Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Для полноты картины еще два слова о знакомых нам американцах на этой войне. Первым из американских корреспондентов, специально направленных в Россию, был Мак-Гахан. Он побывал в Крыму, на Кавказе, в Москве и Петербурге, а в 1873 г., как мы знаем, сопровождал русские войска в хивинском походе. В 1875 г. участвовал в сборе фактов о турецких зверствах в Болгарии. В турецкую войну он в числе 60 иностранных корреспондентов был при Дунайской армии, но, в отличие от большинства из них, находился впереди и видел все главные сражения. Не в пример английским газетчикам, посылавшим искаженную информацию, за что один из них был даже выслан домой, корреспонденции Мак-Гахана были правдивы и честны, что высоко ценилось в России. Американского журналиста знала и уважала вся армия. До конца войны он был при армии, но, узнав, что в Петербурге заболел тифом Грин, поспешил ему на помощь и, выходив друга, вернулся в армию. Однако, как выяснилось по возвращении, Мак-Гахан заразился той же болезнью. В начале июня 1878 г. он умер. Был награжден двумя русскими орденами, его память почтили в Москве, Петербурге и других городах.

Такой же честной была деятельность Грина. Вернувшись домой, он, поощряемый в этом деле известным генералом армии северян У.Т.Шерманом, написал подряд две книги. Первая – «The Russian Army and the Campagns in Turkey in 1877–1878», N.Y.—L., 1879. Она – об организации русской армии и о войне на Балканах, та, которая только что упоминалась в связи со Скобелевым. Вторая – очерки о пребывании автора в действующей армии, уже знакомая нам «Sketches of army Life…», London, 1881. На большом материале Грин показал «беспредельную доброту и гостеприимство» русского народа.

В марте Скобелев был с визитом у султана, пожелавшего познакомиться с Ак-пашой, и остался очень доволен приемом.

– Знаете, господа, – говорил он окружающим офицерам, – я совсем другими представлял себе турок. Право, они высматривают молодцами. Прекрасно одеты, опрятны, в высшей степени любезны. Нас приняли так мило, так радушно. Я ими очень доволен.

Временами Скобелев и окружающие его офицеры, как и офицеры его корпуса и дислоцированных вокруг войск, ездили в Константинополь и его окрестности посмотреть чужую, такую не обычную для них столицу, поразвлечься, покутить. Как-то раз Скобелев с тремя офицерами и четырьмя казаками, в том числе с неизменным Дукмасовым, поехал в Буюк-Дере, где у него было дело в русском представительстве. Остановились в лучшей французской гостинице. Хозяйка, бойкая, пикантная дамочка, очаровала всех, в том числе Скобелева, который пригласил ее к общему обеду. В зал он вышел в белом кителе, раздушенный и сияющий, усадил рядом с собой хозяйку и стал за ней отчаянно ухаживать. Вдруг ему пришла в голову мысль выкинуть гусарское коленце. Он подозвал одного из офицеров и шепнул ему что-то на ухо. Тот улыбнулся и вышел. Скобелев между тем что-то рассказывал француженке о России.

– А вот посмотрите на этого господина, – сказал он вдруг, указывая на Дукмасова. – Это казак самый настоящий. Он ест человеческое мясо и сальные свечи.

Француженка сделалась красна, с удивлением посмотрела на руки и на зубы казачьего офицера и, наконец, сказала, что он не похож на людоеда.

– Мы его приручили! – отвечал Скобелев. – Увидите, с каким аппетитом он будет, вместо десерта, есть сальные свечи!

Вошел лакей и подал казаку тарелку с парой сальных свечей. Француженка пришла в ужас. Но когда Дукмасов стал преспокойно уписывать поданные ему свечи, она чуть не упала в обморок. Тут уже Скобелев не выдержал и объяснил, что свечи из сахара и сливок сделал по заказу кондитер. Восторгу француженки не было предела.

Если есть еще читатель, сохраняющий по отношению к Скобелеву скептицизм (хотя мне представляется, что теперь, особенно после Плевны, этого быть не должно), он может сказать: но ведь здесь Скобелев пошутил, одновременно унизив казака?

По-моему, нет. Он устроил веселье для всей компании, а не для одной хозяйки. Но, конечно, это помогло ему завязать с ней интрижку. Дукмасов же, который и рассказал этот эпизод, нисколько не был обижен, ему тоже было весело.

Пока шли дипломатические переговоры, Скобелев использовал время для изучения Константинополя и его укреплений. Они оказались еще гениальнее адрианопольских. По его мнению, турки в области фортификации опередили даже европейское военное искусство. Это и неудивительно, говорил он, ведь уже в течение двух веков Турция ведет только оборонительные войны. Скобелеву удалось познакомиться с турецким инженером, который показал ему не только укрепления, но и еще не реализованные планы. Город Скобелев изучил до дна: его географию, социальный и национальный состав, правительство и влиятельные группировки, военных. Особенно сильное впечатление на турок производил факт, что Ак-паша знал Коран и цитировал его по-арабски. И здесь он был верен себе, стремясь до тонкости изучить все, что может когда-либо оказаться полезным. Он приложил много усилий, чтобы разобраться в сущности английской политики, и преуспел. Этому во многом способствовало его проникновение в английскую колонию в Константинополе и знакомство с Лэйярдом, английским послом, проводником антирусской политики лорда Биконсфилда. Хотя Лэйярд не мог быть откровенным с воинственным русским генералом, Скобелев, тесно общаясь с англичанами, все же сумел многое увидеть и понять.

Турки, не сомневавшиеся во вступлении русских в Константинополь, освободили казармы и приготовились к встрече. У Скобелева была даже дерзкая мысль вступить в город самовольно, без приказа. С этой целью он репетировал штурм новых укреплений, возведенных турками на виду у русских. Аскеры наблюдали эту картину безучастно. Можно представить себе гнев и отчаяние Скобелева, когда он получил сведения об отказе правительства от занятия вражеской столицы. Он и возмущался, и проклинал слабость государственных мужей, и рыдал. Он доказывал, что в случае вооруженного столкновения с Англией, в реальность которого он не верил, английский флот не сможет пройти в Черное море. В этом его убеждала не только возможность занятия Галлиполи, на которую он прямо указывал, но, очевидно, и сотрудничество с адмиралом А.А.Поповым (1821–1898), героем Крымской войны, во время гражданской войны в США водившим русскую эскадру к американским берегам в поддержку северян, крупным ученым-кораблестроителем. Попов занимался установкой минных заграждений в проливах для закрытия английскому флоту прохода в Черное море. В связи с этой совместной работой Попов так отзывался о Скобелеве: «…Скобелев назначен начальником авангарда для занятия пролива, следовательно, придется иметь дело с ним непосредственно. Я с ним спелся до такой степени, что совершенно уверен в успехе заграждения с берега, если теперь подумают о необходимых средствах и дадут их. Узнавши теперь его очень близко, я восхищаюсь не его храбростью, а умом, энергией, предусмотрительностью в мерах, обеспечивающих успех; одним словом, всеми качествами, которыми обладал в такой высокой степени Наполеон I и которые я ставлю выше его побед».

Скобелева возмущали нерешительность и бездействие главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича-старшего. Прямым и непосредственным виновником отказа от своевременного вступления в Константинополь был он. Уезжая, император наделил его всеми полномочиями, в том числе относящимися к этому вопросу. Но царский брат не обладал ни пониманием обстановки, ни способностью принимать ответственные решения. Даже свой отзыв в Петербург и наступившие затем опалу и бесславие он встретил с облегчением, радуясь снятию с него ответственности, которая оказалась для него непосильной, и понимая свою вину.

После отзыва обанкротившегося великого князя главнокомандующим в апреле 1878 г. был назначен Тотлебен. При всем взаимоуважении у Скобелева не могло быть с ним единства взглядов на задачи оккупационной политики. Как я отмечал, Тотлебену был чужды славянские цели войны. Он считал также ненужным и вредным слишком добивать Турцию и хотел непременно избежать войны с Англией. Да и турки-де были вовсе не плохи, и порицания заслуживали только их паши. Тотлебен, считал Скобелев, наряду с великим князем был ответственным за то, что армия не вступила в Константинополь. В каком свете рисовался Тотлебен Скобелеву, говорят следующие его более поздние высказывания: «Сперва я был о нем в самом деле высокого мнения, когда он под Плевной удачно раскинул несколько групп батарей, концентрированный огонь которых мог быть очень вреден туркам. Но потом я в нем разочаровался вполне, особенно в Сан-Стефано. Я считаю, что на нем лежит значительная доля вины, что мы не заняли Константинополя… оставшись за главнокомандующего в Сан-Стефано, он дошел до такой любезности к туркам, что снялся с турецким главнокомандующим Мухтар-пашой на одной карточке. Этот фотографический снимок был воспроизведен в тысячах экземпляров, и турки стали распространять его между болгарами. Впечатление всюду получилось крайне тяжелое, да и в войсках наших это не понравилось… Подарил ему султан корову, зная, что немец любит свежие сливки. Сколько с этой коровой и хлопот было… Тотлебен, говоря о корове, называл ее не иначе, как «величайший знак уважения и расположения ко мне е.и.в. султана». Так титул этот и был присвоен корове: ее все звали – «величайший знак уважения и расположения е.и.в. султана к Тотлебену». Корову эту привели в Адрианополь, а затем Тотлебен с поездом увез ее с собой».

При столь различном отношении к побежденной Турции и к болгарам и всём вообще своем умонастроении Скобелев, конечно, не мог сочувственно относиться к поведению Тотлебена в качестве главнокомандующего. Главнокомандование это продолжалось по январь 1879 г., когда в связи с его отъездом исполняющим обязанности главнокомандующего был назначен Скобелев. Очень характерна для Скобелева сцена, разыгравшаяся при его вступлении в должность. Когда Тотлебен уезжал, его провожала масса официальных лиц, из духовенства – католический нунций и немецкий пастор. С последним Тотлебен поцеловался. О православном же митрополите, затертом в толпе, Тотлебен забыл и не попрощался с ним. Едва только поезд отошел от вокзала, как Скобелев, уже главнокомандующий, направился к стоявшему тут же, на платформе, почетному караулу. На его громкое «Здорово, архангелогородцы!» они отвечали дружным приветствием и криками «ура». Затем Скобелев, сняв фуражку, пошел прямо под благословение митрополита и поцеловал ему руку. Солдаты так и выросли на целый аршин, рассказывал впоследствии Скобелев. Иностранцы притихли. Мухтар-паша подошел к Скобелеву и начал очень развязно спрашивать его по-французски, когда он может поговорить с ним о делах. В ответ Скобелев так же по-французски отвечал: «Императорская победоносная армия занимает Адрианополь, а я, ее главнокомандующий, принимаю посетителей и имеющих дело до меня от 9 до 11. Можете пожаловать в эти часы». Мухтар-паша, как ошпаренный, отскочил от Скобелева. Этим поступком на адрианопольской станции Михаил Дмитриевич вселил такой страх и уважение в турок, что не было даже тени дерзости, грубости или чего-нибудь подобного, уже начавших проявляться во время занятия сравнительно небольшим русским корпусом этой второй турецкой столицы.

В течение своего недолгого пребывания на посту главнокомандующего, как и во время описанной сцены, Скобелев энергично и ревниво поддерживал престиж России, армии, когда это требовалось, и Православной Церкви. Но и он уже не мог решить вопрос о занятии Константинополя, да теперь и не задавался этой целью. Момент был упущен. Главную задачу Скобелев теперь видел в укреплении болгарской независимости. Берлинский конгресс существенно ухудшил условия окончательного мира по сравнению с сан-стефанскими: Болгария была разделена на княжество Болгарию (к северу от Балкан), самоуправляющееся, но обязанное платить дань султану, и Восточную Румелию, часть страны к югу от Балкан, лишь автономную в пределах Оттоманской Порты и поэтому не имевшую права на регулярную армию. Болгары Восточной Румелии крайне опасались, что после ухода русских войск турки начнут здесь новую резню. Следовало найти средство самозащиты, не нарушая в то же время постановлений Берлинского конгресса. Выход был найден в организации стрелково-гимнастических дружеств (обществ), организаций по форме спортивных, а по существу военных. Каждый болгарин в возрасте от 20 до 60 лет должен был пройти обучение в этих обществах. Из запасов русской армии для этой милиционной армии было выделено оружие, вплоть до артиллерии и инженерного имущества, боеприпасы, созданы склады. Для отражения набегов башибузуков были организованы сельские караулы. В дружествах насчитывалось свыше 64 тыс. человек, а всего военное обучение прошли 103 тыс. болгар (в системе сельских караулов обучалось до 28 тыс. человек).

Скобелев вложил в обучение болгар всю душу и был главным организатором всего обучения. В письме начальнику штаба своего корпуса генералу М.Л.Духонину от 9 марта 1879 г. он писал, что болгарам необходимо «внушить, что довольно бегать от турок. На меня возложена, кроме командования расположенных в районе 4-го корпуса болгарских земских войск и румелийской милиции, подготовка края вообще к вооруженному отпору в случае вторжения турок по уходе русских войск». Скобелев высказывал убеждение, что сильному врагу может дать отпор только народная армия и добавлял: «Вот почему я придаю огромное значение гимнастическим обществам, которые, если народ того захочет и сознательно решится на все пожертвования, могут быстро развиться до полной и стройной ландверной системы…» В этом же письме Скобелев поручал Духонину разработать программу обучения, план обороны, выделить инструкторов, заказать в Москве знамя, которое он сам вручит. В письме от 14 апреля 1879 г. Скобелев указывал, что необходимо сформировать конно-саперные команды, предназначенные для проведения подрывных работ на железной дороге от Ямболя до Татар-Пазарджика в случае вторжения турок.

Скобелев ездил по всей стране, инспектировал деятельность организаций, сам проводил учения. Много усилий он отдал, обучая болгар сооружать и штурмовать укрепления, ставя их поочередно с русскими войсками то в оборону, то в наступление. Усилиями Скобелева и его многочисленных помощников (344 русских офицера-инструктора и 2700 нижних чинов) в Восточной Румелии была создана болгарская армия.

Сами болгары занимались с огромным желанием, результаты обучения превзошли все ожидания. Н.Н.Обручев, посетивший Восточную Румелию и присутствовавший на смотре 11 дружин сильного состава и двух сотен конных гимнастов, отмечал большие успехи, достигнутые всего за два месяца обучения, и высокий уровень боевой подготовки юной армии. Это была уже реальная сила, способная дать отпор провокациям со стороны турок. В письме тетке графине Адлерберг Скобелев высказывал уверенность, что если турки вторгнутся в Восточную Румелию, их ждет отчаянный отпор. В.И.Немировичу-Данченко в письме, отправленном уже из Петербурга, он вместе с этой мыслью-выражал убеждение в способности болгар преодолеть раскол страны, навязанный ей Берлинским конгрессом, и создать единое государство: «Если мы и оставляем Болгарию расчлененной, четвертованной, то зато оставляем в болгарах такое глубокое сознание своего сродства, такое убеждение в необходимости рано или поздно слиться, что все эти господа скоро восчувствуют, сколь их усилия были недостаточны. А вдобавок к этому оставляем мы в так называемой Румелии еще тысяч тридцать хорошо обученных народных войск. Эти к оружию привыкли и научат при случае остальных».

Население города Сливно, где жил Скобелев, и всей Болгарии, боготворило его. Уезжая, он на прощанье заявил, что при угрозе болгарам всегда готов откликнуться на их зов. Овации при проводах были бесконечны и даже стесняли Скобелева. Поэтому он уехал тайком, и лишь в Бургасе, перед посадкой на пароход, патриоты его настигли. Ни одно городское здание не вмещало провожавших, и прощальный раут был устроен на поле, где люди разместились амфитеатром. При отъезде народ выпряг из кареты лошадей и довез Скобелева на себе сначала до квартиры, а оттуда на пристань. Энтузиазм признательного народа не поддается описанию.

Весной 1879 г., после трудной войны и последовавших за ней событий, также отнявших много сил и энергии, Скобелев, наконец, получил отпуск и прибыл домой, в Петербург, где жил на Моховой.

Глава IV. Ахал-Теке

Скобелев возвратился на родину в ореоле всероссийской славы, как общепризнанный национальный герой. Начав войну в более чем скромной и весьма неопределенной должности состоящего при штабе главнокомандующего, получив во время осады Плевны пехотную дивизию и чин генерал-лейтенанта, командуя в период наступления авангардом и некоторое время будучи лишь исполняющим обязанности командующего оккупационной армией, то есть занимая далеко не самые высокие командные должности, Скобелев, однако, в глазах армии и народа стал главным героем всей войны. Как писал тот же генерал Анучин, «прервавшаяся было туркестанская легенда началась снова, клубок покатился… геройские поступки начали уже нанизываться в новую арию». Слава Скобелева затмила славу его начальника Ф.Ф.Радецкого, И.В.Гурко и других отличившихся в этой войне генералов. Восторженные встречи со стороны войск и населения не могли не льстить ему, так любившему славу, но он благоразумно избегал слишком громких и частых оваций. О милости к нему государя и поведении Скобелева 30 ноября 1879 г. писал М.Н.Каткову его петербургский корреспондент романист и публицист Б.М.Маркевич: «…28-го было у государя при обходе в воспоминании взятие Плевны (вторая годовщина падения этой твердыни турок. – В. М.), на котором он был светел и по обыкновению необычайно милостив. Обедало 104 человека… Героем дня… был Скобелев. Государь два раза подходил к нему, поцеловал и сказал: «Я поныне благодарю Бога, что он спас тебя тогда». Скобелев держит себя здесь с необыкновенным тактом, не только ни в одном публичном обеде не показывается, но ничуть не бывает в свете, даже у родной тетки, графини Адлерберг, где бывает всегда много народа, избегая любопытства, оваций и т. д.»

Служебное положение Скобелева упрочилось: после назначения его временно командующим 4-м корпусом он был 22 августа зачислен в списки 64-го пехотного Казанского великого князя Михаила Николаевича полка, а 30 августа назначен генерал-адъютантом к императору. Эти отличия он мог рассматривать как возвращение доверия. Просьб об отчислении от службы он больше не возбуждал. В воспоминаниях и в сердце лично Скобелева год этой войны оставил неизгладимый след. «С каким восторгом Михаил Дмитриевич всегда вспоминал об этом славном годе русской жизни! Сколько было светлых ожиданий!» – писал автор парижской брошюры. Эти светлые ожидания были, без сомнения, надеждами всего общества на внутренние перемены в России.

Переход от войны к службе в мирных условиях потребовал перестройки и от Скобелева. Привыкший к боевой жизни и убежденный, что «только война учит войне», он писал дяде, что с трудом представляет себя воспитателем войск в мирное время, что «одно дело создавать войска, другое – их расходовать… Это редко соединяется в одном человеке». Но эти жалобы – кокетство. Скобелев умел готовить войска. Он с любовью занимался их воспитанием после окончания войны в Болгарии. Особенно много энергии он отдал созданию болгарской армии. Теперь он командовал корпусом, дислоцированным в Белоруссии, в непосредственной близости к границе с Германией, которую от места дислокации отделяло лишь Царство Польское. Новая для него роль – «создавать войска», – дала возможность вернуться к «изучению любимых военных наук», которое не прерывалось, но ограничивалось условиями войны.

Вскоре Скобелеву представилась возможность выполнить интересное и важное поручение. На германские военные маневры 1879 г. следовало направить представителя русской армии. Выбор был достаточно велик. Зная антигерманские настроения Скобелева, Александр II остановился все же на нем. Война позволила императору оценить способности Скобелева, не только военные, но дипломатические и административные. Утверждая его в качестве представителя русской армии при особе германского императора, Александр II, очевидно, учитывал, что вдумчивый и антигермански настроенный генерал сумеет лучше других изучить армию самого сильного соседа России. Выбор оказался верным. Прославившийся в недавней войне боевой высокообразованный генерал, к тому же владевший всеми европейскими языками, достойно представлял свою страну. После Берлинского конгресса 1878 г. Скобелев считал Германию врагом, война с которым неизбежна и близка.

Понятно, как остро интересовали его немецкие методы обучения войск, тактика, вооружение. Готовясь к поездке, он всесторонне изучил литературу, выяснив для себя пробелы, которые следовало восполнить, и явился на маневры во всеоружии знаний. Он внимательно присматривался к действиям частей двух корпусов, занося свои наблюдения в неизменную записную книжку, приобретал новую немецкую литературу, основательно изучил страну и объехал всю границу с Россией. Подходя к задачам своей командировки в первую очередь утилитарно, он старался выяснить и недостатки и сильные стороны боевой подготовки германской армии, которые можно было, критически осмыслив, использовать у себя.

Практическим результатом командировки явился весьма объемистый отчет, представленный Скобелевым военному министру в ноябре 1879 г., – больше 200 страниц большого формата убористого почерка. Впервые он был напечатан Военно-Ученым комитетом Главного штаба в 1883 г. под грифом «Доверительно; для личного ознакомления» и под названием «Извлечение из отчета генерал-адъютанта Скобелева о маневрах I, II и XV германских корпусов в 1879 г.» (опубликован в открытой печати в «Военном сборнике», 1897, № 1). Судя по объему, это действительно лишь извлечение из представленного Скобелевым обширного труда, в который он, как писал дяде, «вложил все сердце». Но и в этом сокращенном варианте отчет представляет собой замечательный образец глубокого анализа сильных сторон и недостатков чужой армии, пример научной основательности и объективности. После этой своего рода рекогносцировки Скобелев, несомненно, стал лучшим в России знатоком германской армии.

Общение с немецкими военными и лицами из свиты германского императора показало Скобелеву, что немцы всерьез и активно готовятся к войне. Высокопоставленные немцы допускали высказывания, которые не могли не уязвлять его патриотизма и самолюбия. Об этом мы знаем, например, из мемуаров В.В.Верещагина, с которым Скобелев встретился после маневров в Париже: «Скобелев возвратился с маневров германской армии, совершенно проникнутый уверенностью, что столкновение наше с немцами близко. В Париже, в своем крошечном кабинете, он с возбуждением рассказывал… как отпускал его в прощальной аудиенции старый император германский. Рассказывая, Михаил Дмитриевич, как тигр, бродил из угла в угол, останавливаясь по временам, чтобы представить сидящего на лошади императора Вильгельма и некоторых лиц свиты его. Его величество сидел, подбоченившись на коне, и от него в обе стороны тупым углом стояла громадная, бесконечная свита из немецких офицеров всех рангов и военных агентов всех государств. Когда Скобелев выехал, чтобы откланяться, император Вильгельм сказал ему: «Vous venez de m'examiner jusqu'aux mes boyaux, vous venez de voir deux corps, mais dites à sa Magesté que tous quinze sauront au besoin faire son devoir aussi bien que ces deux – la»[8]8
  «Вы явились, чтобы проэкзаменовать меня до моих внутренностей, вы видели два корпуса, но скажите его величеству, что при необходимости все пятнадцать исполнят свой долг так же хорошо, как эти два» (фр.).


[Закрыть].

Скобелев тогда же занес эти слова в записную книжку…» Следующий случай «еще более усилил в Скобелеве уверенность в том, что нам не избегнуть в близком будущем разрыва с немцами из-за австрийцев; покойный принц Фридрих-Карл, должно быть, на правах лихого кавалериста, считавшего возможным говорить то, о чем дипломаты помалчивали, дружески ударив Скобелева по плечу, вдруг выпалил: «Lieber Freund! Macht was ihr wollt – Österreich muss nach Saloniki gehen»[9]9
  «Дорогой друг! Как хотите, но Австрия должна идти на Салоники» (нем.).


[Закрыть].

– Так-то! – говорил Михаил Дмитриевич, бешено шагая по всей клетушке, – так это, значит, решенное дело, что австрийцы возьмут Салоники, они будут действовать, а мы будем смотреть – нет, врешь, мы этого не допустим».

Справедливости ради следует отметить, что и Михаил Дмитриевич во время этих маневров давал волю своим антигерманским чувствам. Русские газеты об этом не писали, но вот что было, например, напечатано в парижской «La France»:» В 1879 г., когда он в качестве военного представителя присутствовал на больших немецких маневрах в Эльзас-Лотарингии, жители Страсбурга на большом смотру… видели его гарцующим в двадцати шагах от императорского главного штаба, к которому он не хотел примкнуть, и громко хохочущим при виде того, как целые прусские роты теряли сапоги, завязавшие в грязной почве».

Как политические, так и военные наблюдения, заставившие Скобелева сделать вывод о высоком уровне боевой подготовки германской армии, требовали, по его мнению, соответствующих выводов и практических действий с русской стороны. Всеми доступными ему средствами Скобелев добивался осознания факта растущей угрозы с запада правительством и высшими военными кругами. Основываясь на полученном знании Германии и ее армии, он выполнил важнейшую и трудоемкую работу – разработал план войны с Германией. В этом факте отразилось многое: и ответственность, которую чувствовал Скобелев за судьбы России и армии, и его огромная работоспособность, и, конечно, уверенность в том, что главнокомандующим в случае, если бы эта война стала реальностью, будет он.

Но даже в этот период напряженной военно-научной работы и усилий по повышению боевой выучки войск корпуса, дислоцированного в стратегически важном районе, Скобелев мечтал о боевой деятельности. В письме дяде он сознавался, что его продолжает «тянуть на выстрел» и ему будет тяжело не участвовать в военных действиях, если они будут где-либо происходить. Он спрашивает своего осведомленного дядю, что делается в Восточной Румелии, Македонии и в Закаспии, в отряде генерала Лазарева. Как это всегда бывало в их переписке, вопрос племянника означал желание быть направленным в любой из этих районов, и подразумевалось, что дядя, министр двора, похлопочет о назначении.

Как раз в это время произошло событие, приковавшее внимание правительства и военного руководства к восточной границе, к Средней Азии. Здесь решалась политическая и военная задача, также близкая Скобелеву: противодействие английской экспансии, защита интересов России на Востоке, которую он справедливо связывал с положением России в Европе.

После экспедиций 60—70-х гг. между русскими владениями в Средней Азии и Каспийским морем оставалась незанятой обширная территория Туркмении (исключая основанный в 1869 г. Красноводск). Продвижение англичан, начавших в 1878 г. войну против Афганистана, заставило русское правительство поторопиться с решительными действиями. Но борьба в Туркмении отличалась большей продолжительностью и большим упорством. Сопротивление оказывали главным образом текинцы, воинственное кочевое племя, терроризировавшее другие туркменские племена, уже вошедшие в состав России или желавшие этого, и державшее в постоянном страхе население пограничных русских владений. Со времен Петра I иомуды (племя, занимавшее прикаспийскую территорию) желали жить в составе России. В 1874 г. эта область с Красноводском и Чикишляром была объявлена русской провинцией. В Ахал-Теке было направлено посольство с предложением добрососедства, но встретило отказ. Англичане усилили интриги против России, поощряли набеги текинцев на русские военные посты и города на побережье, снабжали текинцев оружием. Необходимость военного решения становилась очевидной. Главной задачей было занятие Ахал-Текинского оазиса, лежавшего за обширной пустыней, и овладение крепостью Геок-Тепе (Денгиль-Тепе). В течение 1877 и 1878 гг. малыми силами было предпринято несколько частных, недостаточно подготовленных и потому неудачных попыток продвинуться вглубь страны. Текинцы поняли неудачи русских как доказательство их неспособности преодолеть пустыню и достигнуть оазиса. Такой же была реакция соседних государств. Престижу России и ее позициям в Средней Азии угрожала серьезная опасность.

После Особого совещания 23 января 1879 г. Александр II утвердил поход. Начальником был назначен генерал Лазарев. План, подготовленный Кавказским штабом, состоял в том, чтобы, заняв Чат, создать здесь базу снабжения, достигнуть оазиса, овладеть крепостью и выйти на Узбой (старое русло Аму-Дарьи). Но, готовясь к походу, Лазарев многого не доделал, главное – не заготовил достаточного количества продовольствия, верблюдов, повозок, а на этапах – промежуточных баз снабжения. Выступив из Чикишляра с 12-тысячным отрядом, он скоро вел уже лишь половину этих сил. В пути он умер от карбункула. Командование принял боевой, но склонный к торопливости генерал Н.П.Ломакин. К Геок-Тепе, основательно укрепленной текинцами с помощью англичан и насчитывавшей 40 тыс. защитников, он привел всего 3024 человека. С ними он и пошел на штурм. Неподготовленный штурм был отбит. Отряд ушел, экспедиция закончилась неудачей.

Существенные дополнительные сведения о причинах и виновниках неудачи дает уже знакомый нам хорошо осведомленный офицер. Полторы дивизии (3500 чел.) отборных, закаленных кавказских войск подошли к крепости, непоколебимо уверенные в успехе. Но дело сгубило негодное командование. Конкретными виновниками были три аристократа, давно и безрезультатно добивавшиеся воинской славы. Первый из этого триумвирата – старый враг Скобелева флигель-адъютант князь Долгорукий; второй – авантюрист князь Витгенштейн, союзник Долгорукого по интригам против Скобелева; и, наконец, остзейский граф генерал Борх, старший в чине, но ограниченный и бесцветный. Подчинив себе слабого Ломакина, эта троица по-своему повела наступление.

Артиллерийский огонь произвел страшные опустошения внутри крепости, и на следующий день заставил ее защитников послать предложение о переговорах. Но все испортило желание триумвирата непременно отличиться. Согласно нелепому плану Долгорукого, отряд был растянут на 8 верст вокруг крепости. Солдат гнали на убой, заставляя их без всяких приспособлений карабкаться на отвесные стены, подвергая безнаказанному уничтожению огнем и холодным оружием. К счастью, артиллерия не только прикрыла отход, но и заставила текинцев быстро вернуться в крепость. Поход, кроме потерь (500 человек и 2 млн. рублей) стоил огромного падения престижа России повсюду в Азии и отозвался даже в Европе.