Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Надеюсь, внимательный и объективный читатель теперь согласится: да, все идеи скобелевские. Но в какой степени эти идеи были обоснованы, насколько подтверждены дальнейшим развитием событий? Сейчас, оглядываясь назад, мы можем дать им непредвзятую, заслуженную оценку.

Было безусловно необходимо создать в приграничном районе мощные укрепления. Война показала неэффективность крепостей старинного типа с отдельно стоящими фортами и башнями. Лишь при включении крепостей в общий укрепленный фронт и дополнении их современными полевыми укреплениями они выдерживали длительный натиск, например Осовец, Верден. Применение новых средств поражения заставило перейти от крепостей к глубоко эшелонированной многополосной обороне, основанной на специально оборудованных траншеях с ходами сообщений.

Нельзя не воздать должного предвидению Скобелева, который настаивал на строительстве не крепостей, а «укрепленного плацдарма» типа Плевны. Разве эта идея не говорит о прозорливости ее автора? Предположения Скобелева о фортификационном обеспечении приграничных районов были совершенно правильными. Не менее обоснованным было его мнение о создании в приграничных районах более густой сети железных дорог.

Опасения Скобелева о возможности внезапного немецкого удара также заслуживали внимания. В таком случае действительно очень важно было «не растеряться». В 1914 г., в отличие от 1941 г., эти опасения не оправдались, война началась после ее формального объявления Германией. Весьма плодотворной была идея «скифской стратегии», лишения противника «всего самого необходимого».

Из мероприятий наступательного характера Скобелев задумал глубокий кавалерийский рейд по тылам противника. Это, в сущности, не что иное, как идея глубокой наступательной операции, теоретическая разработка которой была начата впервые советской военной наукой в 30-х гг. и получила практическое развитие во время Второй мировой войны.

Допустим, может сказать читатель, это была хотя и не разработанная, но в зародышевой форме уже та самая идея. Однако была ли она реальной не в 1882 г. – там все ясно, – а в 1914-м?

При тех материальных средствах, которые существовали в 1882 г., этот маневр можно было осуществить только силами отборной конницы. Он был бы не вторжением главных сил, а имел бы демонстративное и психологическое значение, и результат его был бы ошеломляющим. Что же касается 1914 г., то летом этого года, когда война имела еще маневренный характер и еще не произошло создания сплошного, стабильного фронта, такой рейд также был возможным. И хотя стратегического значения он иметь уже не мог, он дал бы большой психологический и политический эффект.

Наступательные операции широкого масштаба Скобелев планировал на период после полного завершения мобилизации, когда Россия будет иметь 1000 батальонов против 760 австро-германских. Перевес в 240 батальонов был достаточным для того, чтобы перейти к активным наступательным действиям. Чтобы судить, насколько обоснованным был этот расчет, укажем, что после завершения мобилизации в 1914 г. общая численность сил центральных держав составила 6,122 млн. человек, Россия же, несмотря на успех мобилизации, имела под ружьем 5,338. Но в разгар войны Россия смогла довести численность действующей армии до 10 млн. человек. Следовательно, в принципе пропорцию сил России и ее противников Скобелев определял верно.

Об оперативных замыслах Скобелева наступательного периода мы достоверно знаем одно: он считал необходимым нанести первый решительный удар по Австро-Венгрии и вывести ее из войны. Это было единственно правильное решение не только для 1882, но и для 1914 г. Основные силы и средства следовало сосредоточить на Юго-Западном фронте и до капитуляции австрийцев придерживаться по отношению к германской армии активно оборонительного образа действий. Оставшись одна, Германия сразу попала бы в трудное, безнадежное положение. Правильность подобной стратегии в советской военно-исторической науке давно уже общепризнана. Что же касается дальнейшего наступления, уже против Германии, то как конкретно представлял Скобелев его организацию, какие он планировал операции, остается только гадать. Воздержимся от этого спекулятивного занятия.

Предполагаю, что в читателе борются два чувства. С одной стороны, он не может не считаться с фактами. Но в то же время слишком все это неправдоподобно, чтобы не сказать фантастично. Выходит, Скобелев все предвидел, все знал наперед. Возможно ли это? Не укладывается в сознании. Непостижимо.

Что я могу на это ответить?

Я стараюсь подходить к нему и объективно и строго, но ничего не могу поделать с фактами. Они говорят сами и, как известно, упрямы. Да, он все, или, во всяком случае, очень многое предвидел и, как увидим дальше, так было и в политике. И даже еще больше и еще точнее.

Помимо рассмотренных, Скобелев разрабатывал и другие планы. Из тех, что до нас дошли, это упоминавшийся выше план занятия Хивы 1871 г. В 1882 г. Скобелев писал: «На записку эту в свое время никто не обратил внимания… Тем не менее все предложенное относительно Хивы исполнено в 1873 г.» Есть также сведения, что в связи со слухами о возможном нападении турок на Болгарию после Берлинского конгресса Скобелев разработал план обороны Болгарии. «А у меня есть такой план обороны Болгарии, за который бы англичане сотни тысяч бы заплатили», – говорил он одному из близких людей. План этот утрачен. Вообще Скобелев, как мы знаем, любил стратегию и еще в академии выделял ее из числа других военных наук. Голова его была полна идей, которые в сочетании с его знаниями находили воплощение в плановых разработках.

Настоящие знатоки военного дела отдавали должную дань Скобелеву-полководцу. Вот, например, мнение М.И.Драгомирова, крупнейшего в России военного авторитета (в частном письме): «…он военный до мозга костей… Я так тебе скажу: будь Скобелев главнокомандующим, охотно и не задумываясь пойду к нему под команду, невзирая на то, что он у меня в академии сидел на скамье; к Гурке, который старше меня и моим учеником не был, не пойду ни за что по воле… предприятие самое дерзкое в глазах толпы, у него является даже не рискованным; он себя не пожалеет, чтобы осмотреть место, если нужно, и несколько раз; и разумеется, после этого идет наверняка. На мой глаз, Скобелев – человек с большой и вполне заслуженной военной будущностью». Мнение другого академического авторитета, ГА.Леера, нам уже известно.

Интересным и важным является вопрос о характере и масштабе военного таланта Скобелева. Поскольку из его современников крупнейшим военным авторитетом был Мольтке, естественно, с ним чаще всего и сравнивали Скобелева. Сравнение бывало не в пользу Скобелева именно вследствие… его ослепляющей храбрости. Его противопоставляли Мольтке, обладавшему, при отсутствии храбрости, качествами организатора и военного мыслителя. Любопытные суждения передает в связи с этим цитированный русский офицер. В беседе с ним один военный авторитет высказался, что «…германская армия в две-три недели дойдет до Москвы; ведь у немцев все уже готово. Их армия совершенство, их Мольтке…

– А у нас Скобелев, – перебил я.

– Ах, оставьте вы своего Скобелева… Храбрец, человек неукротимой отваги, а там гениальный расчет…

– Но разве не замечательный расчет сказался в Ахалтекинской экспедиции, – возразил я, – но мой авторитет только замахал руками…».

Этим суждениям рассказчик противопоставляет другие, основанные на близком знакомстве высказывавших их лиц со Скобелевым. «Англичанин Грин (ошибка: Грин – американец. – В.М.), не задумываясь, ставил Скобелева рядом не только с Мольтке, но даже с Наполеоном. По моему мнению, это совершенно справедливо. Сходство французского и русского гениев поразительное. Оба они обладали в высшей степени таинственным даром покорять себе массы. От солдата до мужика все чувствовали в них олицетворение народной души, народного гения. Они – истинные вожди народа. Там, где только они появлялись, совершался удивительный подъем духа… Ничего подобного, жизненного и центрального, не представляет собою молчаливая фигура Мольтке. Это военный, чрезвычайно даровитый генерал в самом специальном значении».

На мой взгляд, есть основание поставить Скобелева даже выше Мольтке и если не рядом, то, с некоторыми оговорками, близко к Наполеону. Мольтке был создателем совершенной, казалось бы безупречной германской военной машины. Это высококвалифицированный, талантливый военный профессионал. Война была для него движением и столкновением войсковых масс, а сам он являлся мастером планирования военных операций. По своим воззрениям и кругозору это типичный представитель германской военной касты. Скобелев, будучи столь же квалифицированным профессионалом, отличался от Мольтке тем, что не только умел воспламенять дух армии, действовать на сердце «мужика», народа, но и социологически глубже смотрел на природу войны. Ему были чужды кастовость и взгляд на армию как на машину, всецело определяющую исход войны. Исход, по его мнению, зависел не только от армии, но прежде всего от силы народного сопротивления, если, конечно, это справедливая война подвергшегося иноземному нашествию народа. Тот же автор рассказывает, что во время совместной поездки в вагоне поезда он высказал Скобелеву опасения авторитета, на что Скобелев возразил: «Ну, в две-то недели не дойдет, может быть, одну-две победы и одержит, а потом, знаете ли, я глубоко верую, что потом мы разобьем этого немца, страшно, надолго разобьем… Вот она где, сила! – указал рукой по направлению к деревушке Михаил Дмитриевич. – Эта сила непобедима!»

Вот где видел Скобелев источник непобедимости России. В народе он видел ключ к конечной победе. Другие его стратегические принципы нам известны. Если Мольтке и вся германская военная мысль делали ставку на нанесение полного поражения противнику в одном или нескольких генеральных сражениях, и, лишь когда определился франко-русский союз, престарелый фельдмаршал стал высказывать определенные опасения в возможности столь благоприятного для Германии поворота событий, то Скобелев исходил из того, что война примет затяжной характер и будет вестись до полного истощения сил обеих сторон. Прав он был и в том, что решающая роль генерального сражения и само это понятие навсегда ушли в прошлое. Скобелевский же взгляд на роль народа в войне был совершенно чужд Мольтке и другим германским авторитетам. Вот почему мы склонны поставить Скобелева, как полководца и военного мыслителя, несравненно выше Мольтке, вслед за Наполеоном, также, как известно, одерживавшим победы лишь до тех пор, пока он опирался на народ, на массы. Оговорка, почему вслед, а не рядом, наверное, понятна: Скобелев был равен Наполеону своим талантом, но не количеством и масштабами проведенных кампаний.

В Западной Европе имя Скобелева пользовалось широкой известностью и высоким уважением. После окончания войны в Туркмении его действия были признаны «образцовыми», а его самого как отечественные, так и заграничные военные авторитеты единодушно называли «талантливейшим из современных ему генералов Европы». Уважение к Скобелеву высказывали и военные Германии, несмотря на известные немцам антигерманские чувства Скобелева. В.В.Верещагин, например, рассказывал, что почитавшийся Скобелевым Мольтке «…со своей стороны, по-видимому, был неравнодушен к юному, бурному, но многоталантливому собрату по оружию; по крайней мере, когда я говорил с Мольтке о Скобелеве, после смерти последнего, в голосе «великого молчальника» слышалась нежная, отеческая нота, которой я не ожидал от прусского генерала». Англичане, военные и журналисты, также воздавали Скобелеву должное, имя его в этой стране, при всех противоречиях с Россией в Азии, было очень популярно. Американцы, наблюдавшие русского генерала на войне, писали об «изумительном военном гении Скобелева. Я умышленно употребляю это выражение и твердо верю, – высказывал свое убеждение Грин, – что если Скобелеву суждено прожить еще двадцать лет (писано в 1880 г. – В.М.), то он будет главнокомандующим в будущей войне из-за восточного вопроса и история поставит его имя в ряду имен величайших полководцев нашего века…».

При широком признании военного таланта, даже гения Скобелева, при его небывалой в истории России всенародной славе, находились, однако, сомневающиеся, по незнанию или по недоброжелательности утверждавшие, что он был всего лишь лихой рубака, отчаянно храбрый, даже не лишенный таланта, но не подходивший для роли вождя армии в большой войне. В связи с этим в литературе ставился волновавший современников вопрос: потеряла Россия в лице Скобелева только героя или серьезного главнокомандующего? После русско-японской войны этот вопрос связывался с другим: могла ли война проходить и окончиться иначе, если бы главнокомандующим был Скобелев? Вот как отвечал на этот двойной вопрос А.Витмер, военный специалист высокого ранга (академический профессор, генерал), в суждениях которого профессиональная компетенция соединяется с системой и обстоятельностью педагога. Ответ затруднителен, замечает Витмер, потому что роль главнокомандующего требует сочетания многих качеств ума и характера. «Однако несомненно, в Скобелеве были данные, необходимые для роли серьезного военачальника… Помимо большого ума, Скобелев обладал характером решительным, способным принимать самые смелые, даже чересчур смелые решения… Он был талантлив, в нем была искра Божия, без которой великие дела невозможны. Благодаря этой искре, он умел привлекать к себе людей, действовать обаятельно на массы». Но и этого мало, продолжал Витмер, надо еще уметь выбирать помощников, а это тоже далеко не просто. Одни боятся около себя талантов, либо боятся кого-то обидеть из страха перед высшими, либо просто не понимают людей, принимая высокую награду у какого-либо лица за его способность командовать армией. «Таким, к отчаянию своих почитателей, к числу которых принадлежал и я, – сознавался Витмер, – показал себя Куропаткин», этот прекрасный исполнитель командных ролей среднего уровня, оказавшийся совершенно непригодным для выполнения роли главнокомандующего. Пример противоположного, приводимый Витмером, – император Вильгельм, который не боялся держать около себя Бисмарка и Мольтке.

«Каким показал бы себя в этом смысле Скобелев? – ставил Витмер новый вопрос. – Здравый, обширный ум, прекрасное знание военного дела и военной истории, основательному изучению которых он посвящал после Академии все свои досуги, понимание людей, чуткость натуры, вместе с огромной самоуверенностью, верой в свои силы, в свое превосходство – качества, несомненно присущие Скобелеву, – все это, вместе взятое, позволяет думать, что при выборе помощников он руководствовался бы единственным побуждением – их пригодностью для дела, и что выбор их был бы поэтому удачным». Куропаткина, например, Скобелев поощрял, не боясь. Гудиму-Левковича, умного, ученого, благородного, но вялого, удалил, несмотря на его высокие придворные связи. И в Маньчжурии он бы, конечно, не оставил на должностях опозорившихся командиров. Скобелев постоянно рос как полководец. В частности, он хорошо понимал необходимость концентрации сил. В связи с этим, констатировал Витмер, обвинения Скобелева за Шейново были несправедливыми. Под Риволи австрийцы были разбиты потому, что шли в атаку неодновременно несколькими колоннами. То же могло случиться и здесь. Решение отложить атаку до полного сосредоточения сил было правильным. «…Честь решимости отложить атаку до 28-го всецело должна быть приписана Скобелеву…», а не советчикам. Мало ли всяких советов приходится выслушивать командиру.

«Вот данные, говорящие за то, что если бы в Маньчжурии во главе нашей армии стоял Скобелев, война имела бы иной результат», – заключал Витмер. «…Сколько раз мне приходилось говорить: Господи, если бы был Скобелев! Если бы был Скобелев, возможен ли был Тюренчен, куда Куропаткину не угодно было даже пожаловать, чтобы хотя взглянуть на японцев, целых шесть дней употребивших на переправу, тогда как Скобелев, под Геок-Тепе, бросил свой отряд для безумно смелой рекогносцировки, чтобы только посмотреть на незнакомого врага. Если бы был Скобелев, разве мыслим был бы Вафангоу, куда также не удостоил приехать командующий армией? А беспрепятственные высадки японцев? А Ляоян? Если бы был Скобелев, разве не была бы уничтожена армия Куроки до последнего человека? А!.. Если бы, если бы!»

Оценивая Скобелева с военно-исторической точки зрения, нельзя не признать, что его деятельность представляет наивысший взлет русского военного искусства за время от окончания наполеоновских войн до Первой мировой войны включительно. Ни недоброй памяти николаевская эпоха, ни начало нашего века не выдвинули фигуры такого масштаба. Скобелев – самая славная, самая героическая и яркая страница этого столетия, отмеченного в его последний период переломными сдвигами в развитии военной техники, тактики и стратегии. Исторически Скобелев соединял военное искусство XIX века с Первой мировой войной, был одним из наиболее активных генералов, вырабатывавших основы современного боя и войны. Его выводы из накопленного боевого опыта, формулированные в приказах, его стратегические планы и другие труды обобщали этот опыт и развивали военную науку. Он далеко опередил свое время. Его идеи, высказанные в 1879–1882 годах, были вполне на уровне понятий 1914—1918 годов. Нет сомнения, что доведись ему прожить больше и в полной мере проявить свой талант, он стал бы в один ряд с теми немногими, которые заслужили название великих. Но несмотря на краткость своей жизни, он заслужил характеристику, данную ему издателем его приказов: «В основе всех приказов Скобелева лежит любовь к солдату и глубокое сознание святости долга; отсюда проистекают беззаветная храбрость, решимость и постоянная заботливость о подчиненных, т. е. лучшие чувства истинного военного. В этом отношении Скобелев, не говоря уже о превосходном знании военного дела, служил блестящим примером. Он сам делал то, что требовал от других в своих приказах. Вот почему имя Скобелева останется навсегда в памяти офицеров и солдат знаменем воинской доблести и чести».

Глава VI. Общественно-политическая деятельность Скобелева

Общая характеристика

Ну, наконец-то мы дошли до сущности, выразит удовлетворение пытливый читатель. Ведь то, что осталось позади, все это – проявления. Чтобы их до конца понять, нужно знать, что за человек был Скобелев, каковы были его характер и убеждения. Да еще автор намерен показать деятельность этого генерала в других, не военных областях.

Главное, чтобы по окончании чтения перед читателем предстал подлинный Скобелев во всей его полноте, глубине и сложности.

Общественно-политические взгляды Скобелева и его деятельность в этой области, отмеченная яркими событиями и неразгаданными тайнами, представляют не меньший интерес, чем его военная жизнь. Предвижу, что для части читателей они окажутся даже более интересными.

Скобелев был человеком передовых, прогрессивных убеждений. Это понятно уже из предыдущей главы. Но убеждения Скобелева отличались и некоторым своеобразием, ведь они формировались под влиянием многих и разнообразных условий и обстоятельств. Это, прежде всего, семейные военные и патриотические традиции, сыгравшие, надо думать, решающую роль в становлении его горячего и нередко воинствующего патриотизма; рождение Скобелева в богатой дворянской семье, его заграничное, хотя и недолгое воспитание; условия внутренней жизни России; воздействие на формирование его взглядов идейных течений 60—70-х гг., а также русской и западной художественной литературы, которую он хорошо знал; условия и нравы военной жизни того времени; характер, личные симпатии и антипатии самого Скобелева; наконец, Скобелев, много читавший на всех основных языках, был в курсе всего нового в мировой политике, науке и культуре. Видимо, многообразием этих влияний следует объяснить, что его нельзя отнести ни к западникам, ни к четко выраженным славянофилам, ни, конечно, к революционному лагерю.

Нечего и говорить, что он не был реакционером, хотя и поддерживал отношения с некоторыми ретроградно настроенными лицами. Нужно также помнить, что речь идет о человеке, для которого общественная деятельность и политика были не профессиональным, а побочным занятием. Однако Скобелев очень живо интересовался этими проблемами, а в последние годы жизни предпринимал и активные практические действия. Не выносивший шаблон, он выработал целую программу, до нас, к сожалению, не дошедшую, но о направленности которой можно догадываться по известным нам его деловым запискам, письмам, отдельным высказываниям и свидетельствам мемуаристов. В соответствии со своими взглядами на задачи внешней политики он строил свои стратегические планы. Поэтому общественно-политические идеи и деятельность Скобелева так же неотделимы от его личности, как и его военная деятельность.

Мы уже говорили об отношении Скобелева к реформам 60-х гг. И в военной, и в общественно-политической областях он был убежденным сторонником и защитником этих реформ. Он и сам был порождением реформ и той идейно-нравственной атмосферы, того неповторимого в истории России общественного подъема, который был создан стремлением общества к прогрессу, к обновлению. В этом – ключ к пониманию всего мировоззрения Скобелева. Основной реформой было уничтожение крепостничества. Отношение к этому важнейшему акту есть действительный критерий, позволяющий вынести первое, пусть самое общее, но безошибочное суждение об общественном лице любого деятеля той эпохи. Скобелев с энтузиазмом приветствовал отмену крепостного права: «Великий день 19 февраля 1861 г. впервые призвал к жизни все наличные силы русского народа. Не только Европа, но и русские государственные люди не испытали на деле свободной России в трудные минуты ее существования… Мы теперь смело смотрим в лицо врагам, скажу более, те, которым в настоящую минуту суждено руководить силами отечества, обязаны, когда того потребуют интересы его, соображать и решаться на предприятия, соответствующие воодушевлению, бесспорному мужеству, готовности всем жертвовать 80-миллионного русского народа. Если до 19 февраля 1861 г. русские силы ходили в Париж и Адрианополь, почему же теперь… нам задаваться меньшими целями».

Скобелев занимал прогрессивные позиции и по животрепещущему в то время вопросу о демократических свободах, прежде всего о свободе печати и слова. Он был противником цензурных ограничений, считал свободную печать одним из главных признаков цивилизованного общества. «Я не знаю, почему ее так боятся, – говорил он в беседе с Немировичем-Данченко. – За последнее время она положительно была другом правительства. Все крупные хищения, все злоупотребления были указаны ею… Для власти свободная печать – ключ. Через нее она знает все, имеет понятие обо всех партиях…»

Просвещению, народному образованию Скобелев придавал особенно большое значение и способствовал его развитию собственными усилиями и средствами. Он выделял средства для училищ (в Спасском и в других местах), которые, «как рассадники народного образования, должны быть поддерживаемы и обеспечены выдачею денежных сумм, потребных на приобретение школьных пособий, приличное жалованье учителям и проч.». В письме И.И.Маслову Скобелев пояснял и мотивы своей заботы: «Потребности народного образования ощущаются в нашем отечестве всеми людьми честными… Я считаю делом добрым и русским… обеспечить по возможности средствами великое дело народного образования… Вам, следовательно, понятно, многоуважаемый Иван Ильич, с каким святым чувством я приступаю ко всему могущему хоть сколько-нибудь подвинуть вперед это великое дело – краеугольный камень будущего величия нашей родины…» Не меньшего внимания заслуживает и отношение Скобелева к другому вопросу такой же актуальности – к народному здравоохранению. Об этом говорит факт постройки им в Спасском больницы для крестьян.

Будущее процветание России Скобелев связывал с развитием науки и техники. Он считал необходимым использовать передовой опыт Запада, но при этом не допускать никакой от него зависимости. Вот кредо Скобелева в его собственном изложении: «Взять у Запада все, что может дать Запад, воспользоваться уроками его истории, его наукою, но затем вытеснить у себя всякое главенство чуждых элементов… Петр заимствовал у шведов их военную науку, но не пошел к ним в вассальную зависимость. Я терпеть не могу немцев, но у них я научился многому. А заимствуя у них сведения, все-таки благоговеть перед ними не стану и на буксире у них не пойду».

Особо следует сказать о патриотизме Скобелева, который ясно просматривается и в приведенном высказывании.

Это была определяющая черта всего миропонимания Скобелева, цель и смысл его жизни. Сам он выражался кратко и определенно: «Все для матушки России и ее славы». Любовь к отечеству Скобелев понимал широко: он защищал и военные, и экономические, и политические интересы России, и делал это не только оружием, но и мыслью, и публичным словом. В письмах к близким людям, например к дяде, он высказывался, как смело, «до безумия смело» (собственные слова Скобелева) он готов служить родине.

Но Скобелев был далек от казенного патриотизма. Чем старше он становился, тем больше его патриотизм связывался не только с военным могуществом и внешним престижем России, но и с прогрессивными общественными преобразованиями, народным благосостоянием и политической свободой. Для защиты экономических интересов страны он считал необходимым «запереть границу для иностранного ввоза тех предметов, которые у нас у самих производятся… И сверх того, внутри у себя сделать многое. И Скобелев изложил целую программу, давно, очевидно, обдуманную во всех деталях, охватывающую все стороны нашей народной жизни. К сожалению, она не может быть приведена здесь», – рассказывал Немирович-Данченко. Из этого можно понять, что Скобелев был за протекционистские меры и за ускоренное развитие отечественной промышленности (меры, проведенные несколько позже С.Ю.Витте). Об остальном остается только гадать. Очень жаль, что писатель не сохранил для нас большего. После турецкой войны, высказывал свое мнение Скобелев, с Турции следовало получить контрибуцию для оплаты военных издержек России. Он возмущался дипломатами, которые «издержки войны предоставили заплатить русскому мужику, который и без того не может управиться с недоимками и загребущими лапами кулака». Неизменное стремление Скобелева беречь и экономно расходовать народные деньги всегда составляло отличительную черту его патриотизма.

По мере созревания идейных убеждений Скобелева в нем крепли антимонархические настроения. В Испании, например, он не сочувствовал карлистам. Реакция, начавшаяся с воцарением Александра III, угнетала Скобелева. Духовная атмосфера этого времени напоминала ему николаевскую эпоху. «Время такое, ведь живем недомолвками. Невольно слышатся слова Грановского по случаю смерти Белинского: «Какую эпоху мы переживаем: сильные люди ныне надломлены. Они смотрят грустно кругом, подавленные тупым равнодушием. Что-то новое слышится… Но где же правдивая сила»». В этой скобелевской характеристике, так напоминающей блоковскую («Победоносцев над Россией простер совиные крыла»), ясно видно и уважение, которое он испытывал к лучшим людям 40-х годов.

Скобелев много работал, пытаясь понять движущие силы исторического процесса. Ниже я покажу, что хотя он не сочувствовал террористической деятельности народников, он все же не был сторонником борьбы с этим движением с помощью силы, террора со стороны правительства. Эта не обычная для царского сановника позиция объяснялась тем, что Скобелев понимал: революционное движение рождается не волей отдельных лиц или групп, а объективными условиями, он понял и бессмысленность борьбы против ее последствий, когда она стала фактом. На это есть убедительное документальное указание. Я имею в виду письмо дяде А.В.Адлербергу, опубликованное Н.Н.Кноррингом: «За последнее время я увлекся изучением, частью по документам, истории реакции в 20-х гг. нашего столетия. Как страшно обидно, что человечество часто вращается лишь в белкином колесе. Что только не изобретал Меттерних, чтобы бесповоротно продвинуть Германию и Италию за грань неизгладимых впечатлений, порожденных французскою революциею. Тридцать лет подобного управления привели: в Италии к полному торжеству тайных революционных обществ, в Германии – к мятежу 1848 г., к финансовому банкротству и, что всего важнее, к умалению в обществе нравственных и умственных начал, создав бессильное, полусонное поколение. В области внешней политики ответом Меттерниху были Сольферино и Садова… В наш век более, чем прежде, обстоятельства, а не принципы, управляют политикой».

Это письмо – яркий образец того, как Скобелев на основе изучения истории, «частью по документам», и вообще систематической интеллектуальной работы приходил к самостоятельным выводам, никак не совпадавшим с официальной идеологией. Он верно оценивал бессилие «Священного союза», пытавшегося повернуть вспять колесо истории. Верной и глубокой по своему проникновению в сущность исторического процесса является мысль о том, что обстоятельства, то есть объективные условия, а не принципы – николаевские, меттерниховские и др. – управляют развитием общества.

Взгляды Скобелева говорят, что объективно он был сторонником капиталистического развития России. Казалось бы, это должно было сближать его не со славянофилами, а с западниками. Могло быть и иначе: далеко не все мыслящие люди причисляли себя к этим направлениям. Были просто сторонники прогресса, понимаемого каждым по-своему. Таким был и Скобелев. Однако в одном пункте он был близок к лагерю славянофилов.

Славянофилом в точном смысле, по крайней мере в том понимании этого общественного явления, которое связывают со взглядами виднейшего представителя позднего славянофильства И.С.Аксакова, Скобелева нельзя было назвать. В этом убеждает сравнение его взглядов со взглядами Аксакова, который был к тому же и личным другом белого генерала. Скобелев резко расходился с Аксаковым в оценке петровских преобразований, которые он считал необходимыми и благодетельными для России. В отличие от славянофилов, он не идеализировал допетровскую Русь и высоко ценил деятельность Петра. Он никогда не высказывался в пользу тех идей, которые составляли фундамент ортодоксального славянофильства, обоснование самобытности исторического пути России: классового единства, самодержавия, крестьянской общины, особой роли православия. Он видел, что страна переживает период ломки старого жизненного уклада. Весьма существенно для понимания взглядов Скобелева его замечание о «загребущих лапах кулака». Он видел, что единая прежде деревня расслаивается. Что же касается православия, то Скобелев не афишировал свою религиозность, но когда возникала ситуация, ставившая под вопрос престиж Православной Церкви в глазах иностранцев, он его ревностно защищал. Вспомним хотя бы сцену на адрианопольском вокзале при проводах Тотлебена. Своим поступком Скобелев поддержал престиж Русской Православной Церкви, который в данном случае совпадал с престижем России. Искать в этом факте проявление славянофильства бессмысленно.