Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

Недоумение возможно по другому вопросу: почему графиня Богарне? При чем Богарне, французская фамилия?

Есть интересное старинное разыскание Е.П.Карновича, историка и писателя: «Родовые прозвания и титулы в России и слияние иноземцев с русскими». В нем содержится следующая справка: «При браках герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских, их супругам из невладетельных домов и потомкам от этих браков была предоставлена родовая фамилия Их Высочеств де Богарне, с графским титулом, заменившим присвоенный этой весьма древней французской дворянской фамилии титул маркиза».

Нужно ли, могут спросить некоторые читатели, столько рассказывать о предках и родственниках? По-моему, нужно. Прежде всего потому, что во внуке можно проследить прямую, генетическую наследственность, полученную от деда. Изучавшие М.Д.Скобелева находили в них много общего. Фактом является любовь обоих к солдату и забота о нем, хотя в крепостническую и пореформенную эпохи эта сторона проявлялась по-разному. Но оба одинаково презирали и преследовали всех, кто пытался поживиться за счет солдата. Главное же, указывали, что внук унаследовал от деда военный талант. Другие добавляли, что и непостоянство относительно женщин, но все соглашались, что и в том, и в другом он превзошел деда. Со мной, надеюсь, согласятся и в том, что такие предки не могли не повлиять на интересы, взгляды и вкусы потомка. Да и надо все-таки знать его родственников и свойственников. Иначе как же можно судить о его общественном положении? В последнее время у нас вполне законно вырос интерес к генеалогии. Не приходится доказывать его правомерность, когда история данного рода соприкасается с известными в нашей истории именами. Теперь многие изучают свое родословие, и занятие это не только интересно, но и похвально, оно содержит в себе гражданский и патриотический смысл.

О рождении Михаила Дмитриевича Скобелева в метрической книге Петропавловского собора за 1843 год под № 15 имеется следующая запись:

«Месяц и день рождения – 17 сентября, крещение – 14 октября 1843 г.; имя родившегося: Михаил.

Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания: Кавалергардского ее величества полка поручик Дмитрий Иванов сын Скобелев и законная жена его Ольга Николаева, оба первобрачные и православные.

Звание, имя, отчество и фамилия восприемников: С.-Петербургской Петропавловской крепости комендант, генерал от инфантерии и разных орденов кавалер Иван Никитич Скобелев и адъютанта его императорского высочества государя-наследника цесаревича штабс-капитана Александра Владимировича Адлерберг жена Екатерина Николаева».

Свои первые годы мальчик провел в крепости, где служил дед. Современники вспоминали, что Миша был стройным, живым, высоким для своих лет мальчиком. Когда его однажды для христосования подняли за оба уха, ему на глаза навернулись слезы и он крикнул «больно», но после этого не проронил ни звука и, продолжая смеяться, стал рассказывать о новой военной награде отца. В этом эпизоде уже проявились некоторые черты характера взрослого Скобелева: сила воли и мечты о военной славе и отличиях. Чтение его началось с сочинений деда: «Беседа русского инвалида», «Приказы», пьесы, «Письма из Бородина от безрукого к безногому инвалиду» и «Переписка и рассказы русского инвалида». Формуляр деда восхищал мальчишку. Дедовский Георгиевский крест он носил вместе с нательным под рубашкой, пока не получил свой.

О своем детстве и воспитании первых лет Скобелев нередко рассказывал друзьям и знакомым, сохранившим эти рассказы в своих воспоминаниях. Он очень любил и уважал мать, умную, волевую и энергичную женщину. От нее у него не было секретов, с ней – и только с ней – он был вполне откровенен, она знала не только его мечты и планы, но и всю его интимную жизнь. Такими отношения между матерью и сыном остались до конца, вплоть до трагической смерти Ольги Николаевны в 1880 г. Иными были отношения с отцом. Дмитрий Иванович любил сына и по-своему заботился о нем. Но он был слишком формален и суров, чтобы вызвать в сыне те чувства, какие тот питал к матери. Да он и не добивался этого. В те времена отцы были для детей довольно строгим начальством, даже ласка считалась тогда слабостью, которая могла только повредить воспитанию.

Домашнее воспитание дворянских детей обычно поручалось гувернерам-иностранцам, большей частью немцам. Хотя в середине прошлого века уже вывелись такие анекдотические воспитатели, как описанный Д.И.Фонвизиным Вральман или мосье Бопре из «Капитанской дочки» Пушкина, все же и тогда гувернеры нередко сильно смахивали на этот классический тип. Дмитрий Иванович, желая воспитать сына в строгости, нанял гувернера-немца и дал ему неограниченную власть над мальчиком. Гувернер оказался грубым, тупым и подлым. Он бил Скобелева прутом за плохо выученный урок, за всякий пустяк. Независимый с детства, пылкий, подвижный ребенок возненавидел своего мучителя и мстил ему чем мог. Гувернер за кем-то ухаживал и, отправляясь с визитом, надевал фрак, цилиндр и новые перчатки. Скобелев мазал ручку двери ваксой, и гувернер пачкал свои перчатки. Ненависть к нему Скобелева была такова, что он, стиснув зубы, молчал под ударами, не желая ни криком, ни стоном выдать свою боль. В его характере появились скрытность и мстительность. Неизвестно, чем закончилось бы это воспитание, если бы не произошел случай, который положил ему конец. Скобелев был детски влюблен в девочку своего возраста и катался с ней верхом. Однажды в ее присутствии гувернер грубо выбранил Скобелева, тот что-то ответил, и гувернер ударил его по лицу. Взбешенный Скобелев, до тех пор мстивший только исподтишка, не стерпел унижения, плюнул немцу в лицо и ответил на удар пощечиной. Не ожидавший такой развязки, гувернер побежал жаловаться.

Лишь теперь, увидев плоды установленной им системы воспитания, Дмитрий Иванович понял ее негодность и определил сына к Дезидерию Жирарде (Girardet), державшему в Париже пансион. Жирарде был полной противоположностью своему предшественнику. Это был воспитатель мягкий, гуманный, высокообразованный, умевший и в ребенке уважать человека. Неудивительно, что он стал для Скобелева идеалом честности и благородства и после матери – самым близким человеком. Большое внимание, наряду с преподаванием положительных знаний, Жирарде уделял воспитанию нравственных качеств. По выражению одного из биографов Скобелева, он стал развивать в своем питомце «религию долга». Скобелев стал его любимым учеником. Жирарде так к нему привязался, что закрыл в Париже свой пансион и последовал за ним в Россию. Он оставался его другом и наставником, был с ним в Новгороде, Фергане, Сан-Стефано, в Ахал-Теке по окончании экспедиции и в Спасском во время приездов туда Скобелева. Он провожал своего питомца и в последний путь. Неизбежное, хотя вначале, может быть, безотчетное сравнение первого и второго воспитателей повлияло на позднейшие национальные симпатии и антипатии Скобелева, хотя, конечно, не могло быть в их формировании решающим фактором.

По словам Жирарде, Скобелев был мальчиком своевольным и живым. Друзей он не имел, только товарищей, с которыми любил играть в войну и всегда брал роль командира. Близок он был только с одним юным англичанином, который по окончании пансиона уехал в Америку. С родными и близкими часто был резок, но умел искупить свою вину лаской и тонкой лестью, выражавшей, впрочем, искренние чувства. Живя в пансионе, Скобелев проходил лицейский курс. Основными учебными дисциплинами были языки и изящные искусства. Языки Скобелев изучал с увлечением и был к ним очень способен, но музыкой не интересовался, а танцев стыдился. Считал, что упущением в его воспитании было отсутствие обучения искусству рисования. Позже, в академии, он научился неплохо чертить. Театр его занимал мало, но литературу он очень любил. Из русских поэтов больше других почитал Лермонтова, из иностранных – Гете, Байрона, Гюго, из которых на языке оригинала заучивал большие куски. К наукам, не относящимся к военному делу, был равнодушен, хотя и проявлял разносторонние способности. Не хотел учить латынь, пока не обнаружилось, что один из товарищей (Арапов) обгонит его по успехам в учебе. Этого Скобелев, с его самолюбием, допустить не мог.

Учеба у Жирарде дала Скобелеву хороший общеобразовательный фундамент и определила его высокую культуру, не часто встречавшуюся среди военных того времени. Знание языков ему очень пригодилось. Он говорил: «Каждый обогатившийся знанием языков столько раз становится культурным человеком, сколько ему удалось изучить языков». Повзрослев, он полюбил и музыку. Дальнейшим учением и самостоятельной работой он многое добавит к полученному в детстве и отрочестве. Этому будут способствовать живой ум, быстро усваивающий и впитывающий знания, хорошая память и любовь к книге. Жирарде всегда говорил, что, не стань Скобелев военным, он был бы ученым, так он жаждал знаний и так был способен.

По окончании учения у Жирарде встал вопрос о дальнейшем образовании. Родители желали, чтобы сын завершил образование в России. Хотя семейная традиция требовала определения его на военную службу, родители под влиянием общественной атмосферы 60-х гг. решили дать ему сначала высшее, университетское образование. Как люди богатые и не жалевшие средств для воспитания единственного сына, в поисках репетитора они обратились не к кому-нибудь, а к академику А.В.Никитенко, известному в свое время литератору, ученому-филологу и цензору, оставившему заметный след в истории русской литературы. В качестве репетитора Никитенко рекомендовал популярного тогда педагога Л.Н.Модзалевского, друга и единомышленника К.Д.Ушинского, отца будущего известного пушкиниста Б.Л.Модзалевского. В 1897 г. вышла из печати его мемуарная книга «Из педагогической автобиографии». В ней есть строки и о подготовке Скобелева. В «Русской Старине» было опубликовано письмо к нему его ученика. Между прочим, это Модзалевскому принадлежат знаменитые, известные многим поколениям русских и советских школьников стихи «Кончил дело – гуляй смело».

Для оценки воспитательного влияния репетитора важным является следующий факт. Во время учебы в Гейдельбергском университете Модзалевский, будучи главой русского землячества, организовал сбор денег с целью обеспечения поездки Н.И.Пирогова в Италию для лечения раненого Гарибальди. От денег Пирогов отказался, но к Гарибальди, в сопровождении Модзалевского, поехал и вылечил его раненую ногу. Вряд ли Скобелев мог об этом не знать. Несомненно также, что Модзалевский воспитывал своего ученика в духе демократических идей 60-х гг.

После занятий с Модзалевский, продолжавшихся с 1858 по 1860 г., 21 мая 1860 г. на квартире графа А.В.Адлерберга, сын которого проходил подготовку вместе с молодым Скобелевым, в присутствии нескольких профессоров и попечителя учебного округа состоялся «предварительный» экзамен. Экзамен прошел, по словам А.В.Никитенко, «с большим успехом». Решено было поступление Скобелева на математический факультет Петербургского университета.

Вступительные экзамены проходили в мае 1860 г. О некоторых обстоятельствах, сопровождавших эти экзамены, и о впечатлении, которое в те годы производил Скобелев на окружающих, можно составить представление по воспоминаниям А.Ф.Кони, известного судебного и общественного деятеля, патриарха пореформенной русской юриспруденции. «Толпа экзаменующихся в этот последний день была особенно оживлена, – вспоминал Кони много лет спустя. – Из нее вышел ко мне навстречу молодой стройный человек высокого роста, с едва пробившейся пушистой бородкой, холодными глазами стального цвета и коротко остриженной головой. На нем, по моде того времени, были широчайшие серые брюки, длинный белый жилет и черный однобортный сюртук, а на шее, тоже по моде того времени, был повязан узенький черный галстук с вышитыми на концах цветочками. Манеры его были изысканно вежливы и обличали хорошее воспитание… – Извините, – сказал он мне, – я знаю, что вы отличный знаток математики, а у меня – и он слегка покраснел – вот какая беда: я не приготовил двух последних билетов из тригонометрии, да и вообще слаб по этой части и сам себе помочь не могу. Не можете ли вы мне объяснить их?.. Я с удовольствием согласился; мы сели в сторонке за край большого стола, и я преподал моему неожиданному ученику два тревожившие его билета, повторил свое объяснение и предложил ему попробовать мне ответить. Ответ обличил его чрезвычайную понятливость… Мы расстались…» После экзамена «…вышел мой незнакомец. Его красивое лицо было радостно взволновано. Он быстро подошел ко мне и, протягивая обе руки для крепкого рукопожатия, воскликнул: – Представьте! Последний билет! Последний!!! И – весьма удовлетворительно! Как я вам благодарен! Мы, конечно, будем встречаться. – Вы ведь, без сомнения, юрист? – Нет, я иду на математический факультет по чисто математическому разряду. Но, все-таки, мы будем встречаться. Не правда ли? – Конечно, – отвечал я».

Успешно сдав остальные экзамены (тригонометрия была последней), Скобелев был принят в университет. Но учеба продолжалась недолго. Волнения среди студентов, связанные с революционным подъемом 60-х гг., побудили правительство 20 декабря 1861 г. закрыть университет, как оказалось, на целых три года. Да Скобелева и не привлекала математика и вообще гражданское поприще. Он мечтал не о студенческой тужурке, а о военном мундире и с завистью смотрел на своих сверстников, уже носивших эполеты. Мечты о военной карьере были связаны и с примером отца и деда. Не будем забывать, что в ту пору военная служба в дворянских семьях была большей частью наследственным занятием, переходившим от поколения к поколению. Будучи студентом, Скобелев просиживал свободное время не над университетскими лекциями, а над книгами по военным наукам. Поэтому закрытие университета стало для него, наверное, желанным предлогом, чтобы расстаться с гражданской жизнью и связать свою судьбу с военной службой.

22 ноября 1861 г. Скобелев поступил вольноопределяющимся в Кавалергардский полк; с 19 декабря того же года – юнкер; 8 сентября 1862 г., по сдаче экзамена на офицерский чин, – портупей-юнкер; 31 марта 1863 г. произведен в корнеты. Но дальше продолжать службу в Кавалергардском полку Скобелев не смог. Как говорится в документе из полкового архива (дело № 28 от 7 марта 1864 г.), от нескольких падений с лошади у Скобелева появились боли в груди, которые усиливались при ношении кирасы, почему полковой лекарь рекомендовал «переменить род службы и поступить в легкую кавалерию». 19 марта 1864 г. Скобелев был переведен в Гродненский полк, не такой блестящий, как Кавалергардский, но тоже гвардейский, лейб-гусарский, тот самый, в четвертом эскадроне которого в 1838 г. служил другой корнет – М.Ю.Лермонтов. Получив отпуск и направляясь в полк, Скобелев по дороге примкнул к Преображенскому полку, преследовавшему один из польских повстанческих отрядов, и с ним остался на весь отпуск. В боях с повстанцами он получил свое боевое крещение. Уже эти первые шаги обнаружили те качества, которым Скобелев был обязан своей блестящей карьерой: военный талант и личная храбрость, сочетавшаяся с великодушием к побежденным. За участие в этой кампании он получил и первую награду – орден св. Анны IV степени с надписью «За храбрость».

Над смыслом польского национального движения Скобелев тогда не задумывался, общественные вопросы его в ту пору не занимали, интерес к ним придет позже. Это был просто честолюбивый, с юношески воинственными наклонностями молодой человек, мечтавший о войне, подвигах и славе. Но после польского восстания он не мог найти применения своей жажде боевой деятельности. Россия в это время не вела войн. На Западе в 1864 г. шла только одна война – Пруссии против Дании, точнее, австро-прусско-датская. Скобелев испросил заграничный отпуск, но на войну опоздал. Однако он изучил театр военных действий и новинки военной техники. Его особенно интересовало действие новых игольчатых ружей, которые, как ожидалось, должны были произвести переворот в тактике. 30 августа он был произведен в поручики.

Жизнь, которую вел молодой гродненский гусар, была типичной для жизни тогдашней военной молодежи. Скобелев при его азартности даже выделялся из общей среды. В это время он много кутил. Попойки сопровождались разного рода выходками ради сильных ощущений. Однажды Скобелев выпрыгнул из окна второго этажа, но как-то остался жив и даже не покалечился. В другой раз его товарищ Вейс на пари со Скобелевым верхом в походной форме взялся переплыть Вислу во время ледохода. Когда он миновал середину, в реку бросился и Скобелев, «con amore», без пари. «Хотя пари проиграл, но первенства не дал – в этом весь Скобелев», – замечает современник. С тем же Вейсом он затеял в лесу верхом очень опасную игру в пятнашки. Преследуя Скобелева, Вейс на полном скаку ударился о дерево ногой и раздробил ее. Опасались за его жизнь. Он выжил, но на всю жизнь остался инвалидом. В Варшаве Скобелев увлекался преодолением на коне барьеров сумасшедшей высоты, и каких: не легких, сбиваемых копытами коня, а толстых, сплошных, глухих. При неудачном прыжке через такое препятствие и всадник и конь вполне могли свернуть себе шею. В Туркестане, куда скоро попадет Скобелев, между молодыми офицерами была распространена игра в кукушку. В темном сарае один подавал голос, «кукукал», а другой стрелял на звук. Промахнувшийся платил штраф, если же промаха не было, то «кукушка» платилась раной или жизнью.

В отношениях с товарищами Скобелев вел себя как член военной семьи, какой был в те времена полк. Но есть свидетельства, что характер его был тогда довольно неприятный, заносчивый. Многие порицали его честолюбие, стремление выделиться, быть популярным. Однако, по рассказам современников, Скобелев умел этого достигать. Офицер-кавалергард Н.Н.Врангель, сблизившийся со Скобелевым в эти молодые для обоих годы и оставшийся близким к нему и в дальнейшем, вспоминал о времени службы Скобелева в Гродненском полку: «Скобелеву было тогда лет двадцать. Он не был тогда ни богат, ни красив (и богатым, и красивым он стал только впоследствии), ни родовит, пороха еще не нюхал – словом, ничем из большинства офицеров полка не выделялся. Но странное дело. Не прошло и полгода, все заговорили о нем как о герое даже не будущем, а уже настоящем. Как он этого добился, уже не знаю, но знаю, что причин к этому тогда еще никаких не было. Самолюбие у него было необычайное и «хотеть» он умел, а стать великим было его мечтой чуть ли не с детства. Быть популярным было для него насущной потребностью, и все его усилия были направлены к этому. Мы часто трунили над этой его слабостью. Достаточно было ему намекнуть, что кто-то им не восхищается, его недолюбливает, и Скобелев уже лезет из кожи, чтобы так или иначе строптивого покорить – ив конце концов покорял».

Привычки Скобелева сложились в юности и в начале службы и остались неизменными. Он был чистоплотен, но при этом и брезглив, даже привередлив. Употреблял духи. Немного играл на рояле, подпевая небольшим приятным баритоном. В его репертуаре были, между прочим, песни многих европейских и азиатских народов, каждую из которых он исполнял на языке оригинала. В карты не играл и запрещал их подчиненным. Из напитков предпочитал легкие кавказские вина, больше всего любил шампанское. Водку и другие крепкие напитки не пил. Все мемуаристы подтверждают, что много читал.

При всем увлечении Скобелева соблазнами описанной выше жизни, уже в бытность его в Гродненском полку он отдавал много времени самостоятельному изучению военных наук, выделяя из них стратегию и военную историю. В напечатанной в 1898 г., после смерти Скобелева, истории полка ее автор, офицер того же полка Ю.Елец, собравший все материалы о пребывании Скобелева в этом полку, «честь и славу которого он составляет», писал: «Вне службы Михаил Дмитриевич часто предавался своему любимому занятию военной историей. Это не было поверхностное чтение, а обстоятельное изучение предмета с циркулем в одной и карандашом в другой руке, с планами, занимавшими часто полкомнаты, над которыми по целым дням на полу пролеживал молодой Скобелев, запираясь на ключ от мешавших ему товарищей». Как офицера расторопного и знающего языки, дипломатическая канцелярия наместника не раз посылала его с поручениями в Париж, Берлин, Вену, Дрезден, Торн. Вообще «…в полковых воспоминаниях он остался истым джентльменом и лихим кавалерийским офицером».

Мы располагаем несколькими описаниями внешности молодого Скобелева, сделанными современниками. Вот наиболее полное. «Это был высокий, стройный, плотно сложенный молодец. Настаиваю на слове плотный, отнюдь не худощавый, как говорят некоторые, а крепко сложенный человек (в этом пункте есть разногласия, другие мемуаристы утверждают, что Скобелев был жидковатого сложения. – В.М.). Черты лица его были правильны, но грубоваты; прекрасный лоб, но нос несколько мясистый; глаза светло-серые, пожалуй бесцветные, немного выпуклые; при светлых волосах цвет лица сероватый; в лице не было красок юности, – ее свежести, ее очарования, отсутствие которых как-то шло вразрез с очевидной молодостью лица, едва покрытого растительностью. Спешу, впрочем, оговориться, что я никогда не видел Скобелева ни смеющимся, ни даже улыбающимся, пожалуй, даже веселым… Впоследствии, когда Скобелев возмужал и отпустил себе великолепные светлые бакенбарды, он удивительно похорошел. Но в юности это был далеко не тот тридцатишестилетний красавец с пышной, светлой бородой…» Описание, как видим, совпадает с краткой характеристикой Врангеля, но несколько расходится с описанием Кони. Впрочем, последнее относится ко времени, когда Скобелев был еще отроком.

В 1866 г. Скобелев решил поступить в Николаевскую Академию Генерального штаба. Это решение было продиктовано присущей ему жаждой знаний, но немалую роль сыграли, конечно, и соображения карьеры. При поступлении подготовка его была признана блестящей, способности – отличными. Но учеба Скобелева несколько разочаровала начальство и преподавателей. По их мнению, Скобелев не был достаточно старательным и показывал знания худшие, чем мог бы, отчего он приобрел репутацию способного, но ленивого. В действительности Скобелев работал очень много, но, как это часто бывает с незаурядными людьми, тяготился учебной рутиной и имел собственное мнение о том, что ему нужно и чего не нужно. Свое свободное время он отдавал чтению и проработке интересовавших его военно-научных книг, отдавая предпочтение вопросам стратегии и ее воплощению полководцами разных стран в минувших войнах. Нередко он составлял по прочитанному записку, нечто в роде доклада, посвященного походам Наполеона или какому-нибудь событию из русской военной истории, и читал его товарищам по учебе. Такие чтения вызывали у них живой интерес и бурные дискуссии. Но начальству эта работа оставалась неизвестной, и оно по-прежнему считало, что Скобелев ничего не делает. Сложившееся о Скобелеве мнение не изменило и появление в «Военном сборнике» его первого печатного труда – статьи «О военных учреждениях Франции». Профессору военной истории А.Витмеру Скобелев признался, что хочет совсем бросить академию. Витмеру удалось его отговорить, но к учебе Скобелев оставался равнодушен. Он оживлялся и показывал свои настоящие способности, лишь когда дело касалось его любимых дисциплин. Получив учебное задание, в котором предлагалось найти способ прикрыть Аугсбург от наступления с севера, он изучил карту Баварии и пришел к выводу, что это невозможно и что единственный выход – наступление. Свой вывод он обосновывал с такой убедительностью и увлеченностью, что захватил всех присутствовавших. «Упоминаю об этом случае потому, – вспоминал Витмер в 1908 г., – что он ярко рисует, как Скобелев неохотно укладывал себя в готовые рамки, каким могучим духом инициативы он проникнут был просто по своей натуре: живой, деятельной, смелой, и как это свойство своей натуры он выказывал даже среди скучных учебных занятий».

Выпускные экзамены, проходившие летом 1868 г., Скобелев сдал довольно посредственно и лишь в своей любимой области поразил профессоров. Ему достался вопрос о Рымникском сражении. Витмер считал его неинтересным с точки зрения военного искусства, но изложение Скобелева было таким захватывающе увлекательным, что сосед Витмера по экзаменационной комиссии, толкнув его в бок, шепнул: «Это профессорская лекция», на что Витмер отвечал: «И профессора талантливого! Думаю, это не будет преувеличением, – продолжал Витмер, – если скажу, что хотя в академии я не раз слышал от офицеров прекрасные ответы на экзаменах, но такого талантливого, увлекательного изложения положительно не слыхал. Видно было, что бой, самый механизм его, его поэзия близки сердцу молодого воина, будущего героя».

Вот оценки, полученные Скобелевым на выпускных экзаменах (по 12-балльной системе), извлеченные из академического архива (каждый член комиссии ставил свой балл).

Тактика – 10,7

Стратегия – 12

Военная история – 12

Военная администрация – 9

Военная статистика – 8

Геодезия – 6,5

Съемка – 8

Русский язык – 11

Артиллерия – 9

Фортификация – 11

Иностранные языки – 12

Политическая история – 10

Получив не лучшие оценки по ряду дисциплин, по предметам военного искусства Скобелев был в числе лучших, а по военной истории – первым во всем выпуске, не говоря уже о том, что по предметам высшего образования, характеризующим культуру выпускника, был одним из первых.

Тем не менее совокупность полученных оценок давала право на окончание академии лишь по второму разряду.

После экзаменов по теории следовали практические испытания в поле. Тут-то Скобелеву, который всегда стремился к практическому воплощению теоретических знаний, представился, наконец, случай показать, на что он способен, и одним махом исправить свои академические дела. Съемки и рекогносцировки происходили в Северо-Западном крае. Скобелеву было задано отыскать наиболее удобный путь для переправы кавалерийского отряда через Неман. Для этого требовалось произвести рекогносцировку почти всего протяжения реки. Скобелев же все отведенное ему время провел на одном пункте, не трогаясь с места. Когда явилась проверочная комиссия, в числе членов которой был профессор Г.А.Леер, Скобелев, не пускаясь в объяснения, вскочил на коня, подстегнул его плетью и, бросившись прямо с места в Неман, переплыл его в оба конца. При виде такой находчивости и решительности Леер пришел в восторг и тут же настоял на причислении Скобелева к Генеральному штабу.

В связи с этим важным в жизни Скобелева событием следует сделать некоторые пояснения. Генрих Антонович Леер, генерал и несколько позже начальник академии, был крупным теоретиком, законодателем академической науки. Он вел курс стратегии, которая, по его определению, является синтезом всего военного дела, его обобщением и философией. Он был воспитателем нескольких поколений русских военных, многие из них поминали его добрым словом, отмечая, что идеи и курс этого маститого ученого были на высоте требований своего времени, и воздавая должное его заслугам в подготовке квалифицированных кадров для русской армии. Что же касается зачисления в офицерский корпус Генерального штаба, то этот институт составлял одну из особенностей русской армии. Офицеры, причисленные к Генеральному штабу, носили особую форму одежды и пользовались правом на ускоренное чинопроизводство. Принадлежность к Генеральному штабу открывала путь не только к военной карьере, но и к дипломатическому поприщу и по некоторым другим гражданским ведомствам. Понятно, что попасть в офицерский корпус Генерального штаба стремились многие. Хотя к нему причислялись офицеры только из окончивших академию по первому разряду, Скобелев, который окончил ее по второму разряду, получил эту привилегию благодаря своей удаче. Что же касается сомнений в обоснованности решения комиссии, то военный человек, наверное, сразу понял Леера и других членов комиссии. На военной службе ценится умение не рассуждать, даже умно, а действовать: быстро взвешивать обстановку, решаться, достигать. Эти качества и продемонстрировал Скобелев. Он доказал возможность переправы не словом, а делом. И при этом еще показал свою смелость и физическую выносливость. Скобелев переплыл Неман дважды. Какое доказательство возможности переправы могло быть более убедительным?

В Военно-историческом архиве хранится важный документ, характеризующий службу и учебу Скобелева в академии. Это – послужной список Скобелева. Я приведу его полностью, не только для характеристики Скобелева, но и как любопытный памятник эпохи и как образец военного делопроизводства того времени. Форма для ясности немного упрощена.

Документ дает исчерпывающие сведения о службе Скобелева, об имущественном положении родителей и о на значении на службу после окончания академии.

Учение можно было считать законченным. Начиналась служба.