояра покинули его джигиты и больше половины 4-тысячной охраны со вторым сыном Мухамед-Амином. К миссии присоединились девять русских торговцев с прислугой, после чего общая численность русских составила 30 человек. Не желая двигаться закоулками, Скобелев пошел к ханскому дворцу через центр, сквозь озлобленную толпу. Переход потребовал большой выдержки, так как из толпы не раз делались попытки вызвать инцидент. Соединившись с ханом и его войском, двинулись в путь, но войско изменило хану и ушло. Скобелев остался один с маленьким отрядом. Помог бежавший из кокандского плена сибирский казак, который повел отряд садами. Во время часового перехода отряду пришлось отбивать непрерывные кавалерийские атаки, а потом он попал и под артиллерийский огонь. Скобелев был все время в арьергарде. Догнав хана, дальше пошли вместе, но и теперь ханская охрана таяла по пути. Тридцать шесть часов продолжался этот переход, из них шесть часов – с непрерывными боями. Когда, наконец, дошли до пограничной кокандской крепости Махрам, Вейнберг объявил Худояру, что считает задачу миссии оконченной: она была послана к государю Коканда и не оставляла его до границы ханства, теперь русские уходят. Хан отвечал, что в Махраме он не останется и хочет искать убежища в генерал-губернаторстве. Вместе с русскими он продолжал путь до Ходжента и отсюда благодарил Кауфмана за спасение. По ходатайству Кауфмана приказом по войскам Туркестанского военного округа Скобелев был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость».

Новый хан Наср-эд-дин и лидер повстанцев Абдурахман Автобачи прислали к Кауфману посольство с заверениями дружбы, но едва послы уехали, кокандцы вторглись в пределы генерал-губернаторства, начав резню и грабежи. Социальное движение, направленное против ханского деспотизма, явно принимало окраску религиозной нетерпимости, антирусский характер. Это было результатом усилий фанатично настроенного Автобачи, поднявшего знамя пророка и объявившего джихад. Отряд генерала Н.Н.Головачева отбил нападение, но по долгому опыту местной войны командование знало, что отбитием атаки ограничиться нельзя и что новые нападения можно предотвратить только нанесением противнику полного и решительного поражения. Началась долгая и кровопролитная кокандская война.

Читатель, наверное, уже решил: Скобелев выступал завоевателем, поработителем.

Вот это и есть то ходульное представление, которое обусловлено незнанием подлинных событий и создает слепое предубеждение против Скобелева. Кокандская война вовсе не была войной народа за свою свободу. Это была борьба феодальной верхушки и фанатичного духовенства за сохранение своих привилегий, своего деспотизма. Некоторую поддержку этой борьбе оказывала только одна этническая группа – воинственные кипчаки (одна из ветвей потомков древних половцев), державшие в страхе узбекское население и заинтересованные в сохранении прежнего положения, при котором они могли грабить и терроризировать народ. Кипчаком был и Автобачи. Население же, измученное разбоями и произволом, желало жить в составе России. В первой половине 1874 г. жители Узгена в своем письме на имя Джура-бека (служившего переводчиком в канцелярии туркестанского генерал-губернатора) просили его ходатайствовать перед генералом Кауфманом о принятии их в подданство России. В этом письме подчеркивалось, что «при согласии его превосходительства несчастные кокандские поданные могли бы избавиться от тиранства Худояр-хана и найти спокойствие». Известны и другие многочисленные факты подобных обращений, также встретивших отказ, и случаи бегства тысяч семейств на русскую территорию в поисках безопасности и спасения от невыносимой тирании.

Нет необходимости подробно рассказывать о ходе войны и ее перипетиях. Обозначим только самые главные события. Первое, оно же самое большое и решающее сражение произошло под Махрамом, сильной крепостью, занимавшей выгодную по рельефу местность. Оно закончилось полной и убедительной победой немногочисленного русского отряда. Исход боя решил ураганный натиск кавалерии под командованием Скобелева. За это дело он был в тридцать два года произведен в генерал-майоры и зачислен в императорскую свиту. Теперь Кауфман выказывал ему уже свое полное уважение.

После Махрама движение на Коканд было триумфальным, жители, уставшие от террора шаек разбойников и религиозных фанатиков, встречали войска хлебом и солью. Оседлое узбекское население, мирное и трудолюбивое, стояло от движения в стороне или участвовало в нем пассивно, лишь под давлением кипчаков, не желавших теперь смириться со своим поражением. Борьба с кипчаками составила второй период кокандской кампании. Действия в ней Скобелева были более чем успешными. И Кауфман, отклонив многие другие кандидатуры, назначил его начальником управления Наманганского отдела (области). Это решение вызвало тайную зависть одних и явное возмущение других, считавших себя более опытными и достойными этого поста. Но Кауфман все продумал. Ему нужен был сотрудник не только решительный, знающий местные условия, понимающий события и лично честный, но, главное, разделяющий его взгляды на цели и методы управления. Скобелев вполне отвечал этим требованиям. Для решения вопроса о дальнейшей судьбе Кокандского ханства Кауфман выехал в Петербург, оставив за себя генерала Колпаковского. Скобелеву он предоставил довольно большой отряд и снабдил его инструкциями, предусматривавшими, между прочим, и возможность занятия Коканда.