Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Некоторые читатели, может статься, будут покороблены «торговым» методом Скобелева. Как, скажут, он мог превращать Туркестан в разменную монету? Ведь это же цинизм.

Не будем наивными. Скобелев в этом отношении не придумал ничего нового. Можно возражать ему и в том, что владение Туркестаном имело для России лишь значение операционной базы. Известно, что, предпринимая экспедиции, правительство руководствовалось и экономическими целями. Есть основания полагать, что, понимая экономическое значение этого района, Скобелев подчинял экономические соображения военно-политическим. Как бы там ни было, его расчеты были в высшей степени реалистичными. Он был прав в том, что если бы Англии дали понять, что потеря Индии не пустая угроза, а реальность, то ликвидация этой опасности стала бы для нее гораздо важнее тех целей, которые она преследовала, поддерживая Австро-Венгрию на Балканах. Для России же успех на Балканах и овладение проливами были неизмеримо важнее Туркестана. Нельзя не заметить и того, что расстановка сил и цели держав во время Первой мировой войны если не в деталях, то в основных чертах оказались такими, как их нарисовал Скобелев в этом письме.

Демонстрация или настоящий удар в сторону Индии так и остались в планах, хотя они были продуманы во многих вариантах, можно сказать, носились в воздухе. Россия не дошла до этой меры потому, что ее делала ненужной Германия. Алчность и агрессивность немцев привели и Англию, и Россию, хотя и не сразу, к пониманию необходимости антигерманского союза. Для Скобелева неизбежность этого исхода была очевидной. Уже в 1881 г. он видел в Англии возможного союзника. Показательный в этом отношении разговор с англичанами произошел в Петербурге после Ахал-Теке, то есть не раньше лета 1881 г., на квартире О.А.Новиковой (ее имени мемуарист, правда, не называет). «Хозяйку мы встретили в обществе двух англичан, с которыми Скобелев тотчас же заговорил по-английски. Один из них высказался…

– Вы первый приучили нас заочно полюбить, даже врага!

– Почему же я враг?

– Кто же другой может создать нам затруднения в Индии.

– Там нам делать нечего. Мы отлично можем ужиться бок о бок!

– Да, это вы говорите нашим корреспондентам, а те сообщают в газетах. Но мы не так наивны.

Тонкая улыбка показалась на губах Скобелева.

– Могу вас уверить, что таково мое убеждение… Впрочем, у нас с вами есть общий враг.

– Кто это? Немцы, верно?

– Да… У них теперь широко рты разинуты, флот ваш и ваша торговля едва ли могут им особенно нравиться.

– Мы это знаем».

До конца 70-х гг. Скобелев правильно считал противоречия с Англией основными. После этого рубежа, лично для него четко обозначенного Берлинским конгрессом, он видел главного врага уже не в Англии, а в Германии. Непредвзятый читатель может теперь сам оценить качества Скобелева-политика и понять связь между его политическими и стратегическими идеями. Рассмотрим теперь его взгляды по русско-германским отношениям.

Фундаментальной основой европейской политики было до 1870 г. существование на противоположных концах континента двух действительно великих держав – Франции и России. Между ними лежала масса немецких государств, наиболее крупными из которых были Австрия и Пруссия. Борясь за преобладание в Германии, они строили свою политику на использовании противоречий между Россией, Францией и Англией. Двурушничая и мошенничая, Австрия добивалась территориальных приращений, вызывая, в конечном итоге, возмущение и России и западных держав. Несколько иной была русская политика Пруссии, считавшейся великой, но являвшейся, в сущности, второразрядной державой. Вместе с мелкими немецкими государствами Пруссия объявляла себя другом России, хотя дружба эта никогда не была искренней.

Что же касается России, то сама стратегия ее политики, построенной на дружбе с германскими государствами, была исторически бесперспективной. Это показала уже Крымская война. Предательство Австрии, малодушие Пруссии, бессилие и трусость малых немецких государств – все это требовало от России переоценки ее прежней политики. Необходимость такой переоценки стала еще более настоятельной после 1870 г. Но хотя это было сделано в отношении Австрии, Александр II никак не мог отрешиться от своего пруссофильства, этой неистребимой симпатии российских самодержцев. Культивирование этой бесплодной, пустопорожней дружбы распространялось и на армию и принимало формы, о которых вряд ли знает нынешний читатель. Я имею в виду песню, которую сложили для русских солдат:

 
Русский царь собрал дружину
И велел своим орлам
Плыть за море, на чужбину,
В гости к добрым пруссакам.
 

Возникновение сильной, агрессивной Германской империи коренным образом изменило политическую обстановку в Европе. Место скромной Пруссии заняла великая держава, стремившаяся диктовать свою волю другим государствам. Заискивания и подхалимство по отношению к России сменились новой политикой, по внешности дружественной, а по существу направленной на то, чтобы изолировать Россию и подорвать ее влияние в Европе. «…Не со вчерашнего дня немец враг наш, но прежде, когда Николай I, командируя флигель-адъютанта в Германию, называл столичные города Губернскими и герцогство Нассауское или иное Губерниею, у наших немцев был страх хоть какой-то… Теперь не то. За спиной каждого из них стоят Бисмарк и фатерлянд», – так оценивал изменившиеся условия Скобелев в письме Немировичу-Данченко от 1 марта 1882 г.

Помог избавиться от старых пруссофильских иллюзий не кто иной, как Бисмарк. Позиция, занятая Германией на Берлинском конгрессе, сыграла огромную роль в формировании русского общественного мнения, а с некоторым запозданием – и русской политики. Впервые для русской публики, привыкшей видеть в Пруссии и потом Германии традиционного друга, Германия предстала как замаскированный недруг, который может выступить и как явный враг. Решения конгресса вполне обоснованно возмутили русскую общественность, настроение которой особенно ярко выразил И.С.Аксаков, закончивший свою известную речь проклятием по его адресу. Даже для самого беспристрастного наблюдателя и историка постановления конгресса по своему содержанию были несправедливыми и аморальными, а с точки зрения разрешения международных проблем и перспектив сохранения мира – просто недальновидными. Несмотря на то, что дипломатическое оформление союзов, в результате которого Россия и Германия оказались в противостоявших друг другу блоках, а затем и военное столкновение между ними, произошли значительно позже, эта перспектива уже была неизбежной. «Ни один открытый враг не нанес нам такого жестокого удара, как эта беспримерная в истории дружба… Одним добрым результатом подарил нас Берлинский трактат: он раскрыл русскому обществу глаза на истинную дружбу Германии. С этого времени начинает расти желание вырваться из оков этой дружбы, и более твердая и самостоятельная постановка национальных задач появляется в русском правительстве и в русской печати. Все органы последней… обнаруживают полное единодушие и солидарность по отношению к внешним политическим задачам России… М.Д. Скобелев и здесь является одним из самых даровитых и энергических защитников народного дела…» – констатировал современник господствовавшее в обществе мнение.

Для понимания мыслей Скобелева по русско-германским отношениям напомним, что политическая система, существовавшая в Европе до 1870 г., была порождением Венского конгресса 1815 г. Но положение могло бы быть и иным, если бы Александр I занял другую позицию во время переговоров в Тильзите и если бы другим было содержание заключенного там соглашения. Как известно, Наполеон добивался от России ее участия в борьбе против Англии. На континенте же он хотел совсем уничтожить «подлую династию» Гогенцоллернов и низвести Пруссию до уровня одного из многих рядовых немецких государств. Александр заступился за Пруссию и за немецкие княжества, а вскоре и участие России в континентальной блокаде Англии начало превращаться в фикцию. Россия, таким образом, не проявила энтузиазма в ответ на заманчивую перспективу полюбовно с Наполеоном поделить Европу. Помимо экономических мотивов, заставлявших русских помещиков дорожить английским рынком, и обоснованного недоверия к Наполеону, сыграли свою роль и старинные немецкие связи русских царей, которые из поколения в поколение женились на принцессах из немецких княжеств, поставлявших титулованных невест для династий всей Европы. Этой доли не избежал и Наполеон. Его женитьбой на австрийской принцессе в немалой степени объясняется, что уцелела не менее «подлая», чем Гогенцоллерны, династия австрийских Габсбургов. Возникшая на почве этих родственных связей придворная германофильская камарилья в союзе с остзейскими баронами оказывала пагубное влияние на внешнюю политику России.

Дружба с немецкими государствами и вызывала возмущение Скобелева, который считал позицию, занятую Александром I в Тильзите, огромной ошибкой и историческим несчастьем России. Наполеон «неспроста открыл свои карты Александру I. В Эрфурте и Тильзите он предложил размежевать Европу… Он отдавал нам Европейскую Турцию, Молдавию и Валахию… с тем только, чтобы мы не мешали ему расправиться с Германией и Великобританией… Подумаешь, какие друзья!.. А мы-то что сделали? Начали играть в верность платоническим союзам, побратались с немцами!.. Ну, и досталось нам за это на орехи… в прошлую войну, имея у себя на плечах немцев и англичан, попали в гордиев узел берлинского трактата, и у нас остался неразрешенным восточный вопрос, который потребует еще много русской крови… Вот что значит сантиментальность в истории». Называя сантиментальностью династические симпатии, Скобелев высказывал свое неверие в такие союзы и подчеркивал их отрицательное значение для России. «В подобных союзах… один льет свою кровь и тратит деньги, а другой честно маклерствует (о Бисмарке. – В.М.), будучи не прочь ободрать друга в решительную минуту».

Читатель может возразить: это догадки, спорить о которых не стоит. Неизвестно, как пошла бы история, если бы такое соглашение было заключено.

Согласен. Но Скобелев заслуживает похвалы за то, что он выступал против «сантиментальности» в ее указанном, династическом смысле, против германофильства в русской политике. Не лишена интереса и его мысль (совпадавшая с мыслью М.И.Кутузова) о том, что после изгнания наполеоновской армии в 1812 г. России не следовало посылать свои войска освобождать Германию. Было бы куда разумнее предоставить решение этой задачи самим немцам.

Но все это относилось к прошлому. Интереснее оценки Скобелева современных ему задач русской политики. Он понял, что после 1871 г., когда Россия оказалась лицом к лицу с агрессивным германским миром, самой логикой вещей, которую не могли изменить даже всесильные, казалось бы, монархи, противоборство России с Германией и Австро-Венгрией становилось неизбежным. Поняв это, Скобелев открыто провозгласил: враг – Германия! Таков был его первый фундаментальный вывод, сделанный тогда, когда и дипломатия, и общественность были еще далеки от столь беспощадной и обнаженной постановки вопроса.

Сделав этот первый вывод, Скобелев логически пришел к решению другого вопроса такой же фундаментальной важности. Это – вопрос о союзниках. Россия была тогда одна, но имела перед собой коалицию центральных держав, еще не оформившуюся, но уже созревшую. Единственной великой державой, заинтересованной в борьбе против Германии и в союзе с Россией, была Франция. К союзу толкала вся совокупность мотивов: и общий враг, и жажда реванша со стороны Франции, и географическое положение двух стран, находящихся к западу и к востоку от Германии, создававшее возможность ее атаки одновременно с двух сторон.

Но тогда сама мысль о союзе между республиканской Францией и монархической Россией казалась химерой. Идея союза пробивала себе путь медленно, подспудно, но необратимо. Скоблев же и здесь был верен себе. Идеологические, как принято теперь говорить, разногласия, кстати, не такие уж глубокие, его не остановили. Он первый открыто и громко – даже скандально громко – провозгласил: необходим союз России и Франции, направленный против Германии!

Вновь приглашаю читателя самостоятельно оценить аналитические способности этого генерала в политической области. Сейчас я перейду к фактам, и читатель сможет судить с полным знанием дела.

Чтобы рассказать о том, какие шаги предпринял Михаил Дмитриевич для достижения своих внешнеполитических целей, вернемся к периоду, последовавшему за Ахал-Теке. Возвращение его было триумфальным. Восторженный прием со стороны населения, начавшийся в Царицыне, превзошел все, что знал даже он после турецкой войны. Рекорд поставила Москва, устроившая ему такую встречу, какой, можно смело сказать, не был ею удостоен никто и никогда. После официальных докладов и отчетов он поселился в Спасском. Летом 1881 г., получив отпуск, совершил поездку за границу. Но не отдых его занимал. Его целиком захватили вопросы внешней политики. Сам по себе интерес к ним, как мы знаем, не был для него новым. Новым было то, что он начал вторгаться в эту область практически. Ко времени посещения им Парижа в эту поездку относятся его первые контакты с таким видным политическим деятелем Франции, как Гамбетта, принявшие характер довольно прочных связей. Оба деятеля понравились друг другу. Гамбетта, по его же словам, Скобелева «любил и уважал». Скобелева же привлекал в Гамбетте, как утверждает Н.Н.Кнорринг, его оппортунизм, стремление сгладить противоречия и сблизить различные общественные силы в интересах реванша. «При всей стремительности и парадоксальности Скобелева у него были черты, в этом отношении схожие с Гамбеттой. Может быть, в нем сказывались навыки администратора, действовавшего в сложной обстановке, в условиях, не предусмотренных инструкциями». Догадка Кнорринга не лишена оснований. Если учесть настроение широких общественных кругов Франции, боявшихся и потому не желавших новой войны, что заставляло Гамбетту маневрировать на действительно оппортунистической основе, и, с другой стороны, возникшую уже у Скобелева мысль о союзе с Францией, а также известные нам черты макиавеллизма в его характере, то одобрение им действий Гамбетты, направленных на сплочение нации, пусть даже ценой оппортунизма, очень похоже на Скобелева.

Вернувшись домой, Михаил Дмитриевич испытывал смешанные чувства. «Жилось за границей неохотно, а возвратился против воли», – писал он дяде и связывал эту «двойственность чувств и стремлений» с неустроенностью внутренних общественных вопросов России. В деревне он вел жизнь богатого помещика. Больше всего, помимо политики, он занимался лошадьми. У него был прекрасный конный завод, для которого он привез из Туркмении кровных лошадей, а раньше из Турции – верблюдов и мулов. Крестьяне его любили, называли «наш богатырь» и «батько». Чтобы на него поглазеть, народ стекался из окрестных деревень. Много внимания уделял он крестьянским детям, вникал в организацию занятий в основанной им школе, в день Рождества устроил в ней елку и наделял детей подарками по их успехам. Во время раздачи подарков он весело шутил, а затем велел штурмовать елку, и с улыбкой сказал, что этот штурм напоминает ему атаку Зеленых гор.

Потом на него нашла хандра. Из сангвиника он, по впечатлению гостившего у него П.Дукмасова, превратился в ипохондрика. Оживлялся он, лишь когда бранил немцев. «Терпеть я их не могу! – возмущался он в беседе с Дукмасовым. – Меня больше всего бесит наша уступчивость этим колбасникам. Даже у нас, в России, мы позволяем им безнаказанно делать все, что угодно. Даем им во всем привилегии, а потом сами же кричим, что немцы все забрали в свои руки… Конечно, отчего же и не брать, когда наши добровольно все им уступают… А они своей аккуратностью и терпением, которых у нас мало, много выигрывают и постепенно подбирают все в свои руки…» Немного поостыв, Скобелев продолжал: «А все же какие они патриоты. Я ненавижу трехволосого министра-русофоба Бисмарка, но отдаю должное его патриотизму. Насколько я прежде перед ним благоговел, настолько же ненавижу его после Берлинского конгресса». После этого Скобелев заговорил о предстоящей в близком будущем войне с Германией.

Эти чувства и слова, очень характерные для Скобелева, в значительной степени предвосхищают петербургскую речь, которую он вскоре произнесет. Биографы задавались вопросом: что побудило Скобелева оставить идиллическую жизнь богатого помещика, прерывавшуюся эпизодическими поездками в Петербург, Москву, Париж, и выступить в активной и столь не свойственной ему прежде роли политического оратора? Одни указывали на честолюбие, другие – на избыток энергии, искавшей выхода. Однако главный мотив, наверное, был другой: стремление бороться за достижение своих политических целей, прежде всего привлечь к ним внимание широкой общественности. Он не мог бездействовать, видя растущую угрозу с запада. Без учета этого обстоятельства нельзя объяснить его последовательного, целеустремленного проведения неизменной антигерманской идеи.

Непосредственным толчком, побудившим Михаила Дмитриевича к действиям, послужило восстание черногорского племени кривошиев в южной Далмации (Австро-Венгрия). Восстание, начавшееся в 1881 г., было вызвано решением Венского правительства ввести у кривошиев воинскую повинность. Под влиянием этого события в Скобелеве с новой силой вспыхнули чувства славянского братства. В начале января 1882 г. он прибыл в Москву и явился к И.С.Аксакову. О встрече и содержании их беседы рассказывает жена Аксакова А.Ф.Тютчева, дочь поэта и дипломата Ф.И.Тютчева. Начиная с царствования Николая I она была при дворе, хорошо знала придворную жизнь и царскую семью и оставила интересные воспоминания и дневник «При дворе двух императоров». Под 9 января она записала в дневнике: «Он сказал, что 12-го в Петербурге состоится банкет для ознаменования взятия Геок-Тепе, что он, Скобелев, намерен произнести речь и воззвать к патриотическому чувству России в пользу славян, против которых вооружаются в настоящее время мадьяры, и что он хочет открыть подписку в пользу кривошиев. Мой муж советовал ему не предпринимать этого последнего шага, говоря, что с его стороны это будет равносильно призыву к войне; что правительство принуждено будет отречься от него, чтобы не встать по отношению к Германии в положение открытой враждебности, что, кроме того, подписка такого рода не имеет никаких шансов на успех… что страна боится войны и не забыла еще ужасного разочарования Берлинского мира, что она преодолеет апатию… только в случае нападения со стороны…»

Аксакову удалось убедить Скобелева отказаться от подписки, но от гласной, широкой, а негласная и в узком кругу все же состоялась. В ОР ГПБ есть расписка Аксакова в получении денег от Скобелева: «1882. Марта 23 получил от генерала Скобелева в пользу славян 530 франков (публиковать от неизвестного)». Но от своего замысла о произнесении речи Скобелев не отказался. Есть сведения, что он консультировался с графом Н.П.Игнатьевым. Это весьма правдоподобно. Участие Игнатьева в подготовке скобелевской речи подтверждается дневниковой записью Д.А.Милютина: «…после смерти Скобелева при разборке бумаг, оставшихся в его кабинете в Минске (где корпусная квартира 4-го корпуса), нашли черновые политических речей, произнесенных Скобелевым в Петербурге и Париже, с пометками рукою Игнатьева. Все это странно, но не лишено вероятия».

В связи с обстоятельствами подготовки Скобелевым его демарша следует отметить также событие, которое не было значительным, но сыграло роль дополнительного стимула: 5 января 1882 г. в Петербург приехала французская журналистка Адан (Adam). Это – ее литературный псевдоним, настоящее имя – Жюльетта Ламбер. Адан была энергична и честолюбива. Она основала газету «Nouvelle Revue» и в 70-х гг. играла некоторую роль в республиканской партии, лидером которой был Гамбетта. Будучи его близким другом, она разделяла с ним ненависть к немцам, жажду реванша и в связи с этим – идею необходимости антигерманского франко-русского союза. Тесно общаясь с русскими общественными и политическими деятелями, она стала другом России и положительно относилась к славянофильству. Сущность своих политических взглядов она выразила в мемуарах в следующих словах: «Неистовая и страстная антинемка, логически я была славянофилкой». И разъясняла: «Бисмарку хотелось бы, чтобы мы ненавидели Россию; поэтому-то я ее и люблю».

В Россию Ж.Адан прибыла в качестве эмиссара своей партии, очевидно, с целью зондажа почвы для начала переговоров о союзе (в 1879 г. республиканцы пришли к власти и Гамбетта стал председателем палаты депутатов, а в 1881 г. – премьер-министром и министром иностранных дел). Одной из целей ее поездки было знакомство со Скобелевым, о славе и антигерманских настроениях которого она была много наслышана. Приезд г-жи Адан не остался незамеченным в Петербурге. К.П.Победоносцев в письме Александру III от 6 января так характеризовал предприимчивую француженку: «Без сомнения, в.и. в-ву известно, что г-жа Адан есть политическая авантюристка и состоит в числе главных агентов республиканской крайней партии, в связи с планами и расчетами Гамбетты… Она издательница журнала «La Nouvelle Revue», служащего органом партии. В связи с приездом ее в Россию появились в берлинских полуофициальных газетах статьи о том, будто она едет сюда для тайных политических переговоров, имеющих целью сближение Франции с Россией, с здешними политическими партиями».

Опасения Победоносцева насчет крайностей республиканской партии были напрасны: ничего радикального, придя к власти, Гамбетта не предпринял и проводил, по его собственному определению, политику оппортунизма. Тревога же немецкой печати была вполне объяснима. Кошмар коалиций, владевший Бисмарком, хорошо известен. Но тогда настоящие переговоры о союзе начаться еще не могли, да г-жа Адан и не была официальным лицом. Говоря по-теперешнему, она хотела установить неформальные связи, что могло быть первым и единственным в тех условиях шагом на пути к сближению. Сначала состоялось ее свидание с И.С.Аксаковым. О нем в письме Победоносцеву от 9 января сообщала Е.Ф.Тютчева, другая дочь дипломата: «Аксаков был у нее в первый вечер, просидел с нею два часа en tête à tête и вынес самое лестное для нее впечатление. Он рассказывал разговор, должно быть, очень интересный, судя по его рассказу».

Для Скобелева, по всей вероятности, предстоящее знакомство и, может быть, передача г-жой Адан каких-нибудь устных предложений Гамбетты не были неожиданностью.

В Париже он не раз встречался с лидером республиканцев и подолгу беседовал с ним. Беседы были неофициальными, и содержание их неизвестно. Но, зная антигерманские настроения обоих, можно не сомневаться, что главным вопросом была именно эта тема. Некоторое представление об этом сюжете дает А.Ф.Тютчева: «…из того, что мне мой муж рассказал о разговоре Скобелева, недавно ездившего в Париж, где он много виделся с Гамбеттой и много беседовал с ним об интересах славянства, которые одни могут быть с успехом противопоставлены пангерманизму, мне кажется, что в настоящее время в русской политике подготовляется нечто совершенно новое; вероятно, между Скобелевым и Игнатьевым заключен договор (pacte); они хотят привести к союзу между Францией и Россией против Германии. Из слов Скобелева невозможно догадаться, известно ли государю обо всех этих переговорах и одобряет ли он их, или они только еще стараются его увлечь. Но я уверена, что в Петербурге что-то затевается и появление в Петербурге некоей г-жи Адан, приятельницы Гамбетты, состоящей редактором довольно влиятельной газеты, тоже одна из нитей интриги. Катков находится в Петербурге, вероятно, с теми же целями».

О знакомстве со Скобелевым г-жа Адан рассказала в воспоминаниях о нем, изданных в России в 1886 г. и представляющих, как упоминалось выше, восторженный панегирик белому генералу. Впервые она увидела Скобелева в цирке, где могла наблюдать его огромную популярность. При появлении его публика взревела от восторга и с криками «Да здравствует Скобелев!» вскакивала с мест. «Популярность Скобелева можно сравнить только с популярностью Наполеона I, – писала Адан. – От бедной хижины до барских жилищ, как во всех концах России, так и в столицах, всюду с гордостью рассказывают легенды о Ташкенте, Хиве, Коканде, Кашгаре, Плевне, Галлиполи и Геок-Тепе». Удовлетворение, с которым об этом писала Адан, вполне понятно: для осуществления планов франко-русского сближения нужен был именно такой человек. Знакомство состоялось в Европейской гостинице, куда Скобелев явился по записке Адан. По ее словам, она была очарована Скобелевым. Между собеседниками сразу установились доверие и непринужденность.

«– Я не люблю войны, – сказал Скобелев… – Я слишком много воевал… Но есть война, на которую я всегда буду готов… Она будет для меня священная война».

Адан немедленно подхватила эти слова, заявив, что и для нее эта война будет священной. Дальше между ними произошел следующий диалог.

«– Слова: немец – вот враг! – вы, генерал, должны были бы публично произнести в Париже.

– Они не произведут действия и останутся без отголоска. Я был в Париже и не встретил там патриотов.

– Вы плохо их искали.

– Все у вас заняты Бисмарком, его боятся, а потому и терпят, то же и у нас в России.

– Приезжайте в Париж, генерал, повторите ваши слова и вы увидите, какой отголосок они найдут в стране, у которой отняли Эльзас и Лотарингию.

– Кто меня знает во Франции?

– Правда, почти никто, кроме военных и некоторых писателей, занимающихся внешней политикой… Но если призывное слово выскажет герой, то нация всколыхнется, и тогда Франция создаст из истории его жизни легенду, которой не забудут будущие поколения.

– Я приеду в Париж… Я повторю эти слова, составляющие обычную формулу моего мышления».

Сомневаться в точности, с которой г-жа Адан передает этот разговор, не приходится. Приведенные ею слова Скобелева – действительно те самые, которые выражали его внешнеполитическое кредо. Француженка же, как видно, тонко играла на честолюбии генерала. Ему, конечно, пришлись по душе ее слова, обещавшие ему новую славу, уже во Франции, но его согласие приехать в Париж было вызвано не комплиментами Адан, а тем, что цель этой поездки отвечала его собственным замыслам. Искренность этой беседы и быстрота, с которой собеседники пришли к взаимопониманию, были, без сомнения (во всяком случае, в первую очередь), обусловлены совпадением интересов представляемых ими стран. Скобелеву должна была импонировать нескрываемая антинемецкая неистовость французской единомышленницы. Сам не менее неистовый антинемец, он был рад предоставившейся возможности практического действия.

12 января 1882 г., в годовщину штурма Геок-Тепе, в Петербурге собрались его участники. В ресторане Бореля был устроен обед, на котором Скобелев выступил с речью, открыто направленной косвенно против Германии и прямо – против Австро-Венгрии и в защиту проживавших на ее территории славянских народов. Для понимания внешнеполитических взглядов и всего мировоззрения Скобелева, а также дальнейших событий знание речи необходимо. Кроме того, она интересна сама по себе. Поэтому, думаю, читатели не будут возражать, если я приведу ее целиком.

«Поколение наше переживает многознаменательное, небывалое в истории время. Несколько веков тому назад царило кулачное право в международных отношениях. За сим настала эпоха трактатов, соблюдать которые по форме и нарушать по духу являлось выражением наибольшей государственной мудрости (впечатление, произведенное вторжением в Силезию).

Нашему веку суждено было воочию испытать, что сильнейший относительно якобы слабейшего основывает свои отношения на крови и железе, и что правом повелевает сила. Многознаменательно, г-да, что подобного официального признания бесправия, подтвержденного фактами, еще никогда не было сделано в истории.

Великие патриотические обязанности наше железное время налагает на нынешнее поколение. Скажу кстати, г-да: тем больнее видеть в среде нашей молодежи так много болезненных утопистов, забывающих, что в такое время, как наше, первенствующий долг каждого – жертвовать всем, в том числе и своим духовным я, на развитие сил отечества.

Если, г-да, в делах частных чувство недоверия друг к другу не может быть никому симпатично, то, напротив того, крайнее недоверие ко всему иноплеменному, могущему нарушить законные исторические идеалы отечества, есть патриотическая обязанность, ибо немыслимо допустить, чтобы провозглашенная ныне теория торжества сильного бесправия над слабейшим правом могла бы быть собственностью одного лишь племени. Из только что сказанного, мне кажется, явствует, как радостно должно отзываться в патриотических сердцах, когда события слагаются так, что вводят в ошибку прозорливого и талантливого отечественного недруга. Чувство это принимает оттенок особенный, когда находишься в среде людей, своими трудами, доблестью, кровью способствовавших введению в ошибку этого недруга.

Известно вам всем, что высокоталантливый недруг наш сэр Генри Роулинсон в своем сочинении («Россия и Англия на Востоке») еще в 1875 г. заявлял, что вражда ахал-текинцев заведет Россию к многолетним и непомерным расходам людьми и деньгами, вовлечет во вражду с Персией, заставит занимать кордонную линию фортов от устьев Атрека по всему оазису и от Атрека до Мерва включительно, и, наконец, главное, в конце концов нарушит политическое могущество России в Средней Азии.

Отрадно, г-да, в сегодняшний многознаменательный день, озираясь на далекую дорогую нам окраину, иметь возможность фактически убедиться, что… тяжкие предсказания Роулинсона ни в чем не оправдались. Нам слишком всем известно положение дел, чтобы мне входить в подробное рассмотрение его; но очень уже давно наша среднеазиатская, столь буйная окраина не пользовалась таким безусловным спокойствием, как теперь. Никогда, быть может, со времен похода Магомет-шаха на Герат и тесно связанной с этим событием незабвенной деятельности графа Симонича, значение русского посланника в Тегеране не было столь первенствующим. Словом, обаяние русского знамени стоит очень высоко, далеко к востоку, за пределы покоренной области; это, конечно, не откажутся подтвердить только что вернувшиеся из Серахса инженеры.

Г-да, чему обязано отечество столь благоприятным исходом великого дела? – Указав на прозорливость Александра II в оценке значения Ахал-Текинского плацдарма и на участие царского брата, командующего кавказской армией (что было официальной данью, так как Скобелев в этой экспедиции все решал сам), Скобелев продолжал: – С почтительной признательностью считаю себя счастливым здесь напомнить о той всесторонней помощи, которую оказывали мне все ближайшие помощники главнокомандующего кавказской армией, наши центральные военные управления, наконец, министерство иностранных дел. Наш посланник в Тегеране, г. Зиновьев, не только облегчил исполнение задачи, но, что еще важнее, обеспечил прочность результатов.